На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Праязык

Дм. Добров • 23 авшуста 2016 г.
идол

Праязык можно определить как язык-предок существующих языков или как первый язык людей, но они очевидным образом не будут иметь между собой почти ничего общего — общность возможна только в основополагающем строе предложения. Поскольку строй этот одинаков во всех известных языках, то можно допустить, что таковым он был у людей всегда и везде, с самого начала.

Чтобы исследовать, как возник праязык и каким он был, нужно хотя бы приблизительно представлять себе, что такое язык вообще, но представление это в современной лингвистике и даже философии отсутствует, даже приблизительное отсутствует. Например, можно встретить следующие утверждения:

Язык – сложная знаковая система, естественно или искусственно созданная и соотносящая понятийное содержание и типовое звучание (написание).

Знаковая система – это система однообразно интерпретируемых и трактуемых сообщений/сигналов, которыми можно обмениваться в процессе общения.

Сигнал – код (символ, знак), созданный и переданный в пространство (по каналу связи) одной системой, либо возникший в процессе взаимодействия нескольких систем.

Если определить сигнал как кодированную (значимую) последовательность символов, т.е. информацию, то язык будет отнюдь не «знаковой системой», а информационной, системой обмена информацией (теорией). Обмен символами и обмен информацией как кодированными последовательностями символов — это принципиально разные вещи. Кроме того, если обмен символами (знаками) может идти и на рефлексном уровне, животном, «инстинктивном», то обмен информацией всегда имеет теоретическую основу — иначе он просто невозможен.

Общение людей отличается от общения животных тем, что люди обмениваются отнюдь не простейшими сигналами, а информацией, кодированными последовательностями символов, причем логические основания этой кодировки укладываются не в одну, а в две теории. Первая теория (морфология) вводит связь символов в слова, а вторая (синтаксис) увязывает слова в предложения — новые кодированные последовательности, но уже не символов, как в первом случае, а определенных их последовательностей, слов.

Особое внимание следует обратить на то, что сигнальная система животных просто в принципе не может лежать в основе сигнальной системы человека (речи, с точки зрения физиологии), ибо общение животных не укладывается ни в единую в теорию, а теория, в свою очередь, не может развиваться на основании рефлексов. Теория — это плод разума, а не рефлекса.

Морфология и синтаксис являются формальными теориями — теориями математической строгости, которые порождают однозначные в математическом смысле формы и формулы (иначе бы мы не понимали утверждений друг друга и смысла слов). Стало быть, естественное развитие языка у человека следует считать невозможным просто в принципе: математика — это отнюдь не естественная наука вроде химии и биологии.

С современной точки зрения на природу и человека,  вопрос о происхождении праязыка как первичного средства обмена информацией следует признать неразрешимым принципиально. Естественным путем он возникнуть не мог, это исключено, а неестественное его развитие отрицает современная псевдонаучная идеология, часто называемая дарвинизмом.

К сожалению, вопрос о происхождении праязыка не имеет смысла не только с точки зрения дарвинизма-энгельсизма, но и с точки зрения физиологии: каким же образом человеческий организм мог бы развить в себе или получить иным образом сигнальную систему, основанную на формальных теоретических построениях? Разве формальные теории возникают естественным путем, без участия разума? Почему в основании рефлексов речи лежит формальная теория обмена информацией? Как это вообще возможно?

Если вслед за дарвинистами-энгельсистами предположить, что праязык под каким-либо воздействием, естественным или нет, возник у некоего обезьяноподобного существа, которое еще не могло произносить членораздельных звуков в связи с анатомическим строением лицевого отдела его черепа и гортани, то в исходном состоянии вместо сказуемого в предложении следует числить рефлекс, условный или безусловный. Тогда получится, что связь между подлежащим и дополнением будет не функциональной, как в грамматическом предложении, а ассоциативной, более чувственной, чем логической. Подлежащее в данном случае всегда будет субъектом, которому принадлежит рефлекс, а дополнение — определенным объектом, видимым или ощутимым, в т.ч. действием. И разумеется, не будет грамматического времени сказуемого, ибо, во-первых, рефлекс может существовать исключительно в настоящем времени, а во-вторых, время есть величина теоретическая (область определения физических процессов), т.е. недоступная рефлексному самосознанию. Подробнее о времени будет чуть ниже.

Описанная сигнальная система животных является одновременно системой их мышления, точнее говоря — сознательной коррекции рефлексной деятельности (в отличие от логической коррекции у человека, теоретической). На деле выглядит она, например, следующим образом:

В это время Снамука заметил впереди лису. Она уходила от нас по тропе и, видимо, торопилась добраться до материка, пока еще огонь не вышел из косы. Однако расчет ее не оправдался. Тут были особенно густые травянистые заросли. Как только пал достиг их, сразу взвилось длинное пламя. Вместе с жаром кверху взлетела горящая ветошь, которую забросило в нашу сторону, и тотчас зажгло траву на косе сразу в нескольких местах. Путь лисе был отрезан. Тогда она бросилась к морю в надежде обойти пал по намывной полосе прибоя, но здесь уже стоял удехеец Дюллюнга. Словно сговорившись, мы втроем рассыпались в цепь по всей ширине косы. Заметив наш маневр, лисица побежала влево к озерку с намерением переплыть на другую его сторону, но в это время к берегу подошел Чжан-Бао с собакой. Последняя, увидев лису, бросилась в воду и поплыла к ней навстречу. Таким образом лисица оказалась окруженной со всех четырех сторон. Тогда она вновь вышла на косу. Теперь перед ней была дилемма: или она должна была бежать через огонь и опалить свой пушистый мех, или броситься навстречу охотникам с малым числом шансов уцелеть под обстрелом из трех ружей. Лиса стала метаться, потом вдруг решилась: она быстро погрузилась в воду так, что оставила на поверхности ее только нос, глаза и уши. Собака была от нее уже в нескольких шагах. Тогда, нимало не медля, лиса вылезла вновь на косу и, не отряхиваясь, бросилась к палу, где огонь был слабее. Выбрав момент, она прыгнула через пламя. Я хорошо видел ее, потому что по ту сторону начинался подъем, лишенный растительности. Отбежав от пала шагов двадцать, лиса встряхнулась, оглянулась в нашу сторону и, увидев, что собака выходит из воды на берег, пустилась наутек. Еще мгновение, и она скрылась в чаще леса.


В.К. Арсеньев. В горах Сихотэ-Алиня. Издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая Гвардия», 1937, стр. 166.

Данная сигнально-мыслительная система у животных не развивается, ибо для развития ее требуется ввести в ее состав теоретические понятия — в первую очередь, как уже сказано, время. Далее потребуется теоретическое понятие функция (отображение объекта одного класса на объект иного), а также, как уже сказано, развитая теория информации, т.е. принципиальной возможности кодирования символов для получения информационных образов. Вопрос, собственно, не в том, возможно ли это, а в том, откуда все это могло бы взяться в головах самца обезьяны и оной же самки?

К сожалению, даже более или менее разумные поклонники дарвинизма-энгельсизма, коли есть такие, никогда не задавали себе подобных вопросов, ибо в головушках их забубенных просто не укладывается тот простейший факт, что язык не может существовать вне совершенно определенных теоретических положений. Отсюда имеем в основе мировоззрения современных людей дегенеративное лженаучное учение, которое среднестатистический человек считает украшением современной науки.

Очевидно, что в основании грамматического предложения лежит функция (сказуемое), но и в основании человеческого мышления лежит она же — логический вывод с получением следствия, или значения функции, с формальной точки зрения. Иначе говоря, язык принципиально невозможен вне мышления. Вместе с тем, мышление как способность к логическому выводу может появиться мгновенно (развиваться здесь просто нечему, нужен лишь безусловный «рефлекс времени»), а для успешного овладения речью потребуются сотни тысяч лет, если не миллионы, в течение которых будет развиваться лицевой отдел черепа и гортань, необходимые для произнесения членораздельных звуков (животные не могут произносить членораздельные звуки, да и вообще звуки они могут произносить только в состоянии возбуждения, в качестве рефлексного ответа на то или иное влияние среды). Это развитие лицевого отдела черепа мы и наблюдаем на ископаемых человеческих черепах.

Слова праязыка должны были быть односложны и даже состоять из одного звука, так как изначально человек физически не был приспособлен к произношению членораздельных звуков. Чтобы у человека развились нынешние гортань и челюстной отдел черепа, человек должен был упражняться в речи, а для упражнения требовался язык, предполагающий соединение звуков в слова и членораздельное произношение. Да, но если на развитие у человека современной гортани, позволяющей произносить членораздельные звуки, и челюстного отдела черепа мы положим по порядку величины сотни тысяч лет — как минимум сотни тысяч, если не миллионы, то соотнести столь протяженное время с развитием и жизнью единого праэтноса будет просто невозможно. Дело в том, что в историческое время этнические процессы от начала до полного их завершения длятся на два порядка меньше, т.е. занимают максимум тысячи лет, а не сотни тысяч. Попросту говоря, даже если и был праязык, «вавилонский», то разделение народов и, соответственно, языков произошло раньше, чем могла бы сложиться членораздельная фонетика этого языка, полноценная в современном смысле.

С учетом сказанного мы можем предполагать только единый первородный синтаксис, ибо каждый известный нам язык построен по единому принципу: единицей логичного высказывания в нем является предложение как множество слов, подчиненных сказуемому. Несомненно, праязык как теория обмена информацией тоже, как и любой нынешний язык, имел предложение со сказуемым, в которое входили также подлежащее и дополнение, обозначающие субъект действия и объект. Это обязательная тройка, так как за отсутствием в предложении подлежащего или дополнения нельзя добиться однозначного в математическом смысле высказывания, обмена информацией, а проще говоря, за отсутствием подлежащего или дополнения люди бы просто не понимали смысла высказывания однозначно, т.е. не понимали бы друг друга. В связи же с постепенным развитием фонетики мы должны заключить, что первичным формальным критерием, позволяющим различать подлежащее, дополнение и сказуемое, был порядок слов, ибо флексии требуют развитой фонетики.

Что же касается конкретного порядка слов в первородном предложении, то установить его доказательно едва ли возможно: теоретически он мог быть любым, но, конечно, строго-настрого определенным. Вообще, это вопрос аксиоматики.

Вероятно, в первородном предложении сказуемое еще не было главным членом — главной была вся тройка, подлежащее, сказуемое и дополнение, «законченная мысль», как выразился один ученый эллин в бесплодной попытке определить предложение. И самые первые предложения, разумеется, состояли всего лишь из трех звуков…

Сказуемое, впрочем, уже должно было делиться по временам в праязыке, поскольку иначе не было бы и однозначного высказывания, обмена информацией, именно человеческого языка. В таком случае этот наиболее развитый член предложения воспринимался бы людьми как главный, наиболее трудный и важный, в том числе — по смыслу, откуда можно допустить, что сказуемое в первородном предложении занимало первое место. А впрочем, почему бы и не последнее?

Далее же, вторым ходом, должно было начаться развитие группы подлежащего или дополнения — например, в развитии группы дополнения могло появиться предложное управление или падежные флексии. Скажем, синтаксическая разница между предложениями Я срубил дерево и Я пошел к дороге заключается в том, что дорога во втором предложении не является объектом действия, а выразить это формально можно только дополнительным звуком — предлогом или падежным окончанием (а также, конечно, их совокупностью). При этом в праязыке едва ли возможны были неоднозначные конструкции вроде Я пошел дорога, поскольку это не позволяло бы людям правильно понимать друг друга, не составляло бы обмена информацией, именно человеческого языка.

К сожалению, последовательно описать процесс развития синтаксиса едва ли возможно на логичных основаниях. Например, развитие в первородном предложении отношений и операций (предикатов) могло идти одновременно — скажем, падежных отношений и причастий. Вместе с тем, можно утверждать, что все современные основания синтаксической теории любого языка уже присутствовали в праязыке, поскольку существует единая синтаксическая основа предложений всех известных нам языков.

Так откуда же у человека появилось понятие о предложении, определение которому ученые не могут дать по сей день? Что это было? К сожалению, это одна из чудовищных загадок «эволюции»: даже самый примитивный язык в основе своей является очень сложной теорией обмена информацией, которую, как это ни поразительно, человек постигает в детстве на уровне исключительно рефлексном (в зрелом возрасте возможно и разумное постижение иного языка, но постичь его столь же хорошо, как родной, мало кому удается).

Если бы язык представлял собой условный рефлекс, как некогда полагали дарвинисты-энгельсисты, то ему можно бы было выучить и обезьяну. Да, дарвинисты-энгельсисты с ослиным упрямством занимаются этим по сей день, попутно слагая ученые легенды об одаренных обезьянах, которые уже объясняются на языке глухонемых, но это наглая ложь или, в лучшем случае, самообман. Вспомните, каков мир, в котором мы живем: если бы и правда появилась обезьяна, способная объясняться с человеком, то она бы не сходила с телевизионных экранов по всему миру, у нее появилась бы страничка в социальной сети или собственный сайт. Около миллиарда людей знали бы не только священное имя ее, но и ее предпочтения в еде, а также все прочее. Популярность ее, можно не сомневаться, намного превысила бы популярность даже самого великого футболиста и даже певца, не говоря уж о политиках, которые на фоне столь разумной обезьяны смотрелись бы весьма бледно. Нетрудно представить себе и заголовки газет: «Бубу назвал "британских ученых" безграмотными болванами!», «Бубу решительно выступил против либерального валютного регулирования!»

Общение человека с обезьяной или вообще животным принципиально возможно только в той логической области, где пересекаются значения грамматического предложения, построенного по формуле Субъект — сказуемое — объект, и помянутой выше животной сигнально-мыслительной схемы Я — мой рефлекс — объект (в т.ч. действие). Иначе говоря, можно будет зафиксировать общность отношения человека и обезьяны к тому или иному объекту — например, можно будет установить точно, что обезьяна любит жрать. Никакого прогресса здесь не будет просто в принципе, разве что объект разовьется в представлении обезьяны до уровня класса этого объекта. Но даже в данном случае «общение» сведется к обмену сигналами, фиксирующими окружающую обстановку в настоящем времени. Именно таким образом происходит общение человека, например, с собакой. Развивать же это общение принципиально можно только одним способом — через закрепление в сознании собаки понятий времени, например день и ночь. Если удастся их закрепить, то собака, возможно, способна будет отнести предложение Ночью пойдем гулять к будущему, к грядущей ночи. «Думать», впрочем, она не начнет, но упорное развитие данного ощущения, возможно, даст тот или иной результат — особенно если производить эксперимент на группе особей в поколениях и веках.

Стало быть, появление праязыка сводится к появлению у человека некоторой системы безусловных рефлексов теоретического характера, в частности — к восприятию времени как области определения физических процессов. Последний термин ясен будет, вероятно, не всем, ибо понятие время является исключительно теоретической величиной, гипотетической, не имеющей практического наполнения. Например, один оборот Земли вокруг своей оси у нас называется день, а оборот ее вокруг Солнца — год. Точнее говоря, образцовому физическому процессу мы в данном случае ставим в соответствие гипотетическую величину, называемую время. Что же касается физического смысла, то он немыслим вне математики, просто не существует. Так, скорость движения физических тел — это производная их координаты по времени. Чтобы найти эту производную, нужно приращение функции движения, координаты, например 5 км, поделить на приращение аргумента функции движения, например 1 час, что даст скорость 5 км/ч. Гипотетической же величиной время является потому, что никакого действительного отображения часов на километры не происходит, из часов километры не получаются в результате действия — это вымысел, математическая абстракция, функциональное соответствие. И если в понимании такого рода вещей сложности испытывают даже отдельные современные люди, даже ученые-идеологи вроде дарвинистов-энгельсистов, то каким же образом их вдруг уяснили самец обезьяны и оная же самка, развивавшиеся вполне естественно, без малейшего постороннего влияния? Увы, дарвинистов-энгельсистов спрашивать об этом бесполезно: они не в курсе.

Говоря о появлении праязыка, следует также помнить, что новые языки появляются в мире по сей день, причем появляется не словарный состав, имеющийся уже в избытке, а синтаксис. Отличным примером этому является современный русский язык, который, почти полностью сохранив словарный состав древнерусского языка, обладает уже новым синтаксисом, совершенно иным даже принципиально (синтаксис древнерусского языка очень похож на синтаксис современного английского, до буквальных совпадений часто доходит). Иначе говоря, для развития языка в наше время не требуются никакие особые или дополнительные условия, кроме существующих. При этом причина его развития и даже механизм остаются неизвестными. Понятно, конечно, что язык создается народом,— непонятно другое: каким образом люди, не имеющие не только общего научного руководства и часто даже образования, но и общения по теме, способны оказываются к созданию весьма сложной формальной теории обмена информацией? И поразительно, что в данной теории нет ошибок: мы понимаем друг друга без проблем, т.е. формы и формулы данной теории однозначны в математическом смысле. Если же создают эту теорию не люди, то кто именно? Неужели некий высший разум, наличие которого мы устанавливаем по его несомненным проявлениям? Подобным образом, кстати, мы устанавливаем наличие любого явления природы, например ветра или электрического тока, которое само по себе тоже невидимо, а открыто нам исключительно в его проявлениях. Иначе говоря, предполагаемый высший разум есть некая функция, дающая значения на множестве людей. Впрочем, если отвлечься от человеческих рефлексов, животной природы человеческой, то стоит ли делить разум на высший и низший?

Дарвинисты-энгельсисты вольно или невольно оценивают язык как набор слов, отчего главной чертой близости языков является для них сходство в словарном составе. Подход их, конечно, абсурден в самой основе своей, отчего абсурден и результат — необъясним с их же точки зрения, «эволюционной». Некоторое изменение произношения слов в поколениях и веках объяснить нетрудно даже в рамках одного этноса и одного языка; в пример можно поставить тот же английский язык с его заметными фонетическими изменениями, вызванными, вероятно, влиянием французского языка по преимуществу, но почему же возникает новый синтаксис? Значит ли это, что старый синтаксис был плох? Допустим, но кто же именно это определяет и, главное, на каких основаниях? В чем заключается «эволюционная» необходимость рождения нового синтаксиса, по сути — нового языка?

Если попытаться уподобить «эволюцию» языков знаменитой «эволюции» животных видов, то мы привычно упремся в тупик. Например, современный русский язык никоим образом не выводится из древнерусского, хотя и сохраняет словарный его состав и даже некоторые грамматические отношения, например падежи отчасти. Эти языки просто разные — устроены на различных логических основаниях, вообще никак не связанных друг с другом. И вообще ужас — «переходных форм» «эволюционирующего» языка тоже не наблюдается, т.е. тоже налицо «квантовая эволюция», растянутая, впрочем, на несколько столетий (синтаксические формулы древнерусского языка изредка встречаются даже в девятнадцатом веке).

Повторим, причина развития нового русского языка нам не известна и едва ли может быть выведена на основаниях логики, в частности — сравнительной грамматики, но развитие его — это несомненная «эволюция», именно в том смысле, который вкладывают в данное слово дарвинисты-энгельсисты,— это рождение в популяции нового признака особей под давлением каких-то природных обстоятельств или сил. И если мы сочтем данный процесс примером классической «эволюции», то вынуждены будем признать, что и в прочих случаях происходит оная под воздействием на популяцию некоего теоретического разума, обладающего, стало быть, средствами для материального воздействия на природу…

Да, но если в наши дни новые языки возникают под очевидным воздействием некоего теоретического разума, то почему бы не предположить, что и праязык возник под тем же самым «эволюционным» воздействием? Человек каким-то образом стал разумен, т.е. приобрел способность к логическому выводу, получению значения функции, но вместе с тем приобрел способность и к обмену информацией на теоретических основаниях, которых он не понимал и не мог понять в связи с отсутствием развитой науки в первобытном обществе. Любопытно при этом, что физиологический механизм обретения человеком разума столь же загадочен, как механизм образования нового языка. Да, на уровне схематическом это понятно, разница между мышлением человека и животного показана выше, но именно физиологический механизм остается в полном тумане… Каким же образом сложную формальную теорию можно вложить человеку в голову на безусловном рефлексном уровне? Где записаны хотя бы основные положения этой теории и в каком виде они представлены? В цифровом?

Дарвинисты-энгельсисты полагают, что мыслительная система человека естественным образом развилась из сигнально-мыслительной животных, отчего и учат обезьян общаться с человеком, пытаясь подтвердить свои дикие заблуждения опытом, но исходная их посылка очевидным образом не соответствует действительности. Дело в том, что у человека в неприкосновенности сохраняется сигнально-мыслительная система животных, выражаемая, напомним, формулой Я — мой рефлекс — объект, т.е. мыслительная система человека, выражаемая, напомним,  формулой Субъект — сказуемое — объект, возникла на какой-то иной основе. Ну, не было у человека преобразования животной сигнально-мыслительной системы, раз уж она сохранилась в неприкосновенности. Ни единый дарвинист-энгельсист почему-то понять не способен, что исходная посылка и следствие, полученное из нее путем функционального ее преобразования, не могут существовать одновременно — увы, это болезнь, шизофренического типа мышление. Таким вот образом, к сожалению, современным людям навязывают не только лженаучные теории, но и патологические, выдавая их за научные.

Дарвинистам-энгельсистам, ясное дело, представляется, что между человеком и животным разница несущественна, но на деле-то между приведенными двумя формулами мышления лежит бездна. Первая формула отражает лишь рефлексную работу сознания, сознательную коррекцию рефлексной деятельности, возможную только в случае того или иного раздражения, что, повторим, присуще и человеку, а вторая — уже свободное теоретическое мышление, освобожденное от рефлексной зависимости, посредством которого, конечно, тоже можно корректировать рефлексную деятельность, но человеку это доступно лишь в идеале, а на деле — еще не вполне (людей, которые способны подчинять свои животные страсти рассудку, называют святыми). Отсюда нетрудно допустить, что формирование человека еще не завершено… Образно говоря, шестой божественный день творения еще не закончился.

Человек умелый (Homo habilis)

На сегодняшний день следовало бы признать, что мы не знаем, как произошел род люди, а воспеваемая дарвинистами-энгельсистами на каждом углу «эволюция» человека заключается, главным образом, в изменении у людей от вида к виду гортани и лицевого отдела черепа, по преимуществу — челюстного, что связано исключительно с речью, с совершенствуемой способностью произносить членораздельные звуки, к чему ни единое животное, повторим, не способно. Что же касается генетического сходства человека и шимпанзе, даже и внешнего сходства человека умелого (Homo habilis) с обезьяной, то и нервная система их схожа, в том числе с системой собаки, но разве же генетическое сходство с обезьяной указывает на происхождение человека «от обезьяны»? Да, отнюдь не все дарвинисты-энгельсисты столь отчаянно глупы или безумны, что полагают одновременное существование причины и следствия, а потому некоторые утверждают лишь гипотетического «общего предка» человека и обезьяны. Нет, это тоже невозможная вещь — если, конечно, смотреть на развитие природы «эволюционно».

Шимпанзе

Поскольку безусловные рефлексы являются врожденными и присущими всему биологическому виду, то образование или зарождение их следует отнести к предку человека, т.е., по меньшей мере, к предку биологического рода люди, все представители которого, несомненно, уже были разумны и, значит, обладали способностью к речи. Это значит, что у человека и обезьяны просто в принципе не могло быть общего предка, что бы нам ни внушали на сей счет даже особо изощренные дарвинисты-энгельсисты. Они, безусловно, ошибаются — если, конечно, взглянуть на вещи «эволюционно», а не шизофренически, как у них принято.

Нетрудно также предположить, что мышление человека по формуле Субъект — сказуемое — объект физиологически сформировалось вовсе не за единовременное преобразование нервной системы, т.е. была некоторая наследственная цепочка. Развиваться естественным путем, самопроизвольно, этот признак не мог, поскольку с субъективной точки зрения он элементарен, неразложим, и развивать его по ступенькам сам человек просто не мог, но на уровне нервной системы его работа должна была формироваться под помянутым выше внешним воздействием, вероятно, через несколько переходных типов. Иначе говоря, у человека, был не один предок, по всей видимости, а некоторая их последовательность, в сознании которых по «эволюционным» ступенькам и сформировалась человеческая система мышления при сохранении базовой, присущей и животным. И это тем более не позволяет числить у человека и обезьяны гипотетического «единого предка» — до тех пор, по крайней мере, пока дарвинисты-энгельсисты наконец-то не выучат обезьяну говорить (были и такие безумные попытки — воспитывали детенышей обезьян в семье с детьми, полагая, что они тоже заговорят).

В связи со сказанным можно предположить, что праязык был не только у человека, но и у некоторого его предка. Принцип же мышления данного предка мог укладываться, например, в ассоциативную формулу Субъект — ассоциация — объект. Под ассоциацией в данном случае понимается чувство, ощущение, интуиция, но не рефлекс. Если при этом у предка человека сохранялась сознательная коррекция рефлексной деятельности, как у животных и человека, то тип этот по отношению к животным был, безусловно, высшим. Едва ли он мог изготовить, например, каменный топор (это уже функция, математический вывод), но поведение его, безусловно, было заметно более сложным и, главное, более разумным, чем поведение животных.

Мышление помянутого предка было бы объективным (но не теоретическим, не научным), если бы ассоциации его укладывались в некую систему — например, были бы направлены от множества к подмножеству его или наоборот, иначе говоря — от класса к подклассу или наоборот, от общего к частному или наоборот. Так, если вообразить себе гипотетическую логику выбора против привычной для нас логики вывода, то, например, подмножество в первой будет соответствовать выводу во второй. Это именно соответствие, а не тождество, поскольку вне вывода (функции) полноценная логика невозможна. Вместе с тем, если бы ассоциации корректировались рефлексами или вытекали из них, то поведение нашего гипотетического предка было бы логичным даже с нашей точки зрения.

Если попытаться вообразить себе мышление нашего гипотетического предка в сравнении с мышлением человека, то вместо сказуемого (функции) он, пожалуй, использовал бы два противоположных метода — ассоциативный выбор и ассоциативный набор. В части же субъекта и объекта едва ли возможны были абстракции, т.е. величины теоретические, а в остальном все могло быть так же, как у человека. Вполне также вероятно, что у него был определенный набор звуков или даже их совокупностей для обозначения тех или иных объектов, благодаря чему он мог обмениваться сообщениями с сородичами. Данный запас мог исчисляться сотнями или тысячами (даже собака запоминает десятки слов).

Человек в своей мыслительной деятельности использует как ассоциации, так и операции (функции), причем ассоциации могут быть проверены путем операций, причинно-следственных связей, а гипотетический наш предок ограничивался, вероятно, только ассоциациями, не используя функциональной логики, теоретической, научной.

У человека ассоциативная (интуитивная) форма мышления сохраняется — может быть, в ослабленном виде против предполагаемого предка. Вместе с тем, с нашей точки зрения человек с преобладающим ассоциативным типом мышления, связующим субъект и объект, считался бы душевнобольным, причем даже в том случае, вероятно, если бы ассоциации его направлены были строго от множества к подмножеству, как у гипотетического предка. Дело в том, что мышление человека уже не может ни корректироваться рефлексами, ни вытекать из них, как у предка; к тому же, вероятно, забыть о полноценном сказуемом просто невозможно.

Мышление человека с преобладающим ассоциативным типом мышления описывалось бы у нас термином не ассоциация, а наоборот — диссоциация или даже схизма (σχίσμα, раскол, расщепление, к слову шизофрения, расщепление ума). Понятно, что нормальные с нашей точки зрения ассоциации между двумя объектами должны укладываться в причинно-следственные связи объектов, но если эти связи в сознании просто отсутствуют, а ассоциация подменяет собой вывод… Ассоциации при шизофрении считаются бессвязными, но не есть ли это, так сказать, «возвращение к истокам», к предшествующей сигнально-мыслительной системе? Впрочем, вполне этого состояния достичь все равно невозможно: поезд уже ушел и не вернется.

Помимо бессвязных ассоциаций определяющим симптомом шизофрении является также, например, амбивалентность — интеллектуальные или эмоциональные образы сознания, имеющие противоположные значения. И.П. Павлов в свое время предположил, что амбивалентность вытекает из негативизма, рефлексной реакции отрицания, присущей и собакам его (у человека эта реакция может быть и интеллектуальной), но почему бы не предположить исток амбивалентности и, может быть, даже негативизма в помянутом выше сказуемом логики выбора, которое включает в себя два противоположных действия, ассоциативный выбор и ассоциативный набор? Может быть, у человека данная способность его предков имеется в рудиментарном состоянии? Может быть, та самая схизма, или, лучше сказать — шизис, чтобы отвлечься от религиозного термина, есть следствие конфликта наследственной рудиментарной сигнально-мыслительной системы и действующей? Может быть, если нервная физиология у человека нарушается, нарушается работа действующей сигнально-мыслительной системы, то на смену ей заступает не рефлексная система, имеющаяся и у животных, а сначала рудиментарная, у животных отсутствующая?

Шизофренического типа мышление, безусловно, не является логичным с научной точки зрения, однако это не значит, что шизофреники и шизоидные психопаты, обладающие таким мышлением, не способны решать даже насущные задачи. Вот, например, пишет П.Б. Ганнушкин: «Но среди шизоидов можно найти и людей, занимающих позиции на тех вершинах царства идей, в разреженном воздухе которых трудно дышать обыкновенному человеку: сюда относятся утонченные эстеты-художники, творчество которых, большей частью формальное, понятно лишь немногим, глубокомысленные метафизики, наконец талантливые ученые-схематики и гениальные революционеры в науке, благодаря своей способности к неожиданным сопоставлениям с бестрепетной отвагой преображающие, иногда до неузнаваемости, лицо той дисциплины, в которой они работают».— Кто знает, не являются ли интуитивные ассоциации такого рода, отдельных носителей которых известный клиницист назвал гениальными, наследием помянутой выше ассоциативной сигнально-мыслительной системы предка человека?

Предложенные вопросы могли бы стать темой большого и сложного клинического исследования с непредсказуемым итогом, ибо путем логическим их разрешить невозможно. Но и сами по себе, даже без ответов на них, важны они для понимания сути и назначения языка как сигнально-мыслительной системы. Следует уяснить не только то очевидное обстоятельство, что животные и люди обладают совершенно разными сигнально-мыслительными системами, но и допустить разный их исток, т.е. допустить существование как минимум одного предка человека в ходе пресловутой «эволюции», который отличался бы и от животных, и от человека. Безусловно, это процесс искусственный, это религиозное творение, но едва ли в мире найдется религия, допускающая столь сложное и совсем не чудесное сотворение человека… Впрочем, непосредственно к религии это совсем никакого отношения не имеет — например, к христианству как теории и практике спасения души.

Даже для приблизительного понимания связи и сущности вещей следовало бы осознать простейший и очевидный факт: язык и мышление человека — это две стороны одного процесса, явления некоего разума, который от человека никоим образом не зависит. Человек обладает пока высшим в природе разумом, но возможны и низшие уровни, где разум не является именно теоретическим, как у человека, хотя способен выдавать вполне объективные значения — даже у животных, как видно из приведенного выше примера. А впрочем, стоит ли делить разум на высший и низший? Разум загадочным образом лежит в основе всего сущего, природы, и высшей или низшей степенью развития обладает не разум, а только природа…

Зову живых