На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Три поросенка

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.

Бернар де Нёф-Марше, барон и вообще приятного нрава человек, хотя и не без странностей, в одиночку возвращался теперь верхом в старый свой замок Брекон. Обширный телом и душой, несколько дней назад барон крепко загулял у нового соседа — герцога, что ли, поди их разбери. Видал, конечно, барон на своем веку и герцогов, но чтобы даже пить не умели… Нет, всяких там герцогов Бернар не признавал; сколько бы ни доказывал он выскочке, что видал он, прославленный Бернар де Нёф-Марше, гроза кабанов, кабаков да всяких бездельников, видал он всех этих герцогов да королей чуть ли не в гробу, выскочка никак не хотел признать очевидное. Потеряв напрасно четыре дня, Бернар махнул на выскочку рукой и поехал к себе, отчасти раздраженный, но не унывающий. Хотя лошадь брела шагом, барон с трудом держался в седле: голова баронская гудела и трещала по швам, а перед глазами плыли нехорошие белые круги. Бросив поводья и взявшись руками за голову, Бернар больными глазами поглядывал по сторонам, стараясь отвлечься, раздумывая о великом и насущном — о продлении славного рода де Нёф-Марше…

О женитьбе, продлении рода, Бернар подумывал уже несколько лет, но пока дело шло туго — девицы шарахались от него, как от чумы. «Чем уж я им не угодил?— обиженно думал Бернар о девицах.— Толстый, шепчутся… Конечно, толстый, если здоровый,— не дохляк какой-нибудь герцог. Да это ведь для продления рода хорошо: значит, будет здоровое потомство, разве же нет?»— Несомненно, и довольно странно, что девицы этого не понимали.

Да уж, намедни тут по толщине своей и неуклонному росту вширь Бернар опять вынужден был заказать для себя новые доспехи, однако ведь не смутился подобно неразумным девицам, а напротив — обрадовался: стало быть, еще здоровее стал, еще силенки в теле прибавилось…

«Почему это вы, говорят,— с прежней обидой думал Бернар,— не станете трубадуром? Почему не воспеваете в стихах даму сердца? Вот же народ! Вот народ! А вот скажу почему! Пускай-ка этакий писака, пусть даже из королей, кабана со мной загонит! Вот уж тогда мы на скаку-то и потягаемся! А как завалим его, кабана, как из раны пар пойдет кровавый, то и скажу я пару ласковых! Всем чертям тошно станет!» После таких слов девицы обыкновенно и разбегались от Бернара врассыпную…

Славный род из замка Брекон славился, конечно, не столько кабаньей охотой и толщиной, сколько честью и отвагой. Да, предком барона, о котором говорили летописи, был сам Ролье Пешеход, под которым по толщине его приседали лошади, отчего он и вынужден был ходить пешком даже на кабана, но разве же только этим славен был Ролье? Да, знаете ли, нашлась одна весьма пристойная девица, которая знала о Ролье и уделяла Бернару де Нёф-Марше некоторое даже внимание. Она не шарахалась от Бернара после рассказов об охоте, выносила его невероятную толщину и даже, как будто, поглядывала на него благосклонно — во всяком случае, так долгое время казалось Бернару. Обхаживал ее Бернар года два, все рассказывал про охоты, скачки, придуманные сражения, беззастенчиво врал, как воевал в неведомой земле гроб господень, с боем брал огромные города, швырял золото направо и налево, рубил врагов налево и направо, словом, много чего рассказывал, представляя себя в самом выгодном свете. Слушала девица внимательно, вопросы изредка задавала, однако и она не выдержала, когда Бернар, очарованный приятным отношением, запросто предложил ей для пущего веселья загнать с ним кабанчика…

Эту очередную неудачу Бернар переживал несколько недель, а под конец даже решил было похудеть, для чего перешел в еде на хлеб и воду, но, по счастью, вовремя спохватился, сообразил, что коли сила из тела уйдет, то и жениться уж незачем будет. Просидев на хлебе и воде до самого обеда, он разозлился, плюнул на все, наелся хорошенько, выспался всласть да и уехал с братьями на охоту — очередного кабана валить. С тех пор он перестал доверять легкомысленным девицам, только и знающим, что выслушивать похвалу себе, а трубадуров да всяких там герцогов и вовсе возненавидел.

«А этот жалок, трубадуришка несчастный,— думал Бернар, уныло глядя по сторонам,— тоже мне, герцог завелся… Только и знает, что глупости болтать, а на охоту и палкой его не выгонишь! К чему эти люди? Только девиц пристойных от женихов отвлекают! А сами даже выпить толком не могут! Дармоеды!»

От печальных мыслей у Бернара в голове помутилось сильнее, и он просто вынужден был остановиться. Спешившись с превеликим трудом, он застонал и повалился на траву, без сил рухнул на обочину. Лежа с закрытыми глазами, морщась от страшной головной боли и мысленно проклиная всех этих болтунов трубадуришек, от которых приличным людям только одни расстройства, Бернар вскоре забылся тяжелым сном. Неподалеку журчала мелкая речка, по ясному голубому небу плыли белые облака, в кустах пели голосистые птицы, в полях шумела на ветру трава, и все-то прекрасно было вокруг, все-то красиво, весело и легкомысленно. В другое бы время Бернар порадовался вместе с природой, присел бы на травку, выпил бы всегда легкую походную чарку, помахал бы рукой птичкам, проводил бы взглядом облака, плывущие в далекие страны, но вот незадача: давно залегла на душе великая тяжесть, и даже во сне пришла к Бернару прежняя грусть… Приснилось ему, что выехал он теперь с женой, детьми и братьями на охоту, за кабанчиком. И как уж веселились они всей дружной семьей, счастливые люди, как скакали во весь опор, как стали на привал для необходимого обеда, подкрепления сил! Радости Бернара не было границ, и даже во сне навернулись ему на глаза слезы умиления. Будущие дети его, всё сплошь мальчики, бегали, суетились вокруг бивака, играли между собой, разумеется, в охоту, а двое самых бойких, старшие сорванцы, все в отца, наперебой дергали Бернара за рукав и радостно кричали: «Папа! Папа! Давай поскачем на перегонки! На перегонки!»— «Нет, нет, дети мои,— важно отвечал Бернар, поворачивая над костром вертел с тушей кабанчика,— сперва мы с вами хорошенько подкрепимся». А баронесса де Нёф-Марше, красавица, облик которой вырисовывался пока весьма смутно, с застенчивой улыбкой говорила: «Ах, Бернар, сегодня вы были бесподобны…»

Проснулся Бернар от легкого толчка в плечо, будто бы кто-то осторожно притронулся к нему, проверяя, спит он или нет. Немедленно открыв глаза, он увидел перед собой человека, похожего на монаха,— с хитрыми малыми глазками, в обычном монашеском одеянии, подпоясанного, как водится, вервием простым.

— Чего еще?— угрюмо спросил Бернар, недовольный, что оборвали его сон.

— Ничего, сын мой,— с притворной грустью вздохнул монах.— Еду я, стало быть, смотрю, человек лежит… А мало ли что? Время-то, сын мой, беспокойное, греховное…

Молча махнув рукой, Бернар повернулся на бок и закрыл глаза, собираясь досмотреть приятный сон.

— Сын мой!— забеспокоился монах.— Неужели ты собираешься спать?

— Да чего тебе от меня надо?— Бернар в раздражении сел, и монах с опаской отодвинулся подальше.

— Ничего,— кротко ответил монах, опустив глаза.

— Так поезжай своей дорогой!

— Дорога моя, сын мой,— наставительно заметил монах, не поднимая глаз,— лежит в направлении душ заблудших, погрязших во грехе…

— Слушай, лучше уйди от меня!

— Я бы с радостью ушел, сын мой,— печально сказал монах,— не только от тебя, но и от этого греховного мира, прямо в небесное царство господне, где во веки веков царит…

— Да ты что! Говори коротко и ясно: какого дьявола тебе от меня надо?

— Ах, сын мой,— монах покачал головой,— зачем поминаешь лукавого в речах своих? Искуситель проклятый, бесовское племя, так и реет над миром в поисках душ заблудших, погрязших во…

— Слушай,— с угрозой сказал Бернар,— я тебя предупреждаю последний раз: или говори, чего надо, или проваливай! А пустой болтовни я не люблю!

— Еду я, сын мой,— монах показал рукой на свою повозку,— странствую по свету с делом богоугодным — избавляю людей от грехов их, от имени нашей Церкви святой отпускаю прегрешения, большие и малые, а равно и средние.

— А я при чем?— удивился Бернар, разглядывая повозку, запряженную облезлой лошадкой. Кроме охапки сена и ящика неизвестного назначения на повозке ничего не было.

— Как же это «при чем»?— монах, тонко улыбнувшись, погрозил Бернару пальцем.— Неужто не согрешил? Признайся, признайся, сын мой, и покайся во грехах своих — и на душе легче станет!

— Да?— Бернар посмотрел на монаха уже с любопытством.— Я бы, конечно, с радостью… но вот не знаю, какие грехи на мне? Так… разве выпьешь когда лишку или на охоте, когда кабанчика завалишь, выразишься словом не божественным. Не знаю… Велики ли грехи?

Поглядев на роскошного баронского коня, на богатое облачение Бернара, монах вздохнул, и Бернар догадался, что грехи его и вправду невелики.

— Подумай, подумай, сын мой! Подумай, прежде чем каяться в малом: нет ли за тобой чего поболее? Не обманывай господа! Застарелый грех обойдется дороже!

— Дороже? Так ты, значит, за плату грехи отпускаешь?

— А как ты хотел, сын мой?— Монах всплеснул руками.— Как грешить, перечить господу, все вы охотники, а как отвечать за согрешения свои — так сразу и в кусты? Хорошо ли этак-то, сын мой? Господь привечает правдивых!

— И щедрых?— догадался Бернар, покосившись на ящик.

— И щедрых,— смиренно подтвердил монах.— По греху и оплата, сын мой. Заплатишь, а я тебе отпущение письменное и выдам — индульгенцию, на языке святой Церкви.

— А если не в чем мне каяться?— с сомнением спросил Бернар.

— А так не бывает, сын мой,— улыбнулся монах.— Мир погряз во грехе, а тебе каяться не в чем? Одумайся, сын мой, пока не поздно! Одумайся, не гневи господа! Человек — существо греховное, бесом искушаемое, вечно за грехом рыскает… и если не согрешит сегодня, значит, верно согрешит завтра. А Церкви святой, как и господу богу, ведь не важно, когда ты согрешил, сегодня или, скажем, завтра,— монах со вздохом закатил глаза,— нам важно грех человеку отпустить, примирить его с господом богом нашим…

— Значит,— удивленно проговорил Бернар,— ты и вперед, на будущее, можешь мне выдать эту… как ее?

— Индульгенцию. По греху и оплата, сын мой,— смиренно сказал монах.

— Понятно, понятно…— Бернар некоторое время подумал.— А какова цена?

— По греху, сын мой,— с улыбкой сказал монах.— Поведай мне грехи свои, а цену я тебе укажу, не сомневайся.

— Будущие грехи?— уточнил Бернар.

— Будущие грехи,— подтвердил монах.

— Знаешь,— откровенно и с болью признался Бернар,— не люблю я всяких там болтунов, трубадуришек, какие только слова городить умеют…

— Большие греховники, сын мой, большие!— подхватил монах.— Не угодны господу! Болтуны, как ты правильно сказал, о боге уж не помышляют, погрязли во грехе плотском…

— Вот!— засмеялся Бернар.— О боге не помышляют, а всё глупости свои болтают! Богу же болтуны не угодны?

— Не угодны, сын мой!— Монах с укором покачал головой.

— Так, значит, задумал я, отец мой,— признался Бернар,— одного такого болтуна тумаками попотчевать всласть, отходить по бокам, чтоб неповадно ему было болтать!

— Великий грех, сын мой,— с сомнением сказал монах, покачав головой,— великий… Недешево станет.

— Ничего, я за ценой не гонюсь,— успокоил его Бернар.— Кроме того, я ведь не только в зубы ему хочу заехать да по бокам отходить, но еще и часть его собственности в свое владение забрать… Я ведь, отец мой, все жениться собираюсь, стало быть, транжирить теперь не с руки, копить нужно средства. Понимаешь?

— Понимаю, сын мой. Еще дороже станет.

— Ничего, я не жадный!— засмеялся Бернар. Вытащив из кармана веский и тугой мешочек с золотом, он мягко вложил его монаху в руку.— На-ка вот, отец мой, прибереги… Да выписывай скорей свою индульгенцию!

Монах захихикал, довольный сверх меры, и немедленно бросился к телеге. Спрятав золото в ящик, он вынул оттуда же заветную индульгенцию и, подойдя к Бернару, с высокопарной молитвой, обращенной к господу, отпустил Бернару тяжкий грех, после чего вручил ему индульгенцию.

— Вот как,— удовлетворенно сказал Бернар, изучая отпущение своих будущих грехов,— хорошо… Хорошо! Значит, отпущен грех мой будущий?

— Отпущен, сын мой,— вздохнул монах.

— Ладно!— И Бернар со всего размаху заехал монаху в зубы.

От могучего баронского удара монах летел шагов семь или восемь, а когда тяжко плюхнулся на землю, тотчас взмолился:

— Сын мой! Что же ты делаешь, сын мой?!

— А что собирался, то и делаю,— сказал Бернар, отстегивая с пояса меч, чтобы продолжить начатое ножнами, плашмя.— Вот уж кого не люблю, так это болтунов всяких! До чего же ненавижу вас, чертей! От вас в мире вся беда, все горе людям приличным!

И не рассуждая более понапрасну, он принялся охаживать монаха по бокам ножнами. Под тяжелой баронской рукой, извиваясь под ударами в пыли на дороге, монах жалобно вопил во всю глотку, сначала молил Бернара о милости, любви взаимной, потом взывал ко странникам, рыцарям храбрым, спасителям всех несчастных, в том числе и к великолепным трубадурам, потом и к самому господу, но ничего не помогло — Бернар крепко отделал его, вложив в удары всю свою неприязнь к выскочкам и болтунам…

Когда пыль улеглась, монах остался лежать на дороге без сил, избитый и опозоренный, а Бернар уже потрошил монашеские доходы, перекладывал их из ящика в свои карманы. Забрав все золото, Бернар оставил индульгенции — для будущей торговли, потом забросил стонущего монаха на повозку и вскочил на своего коня. Головной боли, как ни странно, уже не было.

— Мерзавец! Мерзавец!— стонал монах, ощупывая руками ребра.— Ты на кого руку поднял, сучий сын?! Ты на Церковь святую посягнул?

— Молчи, негодяй!— высокомерно бросил ему Бернар, расправив плечи.— Я, благородный Бернар де Нёф-Марше, проживающий с братьями Жераром и Роже в замке Брекон, честно купил отпущение своего греха, в чем имею письменное свидетельство, выданное мне нашей святой Церковью.— Он показал монаху индульгенцию.— А что не сумел ты оберечь себя и свои доходы, так в том не моя вина! Прощай, выскочка. Да советую тебе: впредь болтай поменьше!

Сказав так, Бернар поскакал вперед — вперед, к славному замку Брекон.

— Мерзавец!— шептал монах, провожая Бернара ненавистным взглядом.— Мерзавец… Будешь еще корчиться в муках, сядешь еще на цепь в подвалы святые… Вот тогда и я над тобой посмеюсь, негодяй. Бернар де Нёф-Марше! Еще на костре будешь корчиться, в пламени адском… Попомнишь, попомнишь еще, что ручонку свою поганую на Церковь святую поднял!

Нет, благородный Бернар де Нёф-Марше, барон и вообще приятного нрава человек, впрочем не без странностей, не услышал подлого, злобного шепота за спиной: размашистой рысью летел он верхом вместе с ветром в славный свой замок Брекон, и вольный ветер, рвущийся в лицо, пел ему совсем другие песни…

2

Замок Брекон, где проживал Бернар вместе с братьями, стоял во поле близ редкого перелеска, который перелесок Бернар считал любимым своим детищем и тщательно оберегал от возможных посягательств, которых посягательств ни разу в истории славного рода де Нёф-Марше отмечено не было. Замок был невелик, но славен: например, история рода говорила, что некогда, во времена прежние, здесь недели две кряду пировал знаменитый Ролье Пешеход, родоначальник нормандских герцогов и английских королей. Строго говоря, он не был предком Бернара, но с другой стороны, кто же может это доказательно отрицать? Нет, не то чтобы были сомнения, но все же, все же, все же… Все же Бернар считал, что древний француз всегда мог быть предком современного,— или, может быть, станете спорить? Наверно, даже страсть Бернара к пирам и еде можно бы объяснить тем же влиянием: великий человек, пусть Ролье, пусть кто-то еще, должен и питаться соответствующим образом. После Ролье, как сообщала история рода, в замке Брекон побывали, пусть хоть проездом, все сколько-нибудь известные во Франции люди, званием, разумеется, уж никак не ниже герцога, за исключением только болтунов трубадуров, даже если и был кто-то из них королем.

Родовой герб барона де Нёф-Марше представлял собой обычный для гербов щит, на белом поле которого изображена была кабанья голова. За эту особенность герба баронов, наверняка знак отличия предков в кабаньей охоте, окрестные болтуны, эти косноязычные трубадуры, частенько за глаза называли барона де Нёф-Марше и двух его братьев поросятами, тем более, что и телесные объемы братьев были близки к объемам означенных животных: как сказано, великий человек должен и питаться подходяще. По счастью для себя, хулители только шептались по углам, хихикали, но выступить с оскорблением открыто не решались,— иначе не сберечь бы им злых языков, вырвал бы им Бернар языки с корнем. Хулителей этих, впрочем, было немного, все они были закадычными приятелями и собутыльниками герцога де Пюи, у которого и гостил нынче Бернар де Нёф-Марше. За столом хулители величали Бернара отнюдь не поросенком или, скажем, свиненком, а почтительно: дорогой мой господин барон, а то и похлеще: дорогой мой господин барон де Нёф-Марше.

Кажется, этот болтливый самозванец, герцог де Пюи, всерьез решил извести род баронов под корень и завладеть замком Брекон, но история об этом умалчивает. Потомкам досталось лишь невнятное известие о встрече герцога де Пюи с неким Грилю, от которого не осталось в веках ни имени, ни чести, а только это прозвище — Грилю, или Серый Волк.

Когда наконец Бернар де Нёф-Марше добрался до своего замка, пришло время обеда. Братья его, Жерар и Роже, не чая барона к обеду дождаться, ибо не было его уж четыре дня, сели за стол без него. По заведенному раз и навсегда порядку, обедать садились в большой гостиной под высокими каменными сводами за длинный стол, уставленный яствами,— садились с краю и по мере истощения еды передвигались к другому концу стола; обед считался хорошим, если удавалось добраться до другого конца стола, что, надо сказать, порой вызывало затруднения даже у такого опытного едока, как Бернар. Когда Бернар зашел в гостиную, братья сидели уже на середине стола, следовательно, обед был в полном разгаре.

— Ты пойми, брат,— говорил Роже, отвлекаясь от принятия пищи,— что этот Ришар совсем не тот Ришар, про которого ты думаешь. Да и вообще, того-то звали не Ришар, а как-то по-другому, я уж и совсем позабыл.

— Нет уж, брат,— возражал Жерар, тоже отвлекаясь от принятия пищи,— я совершенно точно помню, что того звали именно Ришар. Как забудешь? Нет, здесь уж ты меня не проймешь: Ришар он, и хоть подавись!

Бернар, шагнув за порог, спросил:

— Что там еще за Ришар?

Братья повернулись на голос.

— А, брат!— первым обрадовался Жерар.— Здравствуй, здравствуй! А вот тебя-то мы и не ждали! Ну, думаем, загулял наш — куда уж там к обеду вовремя возвращаться!

— Славного барона де Нёф-Марше приветствуем!— поддержал Роже.— Опаздываешь, брат! Глянь-ка, мы уже на середине!

— Здравствуйте, здравствуйте,— улыбнулся славный барон де Нёф-Марше, садясь за стол,— давненько не видались! На середине, говоришь? А вот я сейчас догоню!

Братья дружно засмеялись и потянулись к вину, потому что перед принятием пищи лучше всего выпить.

— Так что там за Ришар?— спросил Бернар, осушив кубок и приступая к принятию пищи.— Кто такой? Почему не знаю?

— Видишь ли, брат,— заговорил Роже,— мы обсуждали благопристойное поведение и по этому поводу заспорили… Ришар этот, или как его там зовут, однажды узнал, что один из вассалов его нашел в земле клад — золото. Сам знаешь, много в землю прячут… Он, значит, Ришар этот или не Ришар, тогда и говорит своему вассалу, дескать, отдавай мне клад, потому как ты-то мне служишь, а значит, как говорится, твое — мое, мое не трожь. А тот вассал и отвечает, дескать, знать тебя не желаю, никакого клада я лично не находил, а если и нашел кто из моих вассалов, то я об том еще не слыхивал, а коли и услышу, то дело это не твое — мое, а потому проваливай!— Роже засмеялся.— Вот оно как!

— Ну и что?— удивился Бернар.— Правильно: вассал моего вассала — не мой вассал.

— Да,— согласился Роже,— с одной стороны, оно так. Но если с другой стороны посмотреть? Коли заберет он клад у своего вассала, так не должен ли будет и отдать? Что скажешь, брат?

Бернар, не отвлекаясь от принятия пищи, безразлично пожал плечами.

— Хорошо ли он поступил, брат?— повторил Роже.

— Так отнял, что ли, клад-то?— спросил Бернар.

— Нет, не отнял!— Роже развел руками.— Осадил он замок своего вассала непокорного да там и погиб: стрела в прорезь забрала попала — насмерть.

— О чем же тогда говорить?— удивился Бернар.— Стрела сама рассудила…

— Это да,— вздохнул Роже,— стрела рассудит… И жаль, что зря он погиб: как потом узнали, никакого клада и не было.

— Так о чем же вы говорили?— Бернар обвел братьев удивленным взглядом.

— Да понимаешь,— вздохнул Роже,— Жерар говорит, что он этого Ришара знает прекрасно, что вино с ним в прошлом году пил… А как же пил, когда этот Ришар раньше умер? Вот я говорю ему, что это был совсем не тот Ришар, а очевидно, другой…

— Я уж не знаю,— недовольно сказал Жерар,— сколько там у тебя, брат, на счету Ришаров, тех и других, а только Ришара я знаю прекрасно! О прошлый год, когда турнир я смотрел, мы с ним ведр десять выпили. Так мне ли его не знать, Ришара?

— Вот человек,— вздохнул Роже.— Да сколько я тебе повторять буду, что тот Ришар уже умер, а потому пить ты с ним в прошлом году никак не мог! Это был другой Ришар! Как ты не понимаешь?

— Ты, я смотрю, много понимаешь! Что ж, я дурак, по-твоему? Ришара от какого-нибудь оборванца не отличу? Помню я его прекрасно, у него еще коняга такая гнедая…

— Ах, Бернар,— вздохнул Роже,— я от него так устаю… Ничего ведь не докажешь! Коняга гнедая! Из могилы он, что ли, на коняге гнедой приехал, Ришар твой окаянный?!

— Подожди, подожди,— успокоил брата Бернар.— Ришар? Кажется, я что-то припоминаю… Да, верно! Вспомнил! Этот Ришар был королем!

Жерар и Роже нерешительно переглянулись.

— Каким еще королем?— отмахнулся Жерар.— Короля всегда зовут Луи! Мне ли не знать, брат?

— Остолоп!— повысил голос барон де Нёф-Марше.— Он был английским королем!

— Ришар?— Жерар, почесав в затылке, покосился на Роже.— Королем? Не знаю, не знаю…

— Да это был не тот Ришар!— вскричал Роже, потрясая руками.— Сколько раз тебе повторять!

— Ну, не тот, так не тот,— согласился Жерар.— А чего ты разорался?

— Ничего! Различать же надо! Один Ришар и другой Ришар! Понимаешь разницу?

— Ладно, не кричи,— мягко сказал Бернар.— Какое нам в конце концов дело до этого Ришара?

— Действительно, какое нам дело?— с легкостью согласился Жерар.— Не люблю я их, англичан этих. Вечно лезут куда-то… А зачем? Нет бы себе спокойненько посидеть, винца выпить, за жизнь поговорить…

— Нет, посмотрите на него!— Роже с негодованием всплеснул руками.— Англичан теперь вспомнил! Да при чем же здесь англичане, когда Ришар наш был француз?!

— Какой Ришар?— с недоверием спросил Жерар, покосившись на Бернара.

Бернар молча и сосредоточенно ел.

— Да тот самый!— вскричал Роже.

— Какой еще тот самый?— Жерар презрительно усмехнулся.— Какой же он тебе француз, Ришар, если он король английский? Ты, я смотрю, этих Ришаров совсем различать перестал.

— Ладно, хватит!— Барон де Нёф-Марше хлопнул ладонью по столу.— На том остановимся, что Ришар ваш был, во-первых, француз, а во-вторых, король английский! А то до утра не разберемся!

Братья присмирели и обратились к пище.

— А что там нового у Пюи?— немного погодя спросил Роже.

— Де Пюи,— поправил Бернар.

— Ладно, де Пюи,—­ согласился Роже.— А велика ли разница?

— Велика,— важно сказал Бернар.

— То есть, конечно,— согласился Роже,— например, между де Нёф-Марше и просто Нёф-Марше разница велика, а вот Пюи этот мне не нравится…

— Де Пюи,— снова поправил Бернар.

— Хорошо, пусть будет де Пюи. Чего там у него нового? Что ты там четыре дня делал? Мы тут извелись все, обедаем одни…

— Ждали, ждали,— подхватил Жерар,— всё думали, где там братец наш любезный? Как он без нас? Нет, ничего не слышим от братца… Как доехал-то, брат?

— Приятно,— усмехнулся Бернар и начал выбрасывать на стол мешочки с монашьим золотом, вырученным от грехов людских.

— Вот так да!— присвистнули оба брата.— Откуда?

— Да отлупил тут одного выскочку, болтуна…— И Бернар с удовольствием поведал братьям о встрече с монахом.

— Силен ты, брат,— с уважением сказал Жерар.— Ведь на Церковь святую замахнулся! Хоть и отпущен грех, а все же боязно… С Церковью шутки плохи.

— Да,— поддержал брата Роже,— верно. Хорошо ли, брат, против Церкви святой выступать? Бароны де Нёф-Марше бунтовщиками никогда не бывали.

— Бароны де Нёф-Марше и прислужниками у всяких там болтунов никогда не бывали!— резко сказал Бернар.— Барон де Нёф-Марше на поводу не пойдет! Грехи он мне решил отпустить, оборванец! И это за мои же кровные средства? Не потерплю! Мне, может быть, скоро жениться придется, род продолжать, так что средства мне и самому пригодятся — наследнику лучше оставлю.

— И правильно!— поддержал Жерар.— Наследнику лучше оставить!

— А где он, наследник-то?— задумчиво спросил Роже.— Дождемся ли, брат?

— Будет наследник,— уверенно ответил Бернар,— не всё сразу.

— Пора бы уже,— неуверенно сказал Жерар,— чего еще ждать?

— Только вот вы меня не торопите!— вспылил Бернар.— Женитьба — дело серьезное! Здесь с наскоку нельзя… здесь обдумать нужно… Это ведь вам не кабана завалить!

— Да как бы поздно не было, брат,— задумчиво сказал Роже.

— Это ты на что же намекаешь?— с угрозой спросил Бернар.

— Да нет, это я просто так,— смутился Роже,— вообще говорю… мало ли что может случиться?

— Глупости всё!— Бернар махнул рукой.— Ничего не будет! Вон Жоржик, племянник де Пюи, тоже ведь который год жениться собирается… А кому этот Жоржик нужен, мозгляк? Неужто его со мной сравнить можно? Нет. А тоже ведь лезет куда-то, раздумывает… Так что вы за меня не бойтесь.

— А мы не за тебя боимся,— сказал Роже,— мы, брат, за славный род баронов опасаемся — как бы не пресекся…

— Ничего,— улыбнулся Бернар,— продлим с божьей помощью.

— От божьей помощи ты сегодня отказался,— напомнил Роже.

— Да ну его к дьяволу, болтуна! Подумаешь, надавал в харю какому-то оборванцу!

— Вот именно!— подхватил Жерар.— Бароны де Нёф-Марше перед оборванцами никогда не лебезили!

— Ты бы хоть молчал!— прикрикнул Роже.

— А чего я?— удивился Жерар.— Разве не правильно говорю?

­— Правильно, правильно,— проворчал Роже.

— А в крайнем случае,— продолжал Жерар,— я тоже жениться собираюсь… держу такую думку.

— Это ты на что намекаешь?— с подозрением спросил Бернар.

— На что? На женитьбу намекаю — на что же еще?

Роже со вздохом прикрыл глаза рукой.

— Если ты не хочешь славный род баронский продолжить,—­ простодушно продолжал Жерар,— то и мы сможем — дело-то нехитрое.

— Барон де Нёф-Марше,— Бернар с силой ударил по столу кулаком,— может быть только один!

— А я что?— испугался Жерар.— Я ведь ничего… Подумаешь, жениться собрался…

— Жениться я тебе не запрещаю,— милостиво сказал Бернар,— дело твое. А вот род баронский продолжать — уже мое дело! Понял?

— Понял,— уныло ответил Жерар.— Только вот я думаю… Мне Ришар говорил…

— Да поди ты со своим Ришаром!— отмахнулся Роже.— Надоел!

Жерар пожал плечами.

— Что Ришар говорил?— спросил Бернар.

— Словом,— осторожно сказал Жерар,— я бы мог стать, например, бароном де Наф…

— Это как же?— усмехнулся Бернар.— В самозванцы подашься?

— Почему? Нет. Ришар обещал похлопотать, по знакомству устроить… Словом, понимаете? Я бы стал бароном де Наф, а Роже, например, бароном де Нуф…

— А замок?— удивился Бернар.— Два замка?

— А что замок?— вздохнул Жерар.— Мало ли на свете голодранцев? Пока бы и наш сошел, а потом обзавелись бы и замками — по знакомству все можно устроить…

— Это какие же у Ришара твоего знакомства?— с недоверием спросил возможный барон де Нуф.

— У Ришара, брат, знакомства отменные,— загадочным голосом ответил Жерар,— всех знает…

— А не врет?— усомнился возможный барон де Нуф.

— Не знаю,— вздохнул возможный барон де Наф,— но говорил верно.

— Да,— задумчиво сказал Роже,— барон де Наф… де Нуф… Звучит, а?

— Не звучит!— отрезал барон де Нёф-Марше.— Глупость какая-то! Что еще за Наф с Нуфом?

— Почему?— удивился Роже.— А если по знакомству?

— Ну, если по знакомству,— вздохнул Бернар,— тогда, возможно…

— А не распить ли нам бочонок старого вина?— сказал Роже, возможный барон де Нуф,— за новых баронов? Вдруг да станем? Чем бесы не балуют?

— Распить всегда можно!— засмеялся барон де Нёф-Марше.— Почему не распить?

— Наливай!— подхватил Жерар, возможный барон де Наф.

Бернар пошарил под столом и достал бочонок старого вина, подготовленный, по заведенному обычаю, на крайний случай, нечаянную радость.

Пока не иссякла примерно половина бочонка, братья с увлечением обсуждали новые возможности: шутка ли сказать, полку баронского прибудет скоро… Несколько, правда, смущал их этот пресловутый Ришар, человек никому особенно не известный, но ведь и другой Ришар, король Англии Ричард I, тоже особенной известностью среди братьев не пользовался: благо, что Бернар слышал о нем от этого выскочки де Пюи и его компании, но постеснялся выказать необразованность перед жалкой кучкой трубадуришек и спросить, как же мог француз стать английским королем. Строго говоря, предком этого Ришара был не Ролье, а какой-то там Хрольв, но в истории замка Брекон черным по белому на чистейшем французском языке было написано — Ролье. А раз написано у приличных людей «Ролье», значит — так оно и было. Барон здесь ни капельки не сомневался.

Как рассудил Жерар, если один Ришар был королем английским, то почему бы другому Ришару не посодействовать двум братьям в получении баронского титула: чем же один Ришар хуже другого? Спорную эту посылку они очень долго обсуждали с пристрастием, негодовали и ругались, но наконец сошлись в едином мнении, что получить баронские титулы, де Наф и де Нуф, для Жерара и Роже было бы совсем неплохо, совсем неплохо — пусть даже и не старанием Ришара, того или иного, а своими братскими хлопотами.

На второй половине бочонка, ближе ко дну, они повернули разговор к продлению славного баронского рода, но теперь каждый подразумевал свой род…

Завершился обед хмельным порывом вперед, в неведомые дали. По предложению старшего из баронов братья порешили немедленно ехать за злобным кабанчиком, взяв с собой необходимые припасы, чтобы закончить пиршество на воле. И вскоре из ворот замка Брекон выехала верхами хмельная толпа человек в тридцать во главе со славным бароном де Нёф-Марше, настоящим, и возможными баронами де Нафом и де Нуфом. Всадники размахивали оружием, хохотали, иные пили на ходу, обливаясь вином, другие переговаривались, третьи нестройным хором что-то выкрикивали… Денек обещал быть весьма забавным.

3

Кабаньей охоте, родовой забаве баронов де Нёф-Марше, положил начало Анри де Нёф-Марше, тот самый, что две недели кряду пировал некогда в замке Брекон с Ролье или, может быть, Хрольвом Пешеходом. История рода говорила, что бродяга Ролье и сам любил не только поесть, но и завалить, скажем, кабанчика. За милую душу он пешим своим ходом гнал кабана неустанно, и вперед кабан падал от усталости, чем сбивался со следа могучий бродяга Ролье. За обедом в замке Брекон, день так примерно на пятый, Ролье сказал хозяину, что неплохо бы теперь размять усталы ноженьки — завалить, скажем, кабанчика, а то и кого поболее, ежели, конечно, попадется на дороге кто-либо поболее кабанчика. Что ж, сказано — сделано: немедленно же помчались они на охоту и сразу же, на счастье, взяли след приличного кабанчика. Гнали они кабана очень долго, да всё достать не могли. Мелькали по сторонам леса, поля и перелески, уводя охоту все дальше и дальше по горячему кабаньему следу, и вскоре вдруг попались на пути какие-то люди, говорящие на странном языке, должно быть, иностранцы, но охотники не смутились, а продолжали погоню, ибо увлеченного охотника не остановит даже преставление света, не говоря уж о каких-то вздорных иностранцах. Потом они повстречали новых людей, которые что-то обеспокоенно кричали им тоже на странном языке, кажется, от чего-то предостерегали, но они и на этих внимания не обратили: слишком много чести, да и кабан убегал все дальше и дальше. После попались им на пути какие-то пировавшие за столами девицы-кудесницы, которые немедленно попытались завлечь охотников в свои любовные сети, но охотники только презрительно засмеялись и продолжали погоню, а девицы еще долго с жалкими плачами бежали за ними, голосили, протягивали руки, умоляя, очевидно, остаться. Попутно переправились они через неведомое бурное море или уж широкую реку; на чем переправились — неизвестно, как неизвестно, и куда же подевался кабан, умел ли он плавать, не утоп ли, бедолага, в бурных водах: далее о кабане не было ни слова. Наконец достигли они поселения, где люди говорили понятно, то есть, очевидно, на французском языке. Здесь Ролье объявил, что берет граждан, живущих на самом краю мира, под свое покровительство со всеми последствиями сего высочайшего покровительства, а граждане только смеялись, перемигивались и показывали на Ролье пальцами. Очевидно, им не понравилось высокое покровительство, даже находили они это покровительство смешным, то есть были они какие-то странные граждане, хотя и говорили понятно. «Молчать!— сказал им Ролье.— Я лучше знаю, что вам следует!» Граждане робко возразили, дескать, помилуй, откуда знать-то тебе? Но нет, Ролье был неумолим, а впрочем, ему никто и не мешал взять граждан под свое высокое покровительство. До самого вечера Ролье учил неразумных жизни, а граждане со скукой внимали, уныло разглядывая учителя. Когда же, утомившись от всех трудов праведных, попросил Ролье предоставить ему и его спутникам ночлег, их привели прямехонько в замок Брекон, тот самый, откуда и выехали они, где и встретила их родня Анри де Нёф-Марше. Так закончилась эта странная гонка, и сколько бы на следующее утро Ролье ни искал вчерашних неразумных граждан, чтобы продолжить урок, так никого и не нашел.

С тех-то пор, со времени охоты Анри де Нёф-Марше и Ролье Пешехода, в роду баронов и повелось время от времени валить кабанчика, причем, вопреки Анри и Ролье, охоту всякий раз непременно следовало довести до конца, чего бы это ни стоило, во что бы ни обошлось. Выехав из замка Брекон, охотники во главе с одним настоящим бароном и двумя будущими помчались во весь опор на поиски кабанчика. Бернар де Нёф-Марше, разгоряченный вином и мечтами, скакал впереди, братья чуть поотстали, а прочие плотной грудой поспевали следом.

— Ба!— радостно кричал Бернар, размахивая на скаку рукой.— Какая приятная встреча! Не хватает только кабанчика!

Братья радостно смеялись позади, тоже кричали что-то про кабанчика, и следом хохот подхватывала хмельная толпа прочих охотников. Кабанчики, однако, на пыльных проезжих дорогах не водятся, да и вообще, топот, хохот и крики охотничьей толпы распугали бы даже стадо слонов, не говоря уж об одном несчастном кабанчике. Бернар же ни сворачивать с дороги, как будто, не собирался, ни даже поумерить веселье своих сподвижников.

Сегодня Бернар был беспечен, счастлив и пьян. С утра его взбудоражила встреча с торговцем чистой совестью, потом приятно поразила возможность и братьям его получить баронские титулы, пусть даже хлопотами некоего Ришара, никому не известного, и наконец силы жизни воспламенило в нем старое вино, а кабанья охота настроила на воинственный лад,— даже придумать трудно более возвышенное состояние духа. В ушах у Бернара свистал ветер, и свистал ветер в его хмельной головушке; для полного счастья барону не хватало теперь только одного —­ как известно, баронессы де Нёф-Марше да наследника славных дел…

Опьяненный вином и удачей, Бернар летел вперед, почти и не замечая ничего вокруг, думая только о светлом будущем, ожидая теперь только счастья. Может быть, по беспечности он и промчался мимо двух крестьян, ехавших на телеге, почти не обратив на них внимания, однако же, когда крестьяне остались далеко позади, барона вдруг осенила прелюбопытная мысль.

— Осади, други!— закричал Бернар, осадив коня и подняв руку.

Толпа тоже осадила коней, подняв по дороге тучу пыли.

— Что такое, брат?— беспокойно спросил Роже.

— Да вот,— барон де Нёф-Марше кивнул в сторону крестьян,— проехали… А я и думаю: далёко ль едем? Не случилось бы и с нами пустячка, какой некогда случился с Анри де Нёф-Марше и его славным спутником… Как думаете?

— Ты намекаешь, брат,— сказал Жерар,— что мы едем теперь в неведомую страну, а сами и не замечаем того? А эти двое были первые иностранцы?— Жерар покосился в сторону крестьян.

— Не знаю,— с сомнением сказал Бернар, оглядываясь по сторонам,— не думаю… Кажется, места пока знакомые. Но все же хорошо бы проверить! А ну! Пошли назад!

И барон поскакал к крестьянам, увлекая за собой и пьяную толпу.

— Эй, иностранцы!— закричал Бернар, быстро нагоняя крестьян.— Стой! Стой, иностранцы!

Крестьяне, молодой и старик, немедленно повиновались. Как только телега остановилась, ее тотчас же окружили разгоряченные пьяные охотники. Наступила короткая заминка: крестьяне испуганно оглядывали возбужденную ораву, пьяных вооруженных людей с горящими глазами, а охотники ожидали первого слова от барона де Нёф-Марше…

Правду сказать, Бернар де Нёф-Марше еще ни разу не вел с иностранцами никаких переговоров, а потому чуточку смутился, потерял несколько ценных мгновений. Пришел он в себя только вспомнив, что бароны де Нёф-Марше перед иностранцами никогда не робели.

— Ну?— ласково сказал барон.— Что? Как жизнь-то иностранная?

Крестьяне испуганно переглянулись.

— Не понимают, наверно,— сказал Жерар.

— Чего молчите, иностранцы?— громко сказал Бернар.— Наверно, совсем меня не понимаете?

— Почему не понимаем?— через силу ответил старик, опасливо косясь на пьяных.— Понимаем маленько…

— А может, и не иностранцы?— задумчиво сказал кто-то позади.

— А может быть,— вставил Жерар,— они англичане?

— Ришара-то знаете?— спросил у крестьян Бернар.

— Того, который король английский,— уточнил Жерар.

Крестьяне совсем растерялись.

— Нет, не понимают,— Бернар покачал головой,— наверно, еще плохо язык наш выучили… Но молодцы, что хоть два слова сказать можете! Хвалю!

Крестьяне чуть приободрились.

— Не бойтесь,— успокоил их Бернар,— барон де Нёф-Марше, то есть я, человек благородный — никого зря не обидит, даже иностранца. Будьте спокойны! Путешествуйте себе на здоровье… Мы, французы, народ гостеприимный! Эх вы, иностранцы!

Сказав так, благородный барон де Нёф-Марше махнул иностранцам рукой и снова поскакал вперед, увлекая за собой прочих охотников. Глядя им вслед, крестьяне перевели наконец дух.

­— Совсем с ума сошел,— сказал старик, покачав головой.

— Да,— согласился молодой,— это верно, теперь долго не протянет.

Бернар, надо заметить, считал себя благодетелем и вообще хорошим человеком, но среди простых людей было почему-то распространено обратное убеждение: три поросенка пошаливают по дорогам… Надо признать, что это довольно странно.

Тем временем охотники, позабыв уж об иностранцах, летели вперед по пыльной дороге. Бернар де Нёф-Марше, опьяненный неясными предчувствиями, зорко поглядывал по сторонам, но сворачивать на кабанью тропу почему-то не спешил. Он гнал коня все вперед и вперед по пыльной дороге, подозревая, что нынче ждет его на пути большая удача. Вольный ветер, что свистал в голове у Бернара, развеял мысли даже о кабанчике, разогнал беспричинную радость и оставил только, быть может, легкую печаль да надежду…

Вскоре охотники полным ходом вылетели по дороге к полям, где работали крестьянки. Заметив такое дело, Бернар тотчас направил коня в поля, прямо на женщин. Разумеется, толпа охотников, не раздумывая, пустилась за ним по пятам. Кто знает, был ли Бернар все еще в плену у доброй родовой сказки? Уж не пригрезилось ли ему, что женщины в полях — это помянутые в сказке коварные чаровницы, которые хотели уловить охотников в свои любовные сети?

— Ба!— кричал Бернар на полном скаку, еще и подгоняя коня.— Баронесса! Какая приятная встреча!

Пьяные охотники за его спиной разразились громким хохотом.

Работницы всполошились, забегали, заметались, не зная, куда деваться от летящей на них пьяной толпы на лихих горячих конях, хрипящих от бешеной скачки. Одни женщины громко кричали, показывали руками в сторону от всадников, очевидно, предлагая спасаться бегством или призывая кого-то на подмогу, другие то ли пытались успокоить подруг, быстро переговаривались, тоже размахивая руками, то ли звали к обороне…

— Эй, кудесницы!— закричал Бернар де Нёф-Марше.— Прошу любить и жаловать! Искренне ваш барон де Нёф-Марше!

Правду сказать, барон де Нёф-Марше был человек воспитанный и ничего ведь особенного в виду не имел — то ли пошутил, то ли невинно поразвлечься решил, как это с ним частенько бывало. Женщины, однако, поняли его иначе… Тотчас после могучего клича баронского от кучки работниц вдруг отделилась молодая девушка и быстро побежала, потеряв от испуга голову, в поле, куда глаза глядят.

Одни женщины кричали ей вслед, другие бросилась вслед за девушкой, третьи, несмотря на опасность, побежали навстречу всадникам, чтобы, возможно, задержать их…

— Элен! Элен!— закричал возбужденный барон, уловив имя и направляя коня за девушкой.— Баронесса, я еще жив!

В несколько мгновений ловкий в седле барон догнал несчастную девушку, на скаку легко подхватил ее к себе на седло и с радостным смехом вывернул по направлению к дороге, уводящей в замок Брекон. Пьяная толпа с воплями поскакала за ним, и до женщин донесся напоследок лишь веселый крик барона:

— Бароны де Нёф-Марше в любовных сетях никогда не бывали!

Женщины с проклятиями бросились было следом, да разве бегом коня догонишь… Две из них еще долго бежали по полю, запинаясь, но вскоре всадники пропали из виду, и женщины остановились.

— Негодяй! Поросенок!— в сердцах крикнула одна из женщин, погрозив вслед прославленному барону кулаком.

Другая, ни слова не говоря, закрыла лицо руками и горько заплакала. Что ж, барона здесь знали хорошо… Нет-нет, Бернар де Нёф-Марше не был подлецом, но вот беда, он никогда не признавал своих ошибок, а уж принести извинения даже дворянину, не говоря уж о голодранцах, и вовсе значило для него потерять дворянскую честь.

— Мари! Мари!— Женщина, которая отругала барона поросенком, обняла плакавшую за плечи.— Пойдем скорей! Нужно бежать… Рассказать всем…

— Да что теперь?— сквозь слезы сказала Мари.— Куда бежать?

— Куда? Да мы еще к герцогу пойдем! Пусть призовет поросят к порядку! Мы этого так не оставим!

— Ах, какой герцог?— вздохнула Мари.— Герцог ему не указ… Он никого не слушает… Всё, теперь всё.

Тут подбежали остальные женщины, заголосили, окружили плачущую Мари и стали утешать ее, как умели. Так и стояли женщины посреди дороги, ведущей к замку Брекон, не решаясь уйти с проклятого места, глядя в чистое поле, на извилистую пыльную дорожку, по которой умчался барон со своими пьяными слугами. Кажется, позабыли они не только о работе, но и о времени, и кажется, все еще надеялись на чудо…

Отвлек их слабый голос, насквозь пронизанный лживым страданием, просто дрожащий от притворства:

— Дети мои! О дети мои… Господь призывает меня к себе!

Женщины немедленно повернулись на голос. В повозке, запряженной облезлой лошадкой, лежал человек, похожий на монаха, и протягивал к ним трясущуюся руку, взывая к их милосердию. Женщины бросились к нему, окружили повозку и принялись наперебой расспрашивать монаха о беде его и предлагать помощь.

— О дети мои!— стонал монах.— Я умираю…

— Да что же с вами случилось, святой отец?

— Случилось, дети мои… Избит и опозорен проклятым Бернаром де Нёф-Марше! Лишен даже самых средств к пропитанию! Я умираю, о дети мои, умираю избитый и опозоренный… ограбленный до нитки…

Женщины наперебой заголосили: «Ах, Бернар де Нёф-Марше!», «Вот поросенок!», «Чем же Церковь ему не угодила!», «Совсем с ума сошел!», «Ничего, доиграется скоро!»…

— О дети мои,— слабо простонал монах, чутко выслушав все слова,— прошу вас, передайте, пошлите весточку святым отцам нашим… дескать, погиб несчастный ваш брат Франциск, избавляя людей от грехов их… извергая их из пучины греховной… ценою собственной жизни… Сложил голову за Церковь нашу святую, оставив по себе… Не дайте пропасть памяти о добром брате Франциске… положившем жизнь за злые грехи людские… за царство божье… Господь призывает меня, несчастного… уже…

Строго говоря, брат Франциск не был ни монахом, ни священником и никаких прав отпускать грехи даже бесплатно не имел, но он считал себя принадлежащим к великой нашей матери Церкви и не видел ничего дурного в том, что сделает этот поганый мир, сползающий в пучину греховную, хоть капельку лучше. А деньги, что ж, мзду для пропитания получают все, ведь и сам папа не может лишь воздухом небесным питаться. Или, может быть, станете спорить? Брал же брат Франциск, по его понятиям, сущие пустяки.

— О дети мои,— слабо простонал брат Франциск, протягивая к женщинам трясущиеся руки,— отвезите меня в дома свои… Я хочу умереть под крышей, рядом с простыми людьми, угодными господу богу… рядом с землепашцами, вершащими труды свои в поте лица и свете солнца… Как колосятся вешние травы, набирая соки… так и я восприму от вас силы жизни… опозоренный, несчастный… ограбленный до нитки проклятым ненавистником господа бога нашего… проклятым Бернаром де Нёф-Марше, да гореть ему во пламени ада! О простые земледельцы… виноградари и хлеборобы, отрада господа нашего…

Представлялся брат Франциск с удивительной ловкостью, но все же некоторые женщины заподозрили неладное: да может ли умирающий человек изъясняться так высокопарно? Впрочем, милосердие все же взяло верх над подозрением, тем более, что и сами женщины только вот испытали свое горе.

Представлялся брат Франциск, разумеется, не из любви к сему высокому занятию, как некоторые, а из корысти: он видел Бернара, узнал его, но не разглядел, что здесь случилось, ибо когда налетели всадники, из осторожности и боязни схоронился в траве у обочины. Узнать же, что случилось, он очень хотел, да и питаться нужно было, так что решил он провести денек-другой в деревне, пообщаться с крестьянами, отдохнуть, взять харчей на дорогу, наторговать, может быть, еще толику с малых грехов крестьянских, а там уж и тронуться дальше, по замкам окрестным — снова торговать да заодно искать способ отмщения проклятому Бернару де Нёф-Марше…

Брат Франциск продолжал бормотать глупости,— видно, Бернар прилично ударил его по голове,— разок даже горько всплакнул от умиления, а женщины хлопотали над ним, укладывали удобнее и успокаивали. Вскоре худая повозка брата Франциска тронулась в окружении женщин по направлению к деревне — к людям, угодным господу богу…

4

По пути в деревню пронырливый брат Франциск успел разузнать, что именно случилось в поле, успел расспросить женщин о проклятом Бернаре де Нёф-Марше, о последнем его пьяном поступке, и теперь пребывал почти в блаженстве — только немного побаливали ребра. Способ отмщения проклятому Бернару де Нёф-Марше еще не совсем созрел в голове у брата Франциска; ненависть же к изменнику господа бога нашего верно подсказывала, что нужно ближе держаться к оскорбленным им людям, врагам его и ненавистникам. Без особого труда брат Франциск напросился в гости, или, как он говорил, на смертное ложе, в дом к Мари, матери похищенной девушки, рассчитывая между дел прочих подложить проклятому Бернару де Нёф-Марше большую свинью…

В доме у Мари брат Франциск повалился на «смертное ложе» и с устатку, от пережитых волнений и побоев заснул, не дожидаясь обеда. Спал он хорошо, как и всякий человек с чистой совестью, а когда проснулся, то уловил тонким слухом, что в соседней комнате, за дверью, тихонько разговаривают. Тотчас же брат Франциск мягко прыгнул к двери, будто и не били его по ребрам, и приник ухом к щелочке.

— Как же так получилось?— говорил молодой, судя по голосу, человек, меряя комнату тяжелыми шагами.— Как это возможно? Ведь не может такого быть!

— Ах, все возможно в наше время,— грустно ответила Мари.— Барону сам король не указ.

— Это он так сказал?— с негодованием спросил молодой человек, резко остановившись.

— Нет, он мне ничего не сказал,— вздохнула Мари.— В замок меня не пустили… сказали, что прославленный барон де Нёф-Марше нынче изволит обедать и ему нет времени заниматься со всякими голодранцами.

«Долго же я спал,— подумал брат Франциск, сладко позевывая,— она уже и в замок успела сбегать».

— Негодяй!— резко сказал молодой человек.— Чтоб он подавился!

«Вот именно!— мысленно согласился брат Франциск.— Негодяй какой! На Церковь святую посягнул!»

— Ах, Жан,— вздохнула Мари,—­ оставьте… видно, ничего уж теперь не поделаешь…

Тут брат Франциск услышал, как женщина плачет.

— Нет!— Жан снова стал мерить комнату тяжелыми шагами.— Оставить? Нет, не оставлю, не оставлю…

— Что же вы собираетесь сделать?

— Что? Не знаю, не знаю… Но я ему еще покажу! Я еще покажу этому негодяю!

«Жених, наверно,— догадался брат Франциск.— Ах, господи, убереги от соблазну плотского…»

— Да, Жан, у него в замке человек пятьдесят… или сто, или двести… с оружием да за крепкими высокими стенами. Что вы им сделаете?

Не отвечая, Жан продолжал ходить по комнате.

«Ага, человек пятьдесят,— подумал брат Франциск.— Ничего, у господа людей больше. С помощью божьей и уложим свиненка в могилу! Погоди же, проклятый Бернар де Нёф-Марше, погоди… Попомнишь еще, как над братом святым надругался! Поплачешь еще слезами кровавыми!»

И воздав хвалу господу, брат Франциск бросился на смертное свое ложе. Лег он на спину, руки смиренно сложил на груди и испустил слабый стон умирающего человека. Стон его услышали в комнате, и тотчас к нему поспешно заглянула Мари; глаза ее покраснели от слез, выглядела она очень устало и плохо. За спиной ее внимательный брат Франциск увидел молодого человека, очевидно, жениха похищенной Элен, которому назначено было стать орудием мести проклятому Бернару де Нёф-Марше…

— О дети мои,— простонал брат Франциск,— кажется, я спал?

— Да, святой отец,— тихо сказала Мари.— Не хотите ли теперь пообедать?

— Ах, не хочу я обедать,— жалобно простонал брат Франциск,— я хотел бы умереть от стыда… Проклятый Бернар де Нёф-Марше! Грабитель и насильник! Господи, господи, пошлешь ли проклятому кару свою? Оставишь ли, господи, убогих и сирых своих? Обойдешь ли несчастных сих ободрением всевышним? За что ты оставил нас, господи? За что?!

Увидев, как заблестели от слез глаза молодого человека, брат Франциск с легкостью заплакал и стал утирать слезы трясущейся рукой.

— Ах, силы мои на исходе!— шептал он, утирая слезы.— Знать, недолго осталось служить мне господу в этом греховном мире… пучина греховная разверзлась подо мной…

— Не плачьте, святой отец,— сказала Мари,— ничего, все обойдется…

— О дочь моя! Благослови тебя господь за доброту твою!— Слабеющей рукой брат Франциск перекрестил Мари.— Нам, обиженным и ограбленным, принадлежит царствие небесное, дочь моя… Я верую, верую в справедливость господню! Да прибудет народу нашего…

Тут брат Франциск запнулся и замолчал, потому что, во-первых, молодой человек стал поглядывать на него с легким, едва заметным то ли подозрением, то ли презрением, а во-вторых, святой брат вспомнил полезный совет, данный ему проклятым Бернаром де Нёф-Марше,— поменьше болтать.

— Да, дети мои,— грустно сказал брат Франциск,— кажется, мне стало лучше.

— Вот и хорошо, святой отец,— немного оживилась Мари.— Может быть, хотите пообедать?

— Не хочу,— вздохнул брат Франциск,— но обязан питаться, чтобы служить господу.

— Хорошо, хорошо,— забеспокоилась Мари,— сейчас я соберу на стол…

— Сын мой,— брат Франциск поманил молодого человека пальцем,— подойди ко мне. Пусть эта добрая женщина соберет на стол, а ты поговори со мной.

Молодой человек молча зашел в комнату и присел неподалеку от брата Франциска.

— Жан? Так зовут тебя?— спросил брат Франциск почти без боли в голосе.

— Да, отец.

— Хорошо. Значит, ты сын этой достойной женщины?

— Нет, отец,— Жан опустил голову,— я собирался жениться на ее дочери…

— Да, да,— тяжко вздохнул брат Франциск,— несчастная Элен…

Они немного помолчали.

— Проклятый Бернар де Нёф-Марше,— сказал брат Франциск, переходя к делу сразу, без лишней болтовни,— ты знаешь его?

— Нет,— Жан пожал плечами,— со мной он знаться не станет.

— Да, сын мой, гордыня — тяжкий грех человеческий… Но ты знаешь его в лицо? Знаешь его проклятый замок?

— Да, конечно, знаю.

— И что же ты собрался сделать? Что хочешь ты сделать ради спасения несчастной Элен, попавшей в лапы к этому злобному кабану, зажиревшему на чужой беде, этому исчадию ада?

Жан быстро опустил голову и пожал плечами. Брат Франциск, однако, успел заметить, что Жан чуть не заплакал, потому и спрятал глаза.

— Я понимаю тебя, сын мой,— проникновенно заметил брат Франциск.— Я и сам подвергся поруганию со стороны этой дикой свиньи… Ограблен до нитки, избит и опозорен.

— Но почему же вы не подадите жалобу, отец?— вдруг быстро сказал Жан.— Да и зачем жалобу? Разве Церковь сама не сможет справиться с одним только негодяем?

— Нет, сын мой,— со вздохом сказал брат Франциск,— господь завещал нам нести свой крест со смирением. Не ропщем мы на жизнь, а принимаем даже беды как награду господа нашего. Всякую долю, и беду, и радость, надо принять со смирением, ибо такова воля господа.

Жан раздраженно отвернулся.

— Так что же, сын мой? Что ты хочешь сделать для спасения Элен?

— Я не знаю, что делать…

— А если я тебе подскажу?

— Что вы сказали?— Жан с удивлением посмотрел на брата Франциска.

— Я тебе подскажу, сын мой,— повторил брат Франциск.— Но сперва ты ответь мне честно: как далеко ты согласен зайти и как далеко простирается твоя ненависть к этому борову? Насчет первого сразу говорю, любой твой грех, даже самый тяжкий, будет отпущен нашей святой Церковью. Так что скажешь?

— Простите, святой отец,— пробормотал Жан,— я не понимаю, о чем вы…

— Согласен ли ты освободить несчастную Элен силой?— уже со злобой сказал брат Франциск.

— Но у меня нет сил!

— Я тебе подскажу,— улыбнулся брат Франциск,— к кому обратиться, укажу на негодяев и дам всем вам отпущение грехов вперед. А плату за труды возьмете в замке Брекон, у свиненка: ты получишь девушку, а негодяи добро проклятого Бернара де Нёф-Марше. Понял?

— Но, простите…

— Отвечай! Тебе жалко Элен?— со злобой сказал брат Франциск.— Ты хочешь вырвать несчастную девушку из грязных лап проклятого Бернара де Нёф-Марше? Да или нет?

— Да!— резко сказал Жан, тоже со злобой глянув на монаха.

— Не повышай голос на Церковь — кончишь на костре!

— Значит, мне и голос нельзя повысить, а Бернару де Нёф-Марше даже руку можно поднять на Церковь, и ничего?

— Не будем ссориться, сын мой,— вдруг испугался брат Франциск,— дело ведь у нас общее, не так ли?

— Да,— тихо сказал Жан,— простите, святой отец.

— Вот это другое дело,— усмехнулся брат Франциск.— А болтовни пустой я тоже не люблю. Договорились, значит?

— Но вы мне ничего не сказали!

— Сейчас расскажу.— Не притворяясь больше, брат Франциск легко сел на смертном ложе.— Помнится, это, о прошлый год отпускал я грехи тяжкие одному мерзавцу… дай бог памяти, звали его, кажется, Грилю…

— Грилю?— удивился Жан.

— Да, так, кажется — Грилю. Беда в другом: никому не известно, где Грилю обитает — сам разбойник и его негодяи. Стало быть, дело твое только отыскать негодяя, и все, почитай, кончено. Он-то уж верно согласится свиненка потрепать, а девушка твоя ему не нужна. Сегодня же я дам тебе все отпущения грехов, или, на языке святой Церкви, индульгенции, и ты отправишься на поиски Грилю. Идет?

— А он не откажется?

— А ты, например, от бесплатного обеда откажешься?— тонко улыбнулся брат Франциск.

— Не знаю… Но куда же мне идти? Где его искать?

— А вот здесь, сын мой,— вздохнул брат Франциск,— я тебе помочь уже не смогу. Искать его тебе придется без моей помощи. Да ничего, не волнуйся, найдешь где-нибудь: нужные люди в конце концов всегда друг друга находят.

Жан призадумался.

— Не волнуйся, сын мой,— улыбнулся брат Франциск,— я тебя всегда из беды выручу, всегда, пока жив, поддержу. Церковь святая сильна, и слуги ее в этом греховном мире кое-что значат… побольше некоторых баронов. Тут ведь главное не оправдываться, а первым удар нанести!

— Но ведь барон станет защищаться?

— Сын мой,— вздохнул брат Франциск,— чего ты еще от меня хочешь? Я тебе грехи отпускаю, на людей нужных указываю, верную подмогу в будущем обещаю… Поверь мне, больше я тебе ничем помочь не смогу.

— Я верю, но… но ведь это нехорошо? Ведь нападение на замок?..

— Слушай, сын мой, ты начинаешь меня утомлять! Хорошо или не хорошо, это не твоя забота: я тебе грех отпускаю! Считай, что пред богом и людьми я за тебя словечко уже замолвил. Ну! Говори прямо, согласен или нет?

Жан подумал еще, поколебался, потом ответил:

— Да, я согласен. Выхода у меня другого нет…

— Вот и прекрасно!— засмеялся брат Франциск и мысленно пожелал проклятому Бернару де Нёф-Марше счастливого пути в ад.— Пойдем-ка обедать, сын мой! Чтобы служить господу и людям, нужно питаться, хорошо питаться…

За нехитрым обедом брат Франциск с удовольствием рассказывал Жану и Мари всякие истории из своей бродячей жизни, веселился, подбадривал несчастную Мари, обещая замолвить за нее словечко перед господом, а Жану всячески намекал, что уж теперь-то они одной ниточкой повязаны и он, брат Франциск, никогда не оставит своего нового питомца ни в беде, ни в радости, ибо все, что назначено нам господом, и составляет смысл жизни. Веселье дошло до того, что разгоряченный брат Франциск возжелал даже выпить за вечные адские муки проклятого Бернара де Нёф-Марше. Неприличное это веселье бедствующего монаха продолжалось и нарастало вплоть до окончания обеда; несчастные сотрапезники его с трудом высидели до конца, а святой брат, не замечая ничего, продолжал свои игривые рассуждения, заигрывая, как ни странно сказать, даже с самим господом…

Когда Мари наконец принялась убирать со стола, брат Франциск все еще рассказывал Жану о далекой прекрасной стране, неведомом царстве под названием Три Индии, где обитают, представь себе, слоны, дромадеры, верблюды, пантеры, лесные ослы, белые и красные львы, белые медведи, белые мерланы, цикады, орлиные грифоны, рогатые люди, одноглазые люди, люди с глазами спереди и сзади, кентавры, фавны, сатиры, пигмеи, гиганты, циклопы, птица феникс…

— Святой отец,— почтительно перебил Жан,— а не приступить ли нам к делу? Вы ведь, кажется, сами сказали, что не любите пустой болтовни.

— К делу?— счастливый брат Франциск так разгорячился, что даже явное оскорбление или пренебрежение мимо ушей пропустил.— А куда нам спешить, сын мой?

Действительно, куда спешить, если судьба проклятого Бернара де Нёф-Марше уже решена, врата адские уж разверзлись перед ним, а все прочее в руке господней?

— Вам, может быть, и некуда спешить, а вот я спешу, и очень спешу.

— Что ж,— брат Франциск подумал,— если тебе хочется, пожалуй… мне ведь, сын мой, не жалко. Пойдем на двор, я тебе все и выдам…

Они вышли во двор, к телеге брата Франциска, и здесь же, возле телеги, святой брат выдал Жану все необходимое, прощение всех грехов, включая и лютую смерть ненавистника божьего, проклятого Бернара де Нёф-Марше. Закончилось отпущение грядущих грехов, как уж положено заканчивать и начинать вообще всякое благое дело, проникновенной молитвой.

— Я понимаю тебя, сын мой,— задумчиво сказал брат Франциск,— ты еще слишком молод… везде спешишь… А вот спешить в твоем деле как раз и не стоит — себе дороже выйдет.

— Это почему же?— с подозрением спросил Жан, бережно укладывая индульгенцию в карман.

— Почему?— Брат Франциск высокомерно улыбнулся.— А вот подумай сам… Теперь лучше время выждать, а когда свиненок преставится по ожидании верном, ждать уж недолго, коли все у нас решено, то твоя Элен уже баронессой будет, наследниц…

Здесь вдруг из глаз у брата Франциска брызнули искры, и он почувствовал, что снова, второй уже раз за день, летит куда-то по воздуху с острой болью в зубах.

— Негодяй!— завопил брат Франциск, упав на землю.— Ты на кого руку поднял, сучий сын?! Да я тебя в подвалах святых сгною, мерзавец!

Нет, Жан не услышал подлых и злобных угроз за спиной: быстрым шагом уходил он в неведомые дали и страны, на волю, куда глядели глаза, на поиски кровавого разбойника Грилю, чтобы вернуть себе свою невесту…

— Мерзавец!— подвел итог брат Франциск, бережно ощупывая челюсть.— Жди! Стану я за тебя заступаться перед господом и людьми!

С трудом поднявшись на ноги, он зашел в дом, угрюмо попрощался с Мари, выспросил у нее дорогу к обиталищу проклятого Бернара де Нёф-Марше и отправился в путь. Почему-то захотелось ему бросить взгляд на поганое гнездо свиненка — это, наверно, из любопытства.

Уже выехав из деревни на дорогу, ведущую к замку, брат Франциск, почуяв вдруг неладное, быстро оглянулся. Позади, у последнего дома, стояла на дороге Мари. Ветер трепал ей одежду и волосы, а она напряженно смотрела вдаль, будто не замечая ни ветра, ни брата Франциска, смотрела на дорогу, уводящую к проклятому замку Брекон, ко гнезду буйного барона, похитившего ее дочь. Брат Франциск долго смотрел на нее, будучи не в силах отвести взгляд, и вдруг пробормотал что-то под нос, величественно поднял руку и перекрестил женщину…

5

Замок проклятого Бернара де Нёф-Марше не понравился брату Франциску — громадный, угловатый, беспорядочный, мрачный, нависший над полем тяжкими башнями — одно слово, гнездо ненавистника господа нашего, распутника и негодяя. Укрывшись в ближнем перелеске, брат Франциск долго разглядывал темные, прокопченные стены, видавшие, должно быть, пламень многих сражений. Пару раз в замок проезжали всадники, и тогда с натужным скрипом отворялись тяжелые ворота, открывая гостям дорогу во мрачное чрево. Несколько раз из замка выезжали на волю хмельные слуги проклятого Бернара де Нёф-Марше, и тогда окрестности оглашались дикими воплями, достойными глотки самого антихриста.

Насмотревшись на замок вдоволь и предав проклятию мрачное это блудилище, брат Франциск отправился в бесконечный свой путь. Грехи людские вели его по свету, а желание служить господу и святой Церкви укрепляло дух его в долгих странствиях…

Долго ли, коротко ли он ехал, пребывая в раздумьях праведных, но вот наконец повстречалась ему на дороге небольшая речушка, берега зеленые. На бережку сидели два человека с удочками, один пожилой, другой молодой, лет двадцати примерно, и оба, судя по внешнему виду, происхождения самого благородного.

— Ах, Жоржик,— ласково говорил пожилой,— почему же ты не поплевал на червячка? Ведь я тебе уже говорил, что прежде, чем закинуть удочку, нужно обязательно поплевать на червячка. Иначе, Жоржик, клева никакого не будет.

— Хорошо, дядюшка,— смущенно ответил Жоржик,— я сейчас поплюю…

Исполнив необходимое, Жоржик спросил:

— Дядюшка, а можно вместо червячка бабочку насадить? Вон их сколько вокруг летает…

— Можно, Жоржик,— улыбнулся дядюшка,— можно и бабочку. Рыбка, она ведь и бабочку скушает. Но в рыбной ловле, Жоржик, главное терпение.

«Какие же милые, приятные люди,— подумал брат Франциск,— не то что этот бешеный боров…»

Что ж, это верно, у каждого своя забава: один с дикими пьяными воплями гоняет кабанов, другой с умной беседой рыбку удит, ибо же неисповедимы пути господни.

Поколебавшись, брат Франциск все же подошел к благородным рыбакам: уж больно приятные речи они вели.

— Хвала господу нашему!— важно провозгласил брат Франциск вместо приветствия.

— Ах, здравствуйте, дорогой святой отец!— дядюшка всплеснул руками.— Здравствуйте! Позвольте представиться: герцог де Пюи, а это мой племянник Жоржик.

Брат Франциск с удовольствием представился в ответ и пояснил свои задачи в этом греховном мире, в разверстой этой пучине…

— Да, да,— согласился герцог де Пюи,— к несчастью, вы правы, дорогой мой святой отец: мир неуклонно погружается в пучину греха. Вот недавно и у меня какие-то греховодники двух лошадок увели с поля.

— Да что лошадки?— не выдержал брат Франциск.— До того ведь уже дошло, что на посланников святой Церкви нападают среди бела дня, мерзавцы!

— Да что вы говорите!— Герцог всплеснул руками.

— Да, представьте, дорогой мой герцог.

— Это просто какой-то кошмар!— Герцог схватился за голову.— Жоржик, ты слышал?

— Слышал, дядюшка,— робко сказал Жоржик.

— Ах, куда катится мир!— вздохнул герцог.— Куда катится мир?

— Сползает в пучину греховную,—­ угрюмо сказал брат Франциск.

— И не говорите, дорогой святой отец,— вздохнул герцог.— А вы, значит, подверглись нападению?

— Да уж, подвергся…— Брат Франциск подумал было, не рассказать ли о проклятом Бернаре де Нёф-Марше, но из осторожности решил пока помолчать.

— Ах, святой отец! Не хотите ли отдохнуть от потрясений и отобедать с нами?— любезно предложил герцог.— Мы с Жоржиком как раз собирались отправиться обедать в наш замок. Правда, Жоржик?

— Да, дядюшка,— скромно подтвердил Жоржик.

— Благодарю вас, дорогой мой герцог,— брат Франциск поклонился,— я с удовольствием пообедаю с приятными людьми. А то ведь до сих пор…— Не договорив, брат Франциск тяжело вздохнул.

— Как я понимаю вас, дорогой отец,— посочувствовал герцог.— Ведь это же кошмар! Подумайте! Напасть на священнослужителя! Как же низко способен опуститься человек!

Брат Франциск с уважением глянул на него.

— Пойдемте, дорогой отец,— улыбнулся герцог.— Чтобы достойно служить господу, вам нужно набраться сил…

Как выяснилось, на речку герцог и Жоржик пришли пешком, гуляя, а потому в замок герцога решено было отправиться на повозке брата Франциска, бедный и унылый вид которой нисколько не смутил герцога, даже напротив, почему-то привел в восторг. Впрочем, герцог, кажется, был из тех людей, кто восхищаются вечно и всем подряд, даже, например, коварным нападением на священнослужителя.

По дороге брат Франциск, памятуя об обязанностях перед господом и святой церковью, отпустил герцогу грехи. Согрешения герцога были невелики и недороги в искуплении, всего-то он на прошлой наделе сказал «Черт побери!», а дней десять тому назад дерзостно помыслил о плотском, но тем не менее герцог щедро заплатил за отпущение. У Жоржика, как ни странно, грехов не оказалось, сколько брат Франциск ни допытывался, сколько ни пугал суровыми карами адскими…

В замке герцога брату Франциску понравилось, а от самого герцога брат Франциск был просто в восторге: редко же в нашем греховном мире встретишь такого разумного и приятного в общении человека. Впечатление, правда, было немного испорчено проклятой трубадурщиной, заблуждениями герцога,— а впрочем, кто без греха? Мало того, герцог оказался занудой, но ведь и на то воля господа.

— Дорогой мой герцог,— говорил за обедом брат Франциск,— я счастлив встретить приличного человека среди… Да, кстати, а что ваши соседи? Что за люди?

— Соседи, дорогой отец?— проницательно улыбнулся герцог.— А кого вы имеете в виду?

— Да я, собственно,— испугался брат Франциск,— никого… так, вообще…

— Ближайший наш сосед,— сказал вдруг Жоржик,— негодяй, каких свет не видывал!

— Жоржик,— с укором сказал герцог,— не гневи господа.

— Вот как?— оживился брат Франциск, почуяв, что запахло жареным.— Кто же это такой?

— Некий де Нёф-Марше,— с презрением сказал Жоржик,— может быть, слышали?

— Де Нёф-Марше, де Нёф-Марше…— Брат Франциск задумался.— Да, кажется… что-то знакомое… Где же я слышал это имя? Позвольте, позвольте…

— Личность известная,— сдержанно заметил герцог.— Не хотите ли винца, святой отец?

— Винца?— улыбнулся брат Франциск.— А что? Винца выпьем.

Они выпили винца, и Жоржик со злостью сказал:

— Бернар де Нёф-Марше — гроза свиней!

— Ах, Жоржик…— Герцог укоризненно покачал головой.

— Свиненок,— задумчиво сказал брат Франциск, глядя на Жоржика.

— А вы, святой отец,— улыбнулся герцог,— неплохо, как я погляжу, осведомлены о наших делах. Не хотите ли виноградику?

— Виноградику?— улыбнулся брат Франциск.— Отчего же нет?

— Ешьте на здоровье, дорогой отец.

— Гадкая слава трех поросят во главе с Бернаром де Нёф-Марше,—­ сказал Жоржик,— уже пошла гулять по белу свету.

— А почему же трех поросят, если он один?— удивился брат Франциск.

— Ах, это ужасный человек,— ответил герцог.— У него есть два брата, и у него на гербе изображены три кабаньих головы… Нет, это ужасно. Я говорил ему, почему же эти кабаньи головы? Нет бы изобразить на гербе что-нибудь в высшей мере достойное, высокое, пусть цветы орхидеи… Нет, лучше лилии. Это красиво, возвышенно и благородно. Три золотых лилии по белому полю, и вы в восторге! Вот посмотрите, я вам сейчас начертаю…— Герцог бросился к столу, схватил лист бумаги и во мгновение ока начертал.— Вот, посмотрите, святой отец.— Он торжественно вручил лист брату Франциску.— Как вам кажется?

— Гордыня, сын мой,— безразлично ответил брат Франциск. Повертев в руках лист, он протянул его герцогу.

— Ну что вы, что вы! Оставьте себе. А будете в тех краях, подарите Бернару де Нёф-Марше…

— Непременно,— заверил брат Франциск, глядя на Жоржика.— Не далее как сегодня слышал я одну ужасную историю про…

— Бернар де Нёф-Марше и сам ужасен,— сказал Жоржик.

— Истинно говоришь, сын мой, истинно… Не далее как сегодня, когда был я у светлых мира сего, прекрасных земледельцев, простого в трудах своих люда, не отягченного излишними грехами, со скорбью в душе услышал я, что упомянутый Бернар де Нёф-Марше, будучи пьян до безумия, с толпою столь же пьяных собутыльников налетел на сих чистых духом и украл невинную молодую девушку, увезя ее в гнездо разврата, в свое мрачное блудилище.

— Мерзавца ждет петля,— сказал Жоржик.

— Ах, сын мой,— вздохнул брат Франциск,— петля-то, наверно, подождет, в мире много висельников гуляет на свободе, а вот вечные муки адские ожидают греховодника верно. Сердце, сердце мое обливается кровью, когда представлю я себе эту несчастную, томящуюся в чертогах разврата. Всю дорогу молил я господа о даровании свободы несчастной Элен, увезенной…

— Элен?— взволнованно перебил Жоржик.— Какая Элен?

«Так, еще один,— сладко подумал брат Франциск.— Оборони, господи, от искушения бесовского…»

— Какая Элен?— вздохнул брат Франциск.— О, это прекрасная девушка с чистыми глазами; нет на свете чище ее и прекрасней, нет на свете иной, краше и милее, чем Элен. Мать ее, душевная Мари, рассказывала мне о неземной ее красоте и ясной душе…

— Ах, негодяй!— Жоржик вскочил с места.— Бернар де Нёф-Марше подлец!

— Жоржик,— заволновался герцог,— сядь, пожалуйста. Не волнуйся, мой дорогой.

— Сядь, сын мой,— поддержал брат Франциск.— Веди себя, как мужчина.

Поколебавшись, Жоржик все-таки сел.

— Ты был влюблен в прекрасную Элен, сын мой?

— Да, был влюблен,— обреченно сказал Жоржик, склонив голову.

— Ничего, сын мой,— грустно сказал брат Франциск,— у господа готовы для нас не одни только милости. Будь мужествен и грозен. Ты знаешь, как поступают настоящие мужчины?

— Как?

— Да пора бы уж знать.

Герцог недовольно поморщился, но ничего не сказал.

— Я понял!— Жоржик снова вскочил.— Я вызову мерзавца на поединок! Мы сразимся с ним!

— Ах, Жоржик,— заволновался герцог,— мой дорогой, сядь, пожалуйста, и оставь эти глупости. В поросенке ведь нет никакой утонченности, он понимает поединок буквально, и он тебя просто убьет. Рабская душонка — никакой ведь возвышенности…

— Посмотрим, кто кого убьет!— Жоржик заметался из стороны в сторону.— Мерзавца ждет поединок! Я еду теперь же!

— Жоржик!— вскричал герцог, вскакивая с места.— Я тебя умоляю!

— Успокойся, сын мой,— поддержал брат Франциск,— настоящий мужчина всегда холоден и расчетлив.

Герцог забегал, засуетился вокруг Жоржика.

— Жоржик! Дорогой! Поединок — дело возвышенное; можно ли сходиться на поединок с этим поросенком?

— Поросенку обрежу хвостик!

Далее началось ужасное: Жоржик грозился немедленно поднять меч, тотчас же ехать палить поганое блудилище, герцог ужасался, отговаривал его, а брат Франциск изредка с примерным смирением подливал масла в огонь. После длительных препирательств и уговоров Жоржик вдруг сел за стол и сказал:

— Если не поеду, умру.

— Жоржик!— вскричал герцог, заламывая руки.— Поросенок ужасен, как ты не понимаешь! Он убьет тебя!

— Все равно умирать.

— Жоржик!

— Сын мой,— глубокомысленно заметил брат Франциск,— ты прав, честь дороже жизни. Если ты преисполнен горячего желания дать свободу девушке, томящейся в грязных лапах проклятого Бернара де Нёф-Марше, свина, развратника и мерзавца, если горишь ты желанием сражаться за торжество справедливости, если душа твоя чиста от гадких помыслов, то господь не оставит тебя, даже если на тебя бросится целое стадо свиней, томимых бесом. Поезжай, сын мой! Вырви прекрасную девицу из грязных лап! Да пребудет с тобой господь!

— Ах, святой отец,— взмолился герцог,— он же еще совсем маленький…

— Ничего,— строго сказал брат Франциск,— раз господь вложил в его душу любовь и желание справедливости, значит, уже не маленький.

— Жоржик! Неужели ты поедешь?

— Я иду на поединок со свином!

— Ах, да отложи хоть до завтра!

— Нет!— закричал Жоржик.— Сражаться немедленно! Вырвать прекрасную Элен из грязных лап проклятого Бернара де Нёф-Марше! Вперед!

И Жоржик с воинственным криком бросился прочь. Убитый горем герцог схватился за сердце, а брат Франциск углубился в молитву…

Вскоре из замка герцога де Пюи к замку Брекон выехал конным строем отряд под водительством пылкого Жоржика. Намерения Жоржика были самые грозные, самые воинственные: собирался он не только свиненка извести, но и, по совету брата Франциска, предать огню поганое его блудилище, после чего, уже по собственному разумению, предложить прекрасной Элен руку и сердце. По дороге Жоржик пылко мечтал, как сразит поросенка мощным ударом копья, а прекрасная Элен, увидев его подвиг, немедленно потеряет голову, влюбится без памяти в отважного рыцаря, принесшего ей избавление, и пылко скажет: «О мой благородный Жорж! Как давно я ожидала вас, мой избавитель!» В мечтах Жоржик и сам потерял голову: прекрасная Элен, правду сказать, никогда даже не слыхала о своем пылком избавителе, однако Жоржик почему-то полагал ее своей возлюбленной, даже невестой; увидев эту девушку один раз мельком, Жоржик долго мечтал о встрече, о любви, даже и о женитьбе, но никаких мер к соединению мечты и жизни до сих пор не принял. Теперь же представилась ему прекрасная возможность очаровать прекрасную Элен своей храбростью…

Подъехав к замку Брекон, Жоржик немедленно во весь голос объявил поросенку, кто он такой — поросенок, греховодник и вообще мерзавец, а также, что от него, поросенка, в настоящее время требуют — избавления прекрасной Элен или поединка. Ответом Жоржику были какие-то пьяные вопли из-за стен, ржание лошадей и наступившая тишина. Ничуть не смутившись, Жоржик смело повторил вызов. Но и на сей раз из замка донеслась лишь разгульная песня баронских пирующих слуг или каких-то прочих негодяев.

— Пьяные мерзавцы!— отважно закричал Жоржик.— Выводи сюда своего свиненка! Биться будем!

В ответ раздался оглушительный пьяный хохот.

Разозленный Жоржик повторил вызов, но и снова никто его не услышал: барон выкатил слугам несколько бочек вина, и в замке заканчивался дневной пир, обязательный после охоты; все были беспечны да пьяны. Жоржик, однако, отступать не хотел, но и наступать не мог, ибо ни сном, ни духом не ведал, как берут замки боем, какие используют орудия, пусть там тараны или пробойники, приставные лестницы и прочее. От нечего делать он продолжал кричать, оскорблять свиненка и вызывать его на поединок, а в ответ доносился все больше пьяный хохот. Промаявшись часа два, Жоржик охрип от крика, но не сдался. Уже из последних сил, срывая голос, кричал он, вызывая проклятого Бернара де Нёф-Марше на честный бой:

— Выходи, поросенок! Лучше будет, если сам выйдешь! Иначе за шиворот вытащу!

К счастью или к несчастью, сказать трудно, но тут вдруг из башни у ворот выглянул сам Бернар де Нёф-Марше.

— Выходи!— воинственно закричал Жоржик.— Изведу!

— Это что еще за чучело?— удивился Бернар.— Ты не ошибся, сынок?

— Мерзавец! Свиненок! Поросенок! Кабан! Свин! Мерзавец! Как смеешь ты держать в заточении невинную девушку?! Выходи на поединок, пока я не подпалил твое грязное блудилище огнем!

— Чего?! Ты с кем разговариваешь, болтун?

— С тобой, проклятый Бернар де Нёф-Марше! Выходи, дикий свин! Я поучу тебя обращению с девицами! Выходи, свиненок! Хвостик подрежу!

Доведенный до ярости Бернар де Нёф-Марше вдруг закричал, да столь громко, что Жоржик от неожиданности чуть с лошади не свалился:

— К бою, молодцы! Коня мне и доспехи!

И немедленно послышался далекий ответный крик, Бернар скрылся из виду, а в замке, как будто, зашевелились, забегали. Жоржик отважно взял копье наперевес и приготовился встретить проклятого Бернара де Нёф-Марше, как и положено мужчине — мощным ударом.

Хотя Жоржик ожидал проклятого Бернара де Нёф-Марше, все же появление его на коне и в доспехах, с копьем наперевес, оказалось неожиданным или, может быть, страшным. Ворота замка быстро отворились с пронзительным скрипом, и не успел Жоржик ничего сообразить, как увидел, что на него уже несется на полном скаку весь в железе громадный рыцарь с длинным копьем, сама смерть в доспехах…

Как уж получилось, никто и не знает, а только Жоржик неведомой силой повернулся к страшилищу спиной и полетел прочь, что было сил погоняя коня.

— Трус!— яростно закричал Бернар.— Стой, трус!

Нет, Жоржик не услышал упрека. Отбросив для удобства копье, он скакал во весь опор прочь, не разбирая ни дороги, ни направления.

Бернар де Нёф-Марше, не обратив внимания на отряд Жоржика, пронесся мимо и устремился в погоню за Жоржиком, постепенно нагоняя его.

— Стой, трус!— кричал на скаку Бернар, потрясая копьем.— Стой!

Очень скоро два всадника отдалились настолько, что не слышны уж были крики Бернара. Как только в замке увидели, что Бернар догнал труса и мощным ударом копья вышиб его из седла, немедленно на отряд несчастного Жоржика посыпались из замка стрелы, полетели камни или какие-то бочки, и следом из ворот с победными криками выскочили пешие и конные сторонники Бернара. Во мгновение ока вражеский отряд был рассеян, смят и вслед за неудачливым своим предводителем обращен в бегство.

А за всем этим печальным побоищем из ближнего лесочка наблюдал брат Франциск. Кусая от ярости пальцы, брат Франциск смотрел на гибель бедного Жоржика со товарищи и злобно шептал под нос: «Подожди еще, подожди… Ничего, проклятый Бернар де Нёф-Марше, мы с тобой еще посчитаемся… Попомнишь еще, грязный мерзавец, что на святую Церковь руку поднял!»

6

Отбив нападение труса, Бернар де Нёф-Марше вернулся в замок, прямо к обеду, прерванному по милости напавших. Братья его, руководившие вылазкой, уже снова сидели за столом, а будущая, как полагал Бернар, баронесса и вовсе из-за стола не выходила — сидела молча и с безразличным видом, не проявляя интереса даже к еде. Прекрасная Элен выглядела плохо: она устала, глаза ее были красны от слез, а руки чуть подрагивали. Бернар де Нёф-Марше, впрочем, ничего не замечал или не хотел замечать. Расположившись в середине стола, ибо обед был прерван в разгаре, Бернар подмигнул братьям, довольный новой победой, но когда глянул на будущую баронессу, то несколько опечалился: блистательная победа над трусом, как будто, совсем не взволновала ее.

— Представьте себе, господа,— угрюмо сказал Бернар, глядя в стол,— враг оказался трусом — позорно бежал с поля боя. Пришлось догнать…

— Как ты его поддел, брат!— восхищенно сказал Роже.— Сразу видно крепкую руку, грозу всех турниров!

— Да что там турниры!— поддержал Жерар.— Барон де Нёф-Марше еще в короли выйдет! Еще увидите!

— Это в какие же короли?— с подозрением спросил Роже.

— Да мало ли на свете королей всяких,— неопределенно ответил Жерар.— Запросто выйдет! Представьте себе, баронесса: наш барон был знаком с неким Ришаром, который оказался потом королем английским. Шутка ли сказать? Подумайте, какой-то Ришар, и вдруг на тебе — король английский! И заметьте, баронесса: король английский — не оборванец какой-нибудь, с первым встречным водиться не станет!

— Вы не называйте меня баронессой,— сказала Элен, не глядя на Жерара.

— А как же мне вас называть?— удивился Жерар.

— Никак не называйте. Отпустите меня домой, к маме…

— Ну, это уж я не знаю,— неуверенно проговорил Жерар, посмотрев на Бернара.

— Пора нам обед заканчивать,— угрюмо сказал Бернар, глядя в стол.

— Действительно!— с подъемом поддержал Жерар.— То-то смотрю, наелся я уже, а сижу все больше по привычке… Пойду-ка я лучше стражу проверю, а то не ровен час еще каких негодяев занесет.

Жерар поднялся из-за стола.

— А пойду-ка я, брат, с тобой,— сказал Роже, тоже выходя из-за стола.— Вдвоем-то побыстрее управимся.

И они поспешно ушли, топая ногами, бряцая оружием и переговариваясь. Уже из-за дверей до оставшихся Бернара и Элен донеслось: «Ну, брат, загнул ты со своим Ришаром! Сколько же раз тебе повторять, что это был не тот Ришар…»

Бернар очень долго сидел в угрюмом молчании, глядя только в стол. Элен тоже не смотрела на него и никакой охоты к разговору не выказывала.

— А знаете,— сказал наконец Бернар,— я ведь никакого Ришара и не знаю… Это они так сказали — чтобы меня в выгодном свете представить.

Элен безразлично пожала плечами.

— Вы не бойтесь меня,— уныло сказал Бернар,— на самом деле я мирный…

Элен снова ничего не ответила.

— А как вас зовут?— с надеждой спросил Бернар.

— Отпустите меня домой! Зачем вы схватили меня?

— Да я и не знаю,— барон де Нёф-Марше сильно смутился,— так уж вышло… Но вы поверьте, я не со зла!

Элен отвернулась.

— А насчет дома вы не волнуйтесь,— прибавил Бернар,— я все устрою к лучшему — в самом скором времени. Я уже был у вас дома и почти все устроил… Словом, скоро сами увидите. Скоро жизнь переменится к лучшему! Вы увидите сами, честное слово!

— Слово грабителя?— Элен перевела на него взгляд.

От стыда Бернар чуть сквозь пол не провалился, однако ответил твердо:

— Бароны де Нёф-Марше грабителями никогда не бывали!

Элен снова отвернулась.

Бернар напряженно раздумывал, что бы такое еще сказать, но в голову как на зло ничего не приходило. Наконец он все-таки сообразил и рассказал будущей баронессе славную историю баронского рода, начиная от самого Анри де Нёф-Марше и Ролье Пешехода, упоминая потом каждого из предков, кратко расписывая его дни и главные свершения. Как ни странно, история никакого приятного впечатления на Элен не произвела, даже напротив, как будто, Элен было скучно…

— Вам было не интересно?— уныло спросил Бернар.— Но вы же понимаете, что я не грабитель, а барон де Нёф-Марше? Ведь понимаете?

Элен не ответила, только плечами пожала.

— Да скажите мне хоть одно словечко!— взмолился Бернар.— Почему вы не хотите со мной разговаривать?

— Что вам сказать?— Элен повернулась к нему.— Сказать вам, что барона де Нёф-Марше боится вся округа? Что барона де Нёф-Марше люди считают за пьяницу, грубияна и буяна? Вы этого не знали?

— Не может быть!— поразился Бернар.

Элен снова отвернулась.

— Нет,— испугался Бернар,— не может этого быть… Я всегда был хороший и добрый… Я всегда ко всем с душой… даже и ругался редко, разве на охоте…

Элен не отвечала.

— Это просто недоразумение,— бормотал барон де Нёф-Марше,— это случайно… не может такого быть… Это ошибка! Уверяю вас, это страшная ошибка!

— Может быть,— безразлично сказала Элен, не глядя на барона.

— Да это совершенно точно!— испуганно продолжал Бернар.— Я на самом деле хороший… просто этого никто не знает!

Элен невольно усмехнулась, и Бернар несколько приободрился. Подумав немного, собравшись с духом, он робко спросил:

— А скажите мне, как вас зовут?

Элен пожала плечами.

— Но не могу же я…— Бернар запнулся.— Если вы не хотите пока зваться баронессой, я должен обращаться к вам по имени… разве не так?

Элен по-прежнему даже не смотрела на барона.

— А хотите,— вдруг оживился Бернар,— я стану совершать для вас смелые подвиги? Как и трубадуры говорят!

— Ах, прошу вас!— Элен быстро повернулась к нему.— Оставьте людей в покое! Подвиги ваши одни несчастья приносят! Вас и так боятся, словно волка…

— Да кто же меня боится?— снова испугался Бернар.— Этого совершенно не может быть! Я всегда был такой душевный…

— Очень вы хорошо о себе думаете!

— Но я… это ведь…

Нет, Бернар де Нёф-Марше не нашел, что возразить. Подумав, он уныло сказал:

— А хотите тогда, я стану писать для вас песни и стихи? Как трубадуры!

Элен не отвечала.

— Я клянусь вам!— горячо сказал Бернар.— Я стану воспевать вас в стихах! Я тоже стану трубадуром! Я сумею завоевать вашу любовь! Никогда, никогда бароны де Нёф-Марше не пугались трудностей!

Элен искоса посмотрела на него, что Бернар немедленно истолковал как знак самый положительный.

— Но ведь чтобы писать вам стихи,— с увлечением продолжал Бернар,— я должен знать по крайней мере ваше имя. Не могу же я не обращаться к вам никак? Какие же это будут стихи?

— Не нужны мне ваши стихи,— тихо сказала Элен.— Отпустите меня домой, прошу вас.

— Но я ведь… Вы, видите ли… Я буду любить вас всю жизнь! Обещаю вам, я буду любить вас всю жизнь! Всю жизнь, пока смерть не разлучит нас!

Элен вздохнула и заплакала.

— Не плачьте, прошу вас!— вскричал Бернар де Нёф-Марше.— Не плачьте, вы станете счастливы! Я никогда не изменю вам! До самой смерти я буду любить вас! Верьте мне, прошу вас, верьте мне!— И он бросился перед Элен на колени, потянув к ней руки.

Элен не ответила и плакать не перестала.

— Прошу вас, не плачьте!— умолял барон де Нёф-Марше.— Поверьте мне, я хороший! Я добрый и сильный… поверьте мне, прошу вас… Я люблю вас!

— Оставьте меня, уйдите…

Бернар чуть не заплакал от горя. Пошатнувшись, он встал и бросился прочь. Взволнованный до глубины души, удерживая горькие слезы, Бернар кое-как оседлал коня, не обратив внимания на предостережения братьев, и понесся из замка на волю, погнал коня во всю его прыть, поскакал наудачу, в любую счастливую сторону, все вперед да вперед, навстречу свободному ветру и подальше от горького горя. Конь под Бернаром летел по полям, выбивая копытами частую дробь, и несчастное сердце Бернара де Нёф-Марше стучало все чаще и чаще, обгоняя уже и топот конских копыт. Ветер бил Бернару в лицо, сушил на глазах слезы и заманивал все дальше и дальше, вслед за гаснущим солнцем на самый край света…

Так и не запомнил Бернар, где он провел эту долгую ночь. Помнил он, что где-то посреди широкого поля, посреди дикой высокой травы, смотрел он на заходящее солнце, не оставляя седла, и перед глазами его, полными слез, расплывались большие да яркие цветные круги, а среди облаков поднимались в багровом свете заката блеклые воздушные замки, прекрасные и счастливые. Помнил он, как пересек широкую реку, как скакал вперед, не помня себя и пути своего. Помнил он, как уже в вечерней тьме спешился с ходу под раскидистым деревом, повалился лицом в траву и горько заплакал, утирая руками слезы. Помнил он, как поклялся себе назавтра же отвезти Элен в деревню, к матери, покаяться и извиниться…

А наутро Бернар вернулся в замок усталый и убитый горем. Хотел он было исполнить свою ночную клятву, но как только увидел Элен, тотчас же позабыл обо всем, бросился к ней и принялся умолять ее о прощении. Так ничего и не добившись от несчастной девушки, он сломя голову поскакал в деревню, к ее матери. Долго и беспорядочно уже в десятый раз рассказывал он Мари о своей любви, клялся в чем-то, уверял и убеждал, прижимая руки к груди, рассказывал о жизни своей и даже плакал. Он говорил горячо, что ничего дурного не сделает никому и никогда, что на самом деле он хороший, а не пьяница и буян, что он уже бросил пить и больше никогда не поедет на охоту, а будет теперь писать стихи — как трубадуры…

Да, печален и печален был этот день Бернара де Нёф-Марше; печальна и безответна была его первая любовь. Но и на другой день ничего не изменилось, и на третий день все осталось по-прежнему: Элен оставалась пленницей в замке Брекон, а Бернар каждый день убеждал ее, что она находится у него в гостях, что он уже был у ее матери, обо всем поговорил, а завтра поедет еще… И каждый день Бернар де Нёф-Марше метался от Элен к ее матери, уговаривая обоих полюбить его и поверить ему, потому что он хороший, потому что изменится он скоро в самую лучшую сторону, и каждый день приносил ему новые горести и разочарования. Стал он задумчив и грустен, пробовал и вправду писать стихи, да бросил, написав только одну строчку: не заладилось дело, да и не мог он теперь спокойно сидеть на месте — все время хотелось ему куда-то бежать, что-то делать, кого-то убеждать в своей правоте, кому-то доказывать, что на самом деле он хороший…

Проходили своим чередом дни. Как будто, со временем Элен и мать ее стали лучше относиться к Бернару, видя потрясающую искренность его и душевную боль; один раз Элен даже назвала его по имени, и этот день стал лучшим днем в жизни Бернара де Нёф-Марше. И наверно, в конце концов потихоньку да помаленьку все завершилось бы счастливо: стала бы Элен баронессой де Нёф-Марше, родились бы дети, наследники славного баронского рода, пошла бы приятная семейная жизнь, если бы однажды в полдень под стенами замка Брекон не раздался тяжелый и грозный окрик:

— Эй, поросенок! Отворяй-ка ворота, пока я тебя на вертел не посадил!

Бернар выглянул из сторожевой башни и обомлел. Нет, теперь уж пришел к замку Брекон не пылкий Жоржик, который не знал, как подступиться к крепости: под стенами замка собрались теперь разбойные люди с таранами, приставными лестницами, большими щитами для отряда да прочими приспособлениями для успешного боя. И если люди Жоржика не вполне понимали, зачем они пришли к замку, то эти-то понимали и выгоду свою, и цель; на тяжелых их лицах Бернар легко прочел и кровавые намерения, и алчные помыслы, и отчаянную решимость идти по пути крови до полной победы. Оглядевшись по сторонам, Бернар увидел, что разбойники плотно обложили замок конными разъездами, дабы не выпустить гонца за подмогой, что развели они костры для горящих стрел, прикрывшись большими щитами, что уж готовились идти на приступ с таранами и лестницами…

Да, это был Грилю с отрядом разбойников, Грилю, на поиски которого отправился Жан, несчастный жених Элен. Долго побродил Жан по белу свету, много исходил дорог и много повидал людей; жизнь бросала и носила его по белу свету, по городам и весям, но нигде не нашел он Грилю, и никто не подсказал ему дороги ко злому и сильному разбойнику. И так, по отчаянию, усталости от жизни и страстному желанию освободить Элен из плена, Жан сам стал Грилю, сам назвался этим страшным именем и собрал под свое начало отщепенцев, кажется, со всего света. Много горя пришлось ему пережить, чтобы стать Грилю; пришлось пролить и кровь, пришлось постоять за себя и за новое имя свое, пришлось ему стать совсем иным человеком. Но всегда, даже в самые тяжкие дни, помнил он про Элен и пьяного барона де Нёф-Марше, укравшего его невесту…

— Отворяй, поросенок!— крикнул Грилю.— Или на вертел захотел? Гляди у меня! Откроешь ворота — жив останешься! Сдавайся лучше сам!

— Черта с два!— крикнул в ответ Бернар.— Бароны де Нёф-Марше не сдаются!

— Ну, держись тогда! Сейчас тебе щетину палить будем, свинья!

И тотчас разбойники пошли на приступ. Одни обстреливали защитников замка горящими стрелами, укрывшись у костров за большими щитами; другие тащили к воротам большой таран, тоже прикрывшись большими щитами; третьи спешили к стенам замка с приставными лестницами, чтобы первыми пробраться к богатой добыче. С дикими воинственными криками разбойники спешили на приступ, и в глазах их горела неутолимая жажда наживы и крови. Сверху на них сперва сыпались стрелы и камни, потом полилось и варево, но негодяи, почуявшие добычу, не дрогнули даже под кипящей смолой, даже ошпаренные продолжали лезть на высокие стены, завывая от страшной боли и злобы…

Бернар де Нёф-Марше бился на стенах плечом к плечу с товарищами и братьями, отважно защищая и свой замок Брекон, и свою любимую Элен. Кипел кровавый бой, падали замертво разбойники, но падали и защитники замка, становилось их все меньше и меньше, а негодяям, казалось, нет и числа. Ни один защитник замка не дрогнул перед лицом грозной опасности, лишь однажды содрогнулся сам Бернар де Нёф-Марше, когда ему сообщили, что убит его брат Жерар.

— Жерар!— закричал Бернар, закрыв лицо руками.— Жерар!

Но лезли уж на приступ все новые и новые негодяи, и некогда было оплакивать мертвецов.

Вскоре ворвались в замок и первые головорезы. Влезли они на стены по лестницам, не сумели удержать их защитники, и бой завязался уже в замке. Ворвавшиеся головорезы с пеной у рта обороняли участок стены, где влезли они в замок, а вслед за ними с воплями уже лезли прочие. Славный замок Брекон погибал прямо на глазах…

Грилю, руководивший приступом, постоянно, не жалея жизни, бросался в самые опасные места, а когда разбойники побеждали в одном опасном месте, он немедленно перебегал в другое. И не брали Грилю острые стрелы, будто заговорен он был от стрел, и не разил его меч, будто не хватало на него силы у бившихся с ним, и отступали перед ним даже самые смелые, будто не было на свете человека сильнее, чем он…

Когда уж дело близилось к концу, Бернару де Нёф-Марше вдруг донесли самую страшную весть: Элен…

— Элен!— закричал Бернар, и меч чуть не выпал из его руки.— Элен…

Неизвестно, зачем выглянула Элен из окна: то ли увидела она своего возлюбленного, то ли услышала его голос… И лишь показалась она в окне, не успев ничего и рассмотреть, как шальная стрела, стрела ли негодяя без чести и совести поразила ее насмерть, не успела она даже вскрикнуть.

А Бернар де Нёф-Марше, спотыкаясь на ходу, уже спешил, бежал к любимой своей Элен, позабыв и про лютых врагов, и про друзей. Чудом отыскал он Элен в суматохе кровавого боя, чудом прорвался живым к любимой своей и упал перед ней на колени.

— Элен!— закричал Бернар де Нёф-Марше, поднимая голову девушки дрожащими руками, красными от крови.— Элен! Прости меня, Элен!

И Бернар де Нёф-Марше горько заплакал, склонившись над мертвой Элен. Понял, понял он вдруг, что напрасно жил он на свете, что не осталось у него в жизни совсем ничего. Положив голову девушки удобнее, он гладил Элен по волосам окровавленной своей рукой и ласково говорил ей все то, что не успел сказать в жизни…

Он не слышал, как громили замок Брекон, как убивали защитников замка, как бушевал в замке ненасытный огонь, как в поисках добычи и крови рыскали по замку грабители, перекликаясь хриплыми голосами… Ласково он гладил Элен по голове и рассказывал ей про отважных баронов де Нёф-Марше, про свою печальную жизнь. Он мечтал вместе с Элен о прекрасном будущем, которое, как он твердо знал, не наступит уже никогда…

Оставив наконец мертвую, барон шагнул к стене и опустился на колено перед распятием. Долго стоял он, склонив голову и раздумывая о чем-то, потом вдруг резко поднялся и направился к двери, рванув на ходу меч из ножен… Барон шел защищать замок Брекон.

Зову живых