На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Страшный суд

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.

— Итак, товарищи, с прибытием обвиняемого прошу считать заседание комиссии партийного контроля открытым. Возражений нет?

— Кого?

— Вопрос не вам, обвиняемый, а товарищам членам комиссии.

— По загривку бы ему, Владимир Ильич, за такие вопросы!

— Никита, не горячись: здесь тебе не ассамблея ООН.

— Это я, значит, горячусь, Иосиф Виссарионович? Да вы сами только что предлагали!..

— Уважаемый Никита, будьте воздержаннее. Товарищ Джугашвили совершенно прав.

— Извините, Владимир Ильич, просто на душе накипело.

— Владимир Ильич, два слова по порядку ведения разрешите?

— Пожалуйста, товарищ Джугашвили.

— Может быть, открыть слушание разрешим Ставропольским товарищам?

— С какого это перепугу, товарищ Сталин? Мишка и так вагон уже с прицепом наговорил! Особенно, зараза горбатая, по телевидению…

— Товарищ Хрущев! Я лишу вас слова!

— Извините, Владимир Ильич.

— Ну что ж, замечание товарища Джугашвили представляется мне не лишенным здравого смысла. Слово предоставляется товарищу Горбачеву, члену комиссии партконтроля.

— Спасибо, Владимир Ильич. Товарищи члены комиссии, товарищи члены ЦК и Политбюро, разрешите мне…

— Ну, понесло!

— Никита Сергеевич, я вас не перебивал!

— Сам виноват! Ты по делу давай, а не про то, как ты социализм любишь.

— Я и собирался по делу, товарищ Хрущев, только вы мне слова сказать не даете.

— Реплики с места в ЦК еще никто не отменял!

— Никита Сергеевич, реплики с места пока отменяются. Продолжайте, пожалуйста, товарищ Горбачев.

— Простите, Владимир Ильич, разрешите поправку по порядку ведения?

— Не нужно бы, конечно, вам разрешать… Ну, что там у вас опять?

— А я думаю, что сперва нужно установить личность обвиняемого. Сами понимаете, товарищи, мало ли кого тут… На морде-то у него не написано, где теперь морда? А ошибаются все, я и сам ошибался.

— Хм… А вы, товарищ Хрущев, пожалуй что, правы. Обвиняемый, назовите комиссии свою фамилию, имя и отчество, год рождения, а также прочие анкетные данные, включая, разумеется, партстаж. Надеюсь, еще не забыли?

— Ну, Ельцин фамилия.

— Ты без «ну» тут давай! Не на блинах у сватьи, а перед Партией ответ держишь!

— Никита, а ты не забылся? Что-то ты в последнее время много говорить стал от имени партии.

— Я, товарищ Сталин, коммунистом был, коммунистом и сдохну! Точка!

— Молодец, только болтаешь много.

— Прения, товарищи, пока оставим. Обвиняемый, продолжайте.

— Ну… То есть Ельцин я, Борис, значит, Николаевич.

— Значит, вот так просто? А может, никакой ты не Ельцин, а например, Эльцин? А то и какой-нибудь Эльцман, прокравшийся в ряды…

— Товарищ Хрущев, вы хотите внести в партию нездоровый антисемитизм?

— Я не хочу внести! Я хочу… Что остается человеку, если у него нет Советской Родины? Только собственная шкура. Я хотел сказать, что русский человек на такие гадости не способен.

— Товарищ Хрущев, нам, русским пролетарским интернационалистам, все равно, Ельцин он, Эльцин, Эльцман или вообще какой-нибудь…

— Товарищ Джугашвили, вы соображаете, что говорите? Что значит «все равно»? Мы обязаны вернуть товарищу его настоящую фамилию, если имел место… Ну? Так какая у вас фамилия, обвиняемый?

— Ельцин у меня фамилия.

— Да? И что замолчали?

— А я вообще тут с вами разговаривать не обязан.

— Да что вы говорите? Не обязаны держать отчет перед партией? Ну что ж, посмотрим… Товарищ! Вот вы, вы, местный! Не могли бы вы вывести отсюда товарища новенького и объяснить ему, как здесь себя ведут и как нужно разговаривать с Большим Политбюро? Что? Да-да, будьте настолько любезны.—

— Да-с, господа хорошие, порядочки у них тут, конечно, не наши, не большевицкие, но тоже, я бы сказал, ничего.

— Вот именно, Владимир Ильич! Покажут ему сейчас кузькину мать, а там и пошуршим с ним, как с шелковым!

— А выраженьица у вас, товарищ Никита, просто лево-либеральные. Ужас. Ну что ж, товарищи, пользуясь вынужденной задержкой, не избрать ли нам Контрольную комиссию и ее председателя?

— Иосиф Виссарионыч, не щеглов же этих опять выбирать!

— Никита, что это вы там шепчете товарищу Джугашвили, или, как вы выражаетесь, шуршите?

— Я, Владимир Ильич, так, в порядке ведения.

— По порядку ведения прошу докладывать всей комиссии партконтроля, а не одному товарищу Джугашвили.

— Так я и говорю, молодых вперед надо двигать, Владимир Ильич, выводить их надо на партийный простор.

— Ну что ж, товарищи…

— А кто тут молодой? Может быть, молодой у нас товарищ Брежнев? Нет, товарищ Брежнев старше, например, меня на два года. Может быть, молодой у нас…

— Товарищ Джугашвили, хочу вам напомнить, что вас однажды уже назначили генеральным секретарем. Вы прекрасно поняли, что имел в виду товарищ Хрущев, когда сказал о молодых, как он выразился. Молодыми, батенька, он назвал коммунистов, которые взяли в руки дело партии после нас с вами. У секретариата нет возражений против предложения товарища Хрущева.

— Вы меня неправильно поняли, Владимир Ильич. Я как раз хотел предложить на этот ответственный пост молодого товарища из наркомата безопасности — достойный наркомат, хороший. Как ваша фамилия? Я все время забываю.

— Андропов, товарищ Сталин.

— Вот именно, Андропов. У секретариата будут возражения?

— Нет, ставим на голосование. Никита, прошу высказаться вас.

— Скупо поддерживаю, Владимир Ильич.

— Товарищ Брежнев, ваше мнение.

— Согласен, Владимир Ильич.

— Прекрасно. Товарищ… кажется, Черненко?

— Именно так, Владимир Ильич.

— Что это вы все время молчите? Ну ладно, ваше мнение.

— Доверяю выбору партии, Владимир Ильич.

— Простите, не понимаю. Воздерживаетесь?

— Именно так.

— Хорошо. Товарищ Горбачев, ваше мнение.

— Мишка, только про социализм, который ты очень любишь, не чеши — и покороче давай!

— Спасибо за замечание, товарищ Хрущев, учту. Товарищ Андропов, я думаю, совершил ряд принципиальных ошибок в подготовке перестройки, будучи генеральным секретарем, и я бы голосовал против, но мой голос все равно уже ничего не решает…

— Значит, против?

— Против, Владимир Ильич.

— А этот всегда поперек Партии дует, социалист! Эсер!

— Тихо, тихо. Ну что ж, хорошо. Остается у нас обвиняемый Ельцин, но он не введен в состав комиссии партконтроля… Я тоже голосую за товарища Андропова. В члены комиссии предлагаю товарища Хрущева и товарища Черненко. Возражения есть? Возражений нет.—

— Товарищ! Нельзя ли вернуть сюда новенького Ельцина? Да? Довольно быстро… Прошу, прошу.—

— Итак, товарищ Ельцин, готовы ли вы держать отчет перед партией?

— Владимир Ильич, я никогда не отказывался отвечать перед партией. Всегда был убежденным коммунистом.

— Речи троцкиста. Зиновьев и то лучше изворачивался.

— Попрошу вас, товарищ Джугашвили, не трогать Зиновьева! Один раз вы его уже расстреляли.

— Извините, товарищ Ленин, не удержался.

— Конечно, расстреляете человека, а потом извиняетесь…

— Не Зиновьев, а Апфельбаум, морда жидовская.

— Никита! Что это ты там шепчешь товарищу Брежневу?

— Да мы так, товарищ Сталин, о своем. Вам это не понравится.

— Владимир Ильич, хочу вам напомнить, что вы никогда не выступали против расстрелов.

— В условиях революции, батенька, а не в мирное время!

— Я считаю, Владимир Ильич, что революция кончается только с полной победой в классовой борьбе.

— Псевдомарксистская демагогия, батенька, левацкие настроеньица. Ладно, товарищи, продолжим заседание. Значит, вы, обвиняемый, признаёте, что ваша подлинная фамилия Ельцин?

— Признаю, Владимир Ильич. Имя-отчество Борис Николаевич, тысячу девятьсот тридцать первого года рождения, в партию вступил в тяжелое время, в тысячу девятьсот шестьдесят первом го…

— Чего? Понюхай, на кого лаешь! В тяжелое он время в Партию вступил! О шкуре ты своей думал, а не о Партии!

— Попрошу, товарищ Хрущев, задавать вопросы по анкете, а не давать политические оценки. Этим комиссия займется позже.

— У меня нет вопросов по такой анкете.

— Продолжайте, товарищ Ельцин. Когда перешли на партийную работу?

— В тысячу девятьсот шестьдесят восьмом году, Владимир Ильич.

— Ну хорошо, начало, я думаю, нас не очень интересует… Как, товарищи?

— Да, Владимир Ильич.

— Пусть сразу по делу говорит.

— Хорошо, товарищ Ельцин, перейдем к существу дела. Наверно, у кого-нибудь будут вопросы?

— У меня вопрос, Владимир Ильич.

— Пожалуйста, товарищ Джугашвили.

— Не скажет ли нам товарищ, за сколько сребреников он продал партию великого Ленина-Сталина мировому империализму? Нет, товарищ не скажет нам этого, потому что…

— Иосиф Виссарионович, оставьте эту дурную привычку. Я вам неоднократно говорил, не нужно самому отвечать на свои вопросы, тем более риторические. Это школярство.

— Жидовские привычки.

— Никита, не шепчи! Ты меня раздражаешь! Я еще не закончил вопрос, Владимир Ильич.

— Еще не закончили, а уже отвечаете?

— Я хотел только намекнуть, что партия ждет правдивого ответа, а не троцкистских выкрутасов.

— Дался вам этот Троцкий…

— Враг, Владимир Ильич.

— Ну хорошо, с Иудушкой Троцким я уже, помнится, побеседовал… Вы слышали вопрос, товарищ Ельцин? Или, может быть, вам приятнее обращение «господин»?

— Гражданином его звать, Владимир Ильич! Тамбовский волк ему товарищ!

— Ну что вы, Владимир Ильич! Всегда был верен Партии!

— Но изменили?

— Не изменял, Владимир Ильич! Как сказал Никита Сергеевич, которого я всегда безмерно уважал, считал образцом коммуниста, коммунистом был, коммунистом и сдохну, точка!

— Не подлизывайся, не поверю.

— Так как же так получилось, товарищ Ельцин, что вы, не изменяя партии, ухитрились продать ее?

— Оклеветали, Владимир Ильич.

— Это кто же, позвольте узнать?

— Скрытые враги партии, это… законспирированные.

— Да что вы говорите? Неужели Михаил Сергеевич?

— Э-э-э… Михаил Сергеевич и другие… то есть охвостье.

— Вы подло лжете, господин Ельцин, то есть гражданин! Я всегда был предан делу партии и честен! Никто не сможет обвинить Горбачева во лжи!

— А ты бы, Мишка, дурачок, еще там ему по сусалам надавал да отправил бы туда, где лом к рукам примерзает,— всего ничего, даже и стрелять не нужно было, потому что время-то мирное. А теперь вот из-за одной лживой ползучей гадины страдают миллионы людей, потерявшие свою Советскую Родину…

— Никогда, Никита Сергеевич, я не разделял ваших взглядов.

— А разделил бы, горя бы меньше было. Хотя ты тоже врешь, выкидыш буржуйский… От Партии, Мишка, ничего не скроешь.

— Товарищ Хрущев, вы случайно не себя возомнили Партией?

— Я, Владимир Ильич, стараюсь говорить от имени комиссии.

— Прекрасно, постарайтесь и впредь. Ну-с, продолжим. Если я вас правильно понял, товарищ Ельцин, все наши сведения о ваших грязненьких ревизионистских и уголовных делишках являются клеветой, а в России еще продолжается великое дело коммунистического строительства?

— Ну… э-э-э… Вы очень категорически… э-э… ставите вопрос.

— Поставьте по-своему.

— Э-э… у меня есть свидетели.

— Кто же?

— Украинские товарищи, потом…

— Партия с тобой, душегуб, разговаривает, а не с украинскими товарищами! С украинскими товарищами и прочими изменниками мы еще выберем время побеседовать! Товарищ Сталин для них старался, ночей не спал, сколько их земли у белополяков вырвал! Я сколько для гадов подколодных сделал! Эх, знать бы… Меня даже здесь хохлом обзывают!

— Не переживайте, батенька, все это развалится в скором времени. Опять придется кому-то заниматься. Ревизионистские и оппортунистские режимы весьма недолговечны.—

— Значит, товарищ Ельцин, вы утверждаете, что все наши сведения о положении в России являются клеветой скрытых врагов партии, вызванной только тем, чтобы досадить вам? За какие же грехи?

— Я это, Владимир Ильич… думаю, много наклеветали.

— С какой целью?

— Я это…

— Признаю свою ошибку, Владимир Ильич, это речи не троцкиста. Троцкий, конечно, говорить умел: как говорил человек… Даже жалко. Кто этого недотепу в партию-то принял в шестьдесят первом году? А, Никита? Твоя ведь ответственность.

— Откуда я знаю, Иосиф Виссарионович! Я что, по первичным ячейкам должен был шастать с проверками? Я ведь наверху сидел, сами понимаете, в ЦК.

— Товарищ Сталин, я просто стесняюсь, а так тоже говорить умею. Народ меня в свое время слушал, любил.

— Народ, товарищ Ельцин, любит не нас с вами, а свои представления о правде и справедливости. Вы хоть одну теоретическую работу хоть по какому-нибудь вопросу написали?

— Товарищ Сталин… я, видите ли…

— Это позор Партии! Я бы…

— Я бы, Никита, помолчал на твоем месте. Ты хоть что-нибудь в жизни вообще читал кроме Постановлений ЦК?

— Ну и пожалуйста, слова больше не скажу.

— Куда же вы собирались вести тот самый любивший вас народ и страну, если ничего не знаете? Где конец пути, товарищ Ельцин, цель? Чем вы руководствовались в своих действиях?

— Экспертов приглашали, товарищ Сталин…

— Экспертов? Так послушайте главного эксперта партии по национальному вопросу: вы болван! Меня, меня упрекали в перегибах на этой двадцатой Никиткиной тайной сходке, но я по сравнению с вами просто младенец невинный.

— Не скромничайте, товарищ Джугашвили, не скромничайте. Продолжайте, пожалуйста.

— Да о чем с ним говорить, Владимир Ильич!

— Ну, например, о борьбе с басмачеством и контрреволюцией на Кавказе. Вы, товарищ Ельцин, какие меры предприняли в данном направлении?

— Да какие у него меры, Владимир Ильич! Он это басмачество и породил своими безответственными действиями в ущерб национальной политике партии. Назовите фамилии экспертов, товарищ Ельцин.

— Что?

— Слух потерял? Сейчас тебе Партия снова уши прочистит!

— Не горячитесь, Никита. Товарищ Ельцин, вы поняли вопрос? Назовите фамилии экспертов, которых вы приглашали для принятия решений в области национальной политики.

— Мы по экономике приглашали, Владимир Ильич…

— Свежо, свежо, господа, предание, да верится с трудом. К сожалению, Иосиф Виссарионович, вы правы, к большому сожалению для партии и для всего советского народа.

— Я, госп… то есть товарищи, никогда не изменял Партии.

— Может быть, ты и сочинений товарища Сталина по национальному вопросу не читал, гадюка?

— Вы же, Никита Сергеевич, сами запретили…

— Я? Да ты за кого меня принял? Перегибы — одно дело, а национальный вопрос — теория, дело партийное. Так и при Лёньке-предателе еще учили, по великому Ленину-Сталину, и при Мишке-социалисте. Вон они, соврать не дадут, если понимают. Печатали просто в изложении ученых — из-за перегибов.

— Это я у тебя, Никита, опять виноват? Полюбуйтесь, товарищи, моду себе взял: где что ни случись, товарищ Сталин у него виноват. Да еще и на Владимира Ильича намекает! На себя-то смотрел? Тебя за что поперли, забыл?

— Волюнтаризм и субъективизм, товарищ Сталин, а также предательство коренных интересов…

— А ты, Лёнька, вообще молчи, прихвостень поганый! А то сейчас!..

— Товарищ Хрущев, а давно ли вы выступаете против здоровой товарищеской критики?

— Я? Позвольте, Владимир Ильич… Я всегда был за здоровую товарищескую критику.

— Ну, вот и прекрасно. Не приступить ли нам наконец к делу? Итак, к делу! На чем мы?..

— Присутствующие! Прошу внимания к ангелу. Кто здесь Владимир Ильич Ульянов, называемый Ленин, кажется из Казани?

— Какое невежество! Из Симбирска, батенька, а не из Казани! В Казани я учился в университете.

— Еще поди и не слыхал, что этот дремучий Симбирск переименован Партией и благодарным советским народом в Ульяновск.

— Да? Не знал… Ну все равно. Повестка вам, товарищ Ленин, вызывают.

— Вызывают? Вы что, товарищ, не понимаете, куда врываетесь? Здесь заседание комиссии партконтроля, а не посиделки с девками! И не лезьте сюда со всякими глупостями! Никуда не иду — бойкот полный, вплоть до окончания заседания! ЦК меня поддержит.

— Ну, как хотите. Мое дело маленькое — доложить.

— Вот и прекрасно. Доложили — и можете быть свободны. Я вас больше не задерживаю.—

— Нет, совершенно невозможно работать! Там от охранки царской никакого покоя не было, а здесь от этих человеколюбцев! Ужас!

— Может быть, Владимир Ильич, пригласим Дзержинского?

— Слушай, какого там еще Дзержинского-Менжинского? Пригласи меня, дорогой!

— Товарищ Большевицкий! Вы уже не первый раз врываетесь на заседание Большого Политбюро! Если так будет продолжаться и впредь, ваше персональное дело будет вынесено на рассмотрение Оргбюро ЦК!

— Товарищ Владимир Ильич! Дорогой Ленин! Веришь слову? Никогда плохого не хотел — только хорошее.

— Вано, очисти совещание.

— Ухожу, дорогой Коба, улетаю мысленно, но душой остаюсь вместе с партией…

— Продолжайте, Владимир Ильич, это у него от нервов.

— Да? Довольно странное поведение — даже учитывая местные условия.

— Вот таких вот я и люблю — простых сердечных коммунистов.

— Никита, а ты из ума не выжил? Он ведь член ЦК, а не простой…

— Да я и сам простой коммунист, Иосиф Виссарионович, хотя тоже член ЦК. Я, между прочим, по профессии слесарь-металлист!

— Ну, ладно, ладно. Угомонитесь уже, дорогой товарищ Никита. Так о чем мы, товарищи, говорили?

— О Дзержинском, Владимир Ильич.

— Ну да, пусть отдыхает, сил набирается. Феликс Эдмундович нам еще понадобится.

— И все-таки мне кажется, Владимир Ильич, пора сформировать наркомат внутренних дел… Тем более что и молодые здоровые кадры имеются.

— Пустое, Иосиф Виссарионович, рано еще. Подождем. Неужто не читали моих работ?

— Кое-что, Владимир Ильич, даже близко к тексту помню.

— Ну, вот и ладненько. Всему свое время. Сейчас мне хотелось бы все-таки закончить с товарищем Ельциным. На чем бишь мы остановились, товарищи?

— Вношу на комиссию предложение — избавить Партию от негодяя! Что тут с ним рассусоливать? Когда еще Партия доказывала предателю, что он предатель, убийце, что он убийца, вору, что он вор, балбесу, что он балбес? А если бы мы, товарищ Сталин, с Троцким в свое время разговорчики вели переговорчики? Так давно бы уже в лапах мировой буржуазии оказались! Очистим наши ряды, товарищи коммунисты! Расстре… То есть стереть! Большое Политбюро полномочно принимать любые решения, и пусть хоть кто-нибудь попробует оспорить наше неотъемлемое право! Немедленно же предлагаю внести вопрос на ЦК, пусть товарищи поддержат, потом я сам представлю властям на утверждение, не поленюсь.

— Товарищ Хрущев? Ельцин никогда не был изменником…

— В одиночке поговоришь, змеюка.

— А что скажет товарищ Горбачев? Может быть, товарищ Горбачев снова будет возражать Партии?

— Иосиф Виссарионович, я никогда не шел против генеральной линии Партии! Я всегда был предан делу социализма!

— Согласен, значит? Да, далеко пойдешь, Михаил, если товарищи не остановят — как в прошлый раз.

— Иосиф Виссарионович, вы знаете, с каким презрением я отношусь к этому человеку…

— Да ну? Против?

— Я избрал бы меру, не связанную, так сказать, со смертью. Я бы предложил одиночное заключение.

— На парочку миллиардов лет, батенька? Что ж, свежо, напористо, демократично. Не это ли загадочный ваш социализм с человеческим лицом? Весьма мило. Секретариат не возражает. Какие, товарищи, еще будут предложения?

— Товарищи! Ельцин никогда не был изменником!

— Да иди ты! Раньше надо было думать о своей шкуре!

— Товарищи, без суда же нельзя…

— Понимаем, понимаем… Товарищ Ельцин требует пригласить товарища Вышинского и полный состав революционного трибунала? Партии он, значит, по-прежнему не доверяет?

— Не надо Вышинского, товарищ Сталин! Я всегда доверял Партии!

— А в чем же тогда дело? Хотите, демократически пригласим товарища Крыленко? Можете выбрать сами, как у вас там теперь и принято.

— Кстати, товарищи, а кто это мне недавно шуршал что-то про товарища Вышинского? Я как-то, извините, плохо уловил. Что скажете, товарищ Хрущев?

— А что я? Мне начальство местное… подсоби, говорит, Никитушка, по-свойски, по-нашенски, по-коммунистически… нет таких крепостей… большевики, понятное дело… Ну, и отправил я его комендантом в Адову крепость.

— Безобразие! Почему не согласовали с ЦК?

— А чего я-то? Они сами… подсоби… нет таких крепостей, которые большевики… всегда берем… Партия… юристов квалифицированных… бескомпромиссных борцов… буржуазная сволочь продажная…

— Простите, товарищ, Хрущев, но я опять перестаю вас понимать.

— Вот, Никита, где твой волюнтаризм хваленый снова открылся! Ты, может быть, скоро уж один тут будешь все решать?

— Я, товарищ Сталин, не нарочно…

— Да? Враги заставили?

— Ладно, товарищи, об этом мы еще поговорим. Так что мы решим насчет…

 — Товарищи, выслушайте меня!

— Да кто же вас не слушал, голубчик? Вы ведь сами двух слов связать не можете.

— Это от нервов, Владимир Ильич: давно не бывал на партсобраниях. Просто разум смешался в этот волнующий миг! Сразу вспомнилась молодость, яркий светоч Партии на жизненном пути и очищение…

— Ох, как запел! А был-то дурак дураком и уши холодные.

— Товарищ Хрущев, обращаюсь к вам как коммунист к коммунисту!

— Ты не коммунист, а негодяй!

— Никита, пусть скажет.

— Я и не возражаю, товарищ Сталин. Говори, проклятый Иуда Партии!

— Товарищи коммунисты! Как гениально заметил великий Сталин, я был болван! Но был ли я болван, товарищи? Нет, я не был болван. В отличие от некоторых приверженцев социализма я понимал, что настала для Партии пора очищения: мировое коммунистическое движение, возглавляемое Коммунистической Партией Советского Союза, этим единственным светочем в мировой тюрьме народов, пришло в глубочайший системный кризис. Некоторые приверженцы социализма намеренно до такой степени подорвали экономику страны, что Партия уже не могла выйти из кризиса без глубочайших системных преобразований, без чистки своих рядов, товарищ Сталин! Владимир Ильич! Вы тоже проводили Новую Экономическую Политику в трудную для Партии годину! Неужели Вы откажете мне в понимании?

— Ну что вы, батенька, это весьма трогательно… Правда пока по-прежнему глупо.

— Посмотрите, товарищи коммунисты, на мое ближайшее окружение. Как гениально заметил товарищ Сталин, это были болваны! Да разве хоть один умный человек пошел бы на эту авантюру? Владимир Ильич, к разуму и сердцу Партии обращаюсь я!

— Ну что ж, действительно, умный бы такими вещами заниматься не стал. Теоретика, не написавшего ни единой работы, как нужно назвать, товарищ Ельцин?

— Вот именно, Владимир Ильич! Да это ведь просто сумасшедший! Хотя и были, были даже и пишущие, но что они написали, что создали для Человечества? Всякую белиберду, от которой умного человека стошнит! Высокая Комиссия может затребовать себе материалы!

— Ознакомились, батенька, не волнуйтесь: Никита лично в Ленинскую библиотеку летал. Действительно, болтовня пустая, мелкий ревизионизм, оппортунизм и подражательство почему-то только самым глупым заблуждениям европейской мысли. Не дотянули диалектически даже до старика Гегеля, поставившего, как известно, диалектику с ног на голову.

— Но почему же, товарищи, не призвал я на помощь хотя бы одного умного человека?

— Потому что сам дурак.

— Никита Сергеевич, вы субъективист и волюнтарист, как гениально напомнил вам товарищ Сталин! Товарищ Брежнев меня поддержит.

— Чего? Да ты на чей китель батон крошишь? Да я тебя вместе с твоим товарищем Брежневым в поросячий хвост скручу!

— Товарищ Хрущев, я вам второй раз напоминаю, что Партия всегда стояла за здоровую товарищескую критику.

— Извините, Владимир Ильич, опять погорячился.

— Продолжайте, товарищ Ельцин, мы вас внимательно слушаем.

— Товарищ Хрущев, я обращаюсь к вам как к настоящему коммунисту! О, как я понимаю вас, Никита Сергеевич! Как мне хотелось и самому принять волевое решение!

— И что же помешало товарищу Ельцину принять волевое решение? Враги партии?

— Товарищ Сталин, выслушайте меня! Я смотрел в будущее! Партия уже не могла существовать в том виде, в каком она была создана великим Лениным-Сталиным! Я сознательно пошел на обострение классовой борьбы, товарищ Сталин. Да, я принес жертву, но окажется ли эта жертва бессмысленной, Владимир Ильич? Вы ведь прекрасно понимаете, до чего доведут страну эти политические клоуны, не написавшие ни одной теоретической работы…—

— Классовая борьба на данном этапе неминуемо приведет к тому, что появится единый класс трудящихся, возглавляемый уже не пролетариатом, а интеллигенцией — только не этим околокадетским говном, подтирающим задницы мировой буржуазии в интересах собственной шкуры, а свободными и честными людьми, для которых главной ценностью всегда был и остается пролетариат!—

— Не восстанет ли тогда из пепла времени обновленное великое трудовое движение за мир и свободу? Пусть же наши последователи снова поднимут великое знамя борьбы за дело рабочего класса, крестьянства и трудящейся интеллигенции! Пусть в страданиях и унижениях снизу поднимет голову призрак обновленного в лишениях Коммунизма и снова отправится в победоносное шествие по умам и сердцам, приближая грядущее торжество… Но это, товарищи, будет уже другой коммунизм! Он не повторит наших ошибок и перегибов, он уведет массы трудящихся к полной и окончательной победе во всем мире! Это историческая необходимость текущего политического момента. Другого выхода нет.

— Гладко стелет, собака косая. Кто бы мог подумать?

— А вы, батенька, сами, может быть, что-нибудь сделали для грядущей победы?

— Я сохранил Коммунистическую партию России, Владимир Ильич. Безумцы от политики не раз и не два предлагали мне ее уничтожить, но я не поддался на провокации, потому что знал — грядет новое учение и новая жизнь! Негодяи также предлагали мне уничтожить великую святыню всего Советского народа — Мавзолей Владимира Ильича Ленина, но я не пошел на поводу у подголосков буржуазии и охвостья мирового дерьма. В сердце моем всегда пылала любовь к Партии и Великому Ленину! А теперь судите меня… Припадаю к ногам Партии с горячим сердцем!

— Ну, ладно. Врет, конечно, но врет диалектически верно в целом. Кажется, начинает исправляться, не так ли, товарищи?

— Так, Владимир Ильич.

— Ни у кого и сомнений не было.

— Владимир Ильич, наказание не ставит себе целью исправление преступника — оно только пресекает его дальнейшие противоправные действия, мстит ему от имени общества и предупреждает всех потенциальных преступников на этом показательном примере всенародной расправы. Когда наказывают преступника, исправляют не его, а других.

— Вы, товарищ Джугашвили, живете прошлым. Я вам всегда говорил, смотрите в будущее, а вы вечно оглядываетесь назад. Секретариат предлагает ввести товарища Ельцина в состав комиссии партконтроля. У нас, господа хорошие, работы еще невпроворот, и мы не имеем права разбрасываться партийными кадрами, способными мыслить диалектически верно. Кадров нам еще со времен ренегата от революции Троцкого архикатастрофически не хватает. Возражения есть? Возражений нет. ЦК нас непременно поддержит.—

— Товарищ Ельцин! Материалы для следующего заседания вам изложит товарищ Хрущев. Займите свое место в рядах комиссии партконтроля и Большого Политбюро.

— Слушаюсь, Владимир Ильич!

— А поставим мы вас, батенька, на первичную ячейку вместо Никиты, который несколько уже оторвался от времени.

— Но неужели здесь?..

— А как вы думали? Если, положим, человек не успел вступить в партию, да еще и некоторые оппортунисты помешали… Можем ли мы с вами, батенька, бросить человека в трудный миг?

— Не можем, Владимир Ильич!

— Примите заодно и общественную нагрузку. Поставим вас на литературную секцию, к товарищу Максиму Горькому. Слышали про такого?

— Владимир Ильич! Это мой любимый писатель!

— А вы думаете, Владимир Ильич, он сумеет объединить писателей?

— Товарищ Джугашвили, средневековые трупопоклонники и буйные якобинцы вроде господина Достоевского нам не нужны — пусть объединяет дисциплинированных советских писателей, которых народ всегда любил — в отличие от господина Достоевского с его средневековыми баснями.

— Всегда готов, Владимир Ильич!

— Прекрасно. Что-то хандрит Алексей наш Максимович, все повторяет, мол нет мне прощенья, не ведал, что творил, и прочая там поповщина, батенька. Вы уж, товарищ Ельцин, объясните ему, как преклоняются перед ним и чтят его потомки, как зачитываются его великими произведениями.

— И как юные пионеры возлагают цветы к памятнику великому пролетарскому писателю.

— Со слезами на глазах, товарищ Сталин!

— Что со слезами на глазах?

— Цветы возлагают, товарищ Сталин, со слезами благодарности на глазах.

— Вот как?

— Сам видел, товарищ Сталин.

— Интересно. И что, прямо плачут?

— Плачут, товарищ Сталин.

— По-настоящему или так, для видимости?

— Думаю, по-настоящему, товарищ Сталин.

— А не врешь?

— Партии врать не приучен, товарищ Сталин.

— Хорошая привычка, Борис, правильная. Вот и объясни всю правду товарищу Горькому открыто и честно — как большевик большевику.

— Слушаюсь, товарищ Сталин! И наказ передам.

— Какой еще наказ?

— Ну, пионеры-то плачут и говорят, мол прости нас, седой буревестник революции, за то, что наши отцы и деды не уберегли завоеваний социализма.

— А вот это уж точно врешь!

— Ни капельки, товарищ Сталин! Диалектически верно.

— Вот именно, батенька: диалектика — мощнейшее оружие революции. Ну что ж, товарищи, персональное дело Бориса Николаевича Ельцина засим считаю закрытым. Объявляется перерыв. Кстати, Никита, кто там у нас следующий?


Зову живых