На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Чужая сторона

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.

Как говаривал старина Хэнкс, капитан американской морской пехоты, когда парни спрашивали его о Югославии: «Что вы мне голову морочите с этой Югославией! Я был там, откуда не возвращаются или возвращаются идиотами!» Солдаты смотрели на него с уважением: капитан слыл за отчаянного храбреца и своего парня, с которым можно перекинуться парой слов и запросто выпить пива. Бывало, за пивом-то говаривал он подчиненным: «Зови меня просто кэп, парень: я ко всем этим штучкам не привык. Я простой американский офицер, каких тысячи».

Прибыли они к Югославским границам, в сопредельную с краем Косово Македонию, вскоре после нападения Соединенных Штатов на Югославию и разместились вместе с миротворцами. Отдельный их отряд в несколько сотен человек призван был вести разведку, наводить самолеты на цели в Косове, да и дальше, по всей Сербии, устраивать диверсии и провокации на земле врага, разжигать национальную рознь между сербами и албанцами, осуществлять связь армии США с боевиками АОК, согласовывать по возможности действия, обучать боевиков всему перечисленному выше, плодить новых боевиков в Македонии, следить за поставками им оружия из США, в том числе под видом гуманитарной помощи для беженцев, и, наконец, готовиться к вводу в Косово, как говорится, миротворческих войск.

В первый же день капитан Хэнкс и еще несколько человек предприняли ознакомительную поездку к Югославской границе. На обратном пути местные, македонцы, забросали их камнями и комьями грязи; джип их не пострадал, но испачкан был прилично — по стеклам ведь метились и нарочно ведь грязью…

— Скоты!— горячился капитан Хэнкс, расхаживая возле испачканного джипа.— Какие скоты! Проклятая страна, народ дерьмо! Жаль, что нельзя было ответить!

Два солдата, мывших машину, поглядывали на него с сочувствием или с согласием.

— Американские солдаты!— возмутился капитан Хэнкс, взмахнув руками.— Почему американские парни должны прятаться от каких‑то свиней по машинам? Мы должны гордо ходить по улицам, и пусть эти свиньи попередохнут! Мы пришли сюда надолго!

Один из солдат, решив, видно, что капитан обращается к ним, ответил:

— Это неверно, сэр.

— Что-о?— Капитан Хэнкс тяжело посмотрел на него.— Я не прав?

— Нет-нет, сэр. Я сказал, это неправильно, когда американские солдаты…— Он смущенно умолк.

— То-то же, парень,— улыбнулся капитан Хэнкс.— Не волнуйся, я сделаю из тебя настоящего американского солдата — умного, жестокого и преданного Америке. Скоро ты забудешь, как кликать мамочку.

— Я в армии третий год, сэр,— скромно сказал солдат.

— Ничего,— с угрозой проговорил капитан Хэнкс,— кого‑то и за пять лет не отучишь за мамкину юбку держаться.

Солдат не решился возразить.

Тут вдруг из-за спины капитана Хэнкса донесся притворно грозный, шутливый голос:

— Кто тут за мамкину юбку держится?

К капитану шел лейтенант Келли, известный, кроме прочего, и отвагой; шагал он широко, с улыбкой и беспечно поглядывая по сторонам. Как говорили про лейтенанта, более всего на свете не любил он маменькиных сынков, этих прилизанных чистюль, и русских, этих исконных врагов демократии. Будучи в прошлом своем и сам чистюлей, даже маменькиным сынком, который не ложился вечером спать, не поцеловав мамочку на ночь, лейтенант Келли напрочь изжил в себе чистоплюйство, о мамочке позабыл совершенно и превратился в настоящего американского солдата — умного, жестокого и преданного Америке. С капитаном Хэнксом его связывали дружеские отношения.

— Здорово, кэп!— лейтенант Келли протянул капитану Хэнксу руку.— Как съездили?

— Здорово, Расти!— Капитан Хэнкс пожал руку лейтенанту.— Как съездили, говоришь? А это ты видел?— Капитан показал рукой на джип.— Закидали, трёпаные свиньи, грязью всю машину.

— Местное население?— догадался лейтенант Келли.

— А кто еще?— вздохнул капитан Хэнкс.

— Я бы остановился,— с намеком сказал лейтенант Келли, тонко улыбнувшись.

— Нельзя, черт его подери. Только тронь одного мерзавца, так тут такой вой поднимется…

— А жаль,— снова улыбнулся лейтенант Келли.— Эта работенка по мне, кэп.

— Жаль конечно, о чем разговор!

Они немного помолчали, глядя на солдат, мывших машину.

— А-а!— капитан Хэнкс махнул рукой.— Пойдем выпьем пива, и ну их всех к чертовой матери!

— Пойдем,— согласился лейтенант Келли.— Расскажешь заодно, как съездил.

— Это конечно,— кивнул капитан Хэнкс.— Не робей, парни! Вечером выпьете свое пиво и вспомните мамочку!

Солдаты улыбнулись, догадавшись, что капитан Хэнкс шутит.

— Давай-давай!— еще подбодрил их капитан Хэнкс.— Что нужно простому солдатскому парню? Банку пива, девку и мягкую койку!

Солдаты обрадованно засмеялись.

Капитан Хэнкс и лейтенант Келли тоже засмеялись, лейтенант Келли хлопнул товарища по плечу, и они неспешно пошли в другой конец лагеря, к своей палатке.

Возле палатки топтался в ожидании еще один солдат; был он смущен и растерянно поглядывал по сторонам.

— Рядовой Мидлоу!— капитан Хэнкс строго посмотрел на него.— Что ты тут мнешься, будто девку выслеживаешь?

— Простите, сэр, я пришел к вам.

— Ко мне?— удивился капитан Хэнкс.

— Да, сэр, я бы сказал так.

— Ну, и что тебе надо?

— Я сказал им, сэр, что я тоже хочу слушать президента, так, сэр. Я хотел использовать радио, чтобы поймать речь президента. Они мне говорят, нет, сэр, спроси у капитана: такого у нас нет, чтобы где попало использовать радио. А сержант прогнал меня.

— Не понял,— с угрозой сказал капитан Хэнкс.

Рядовой Мидлоу смутился, и на подмогу пришел лейтенант Келли:

— Президент скоро будет говорить для этих трёпаных сербов, через спутник по телевидению.

— Верно,— подтвердил рядовой Мидлоу.

— А тебе-то что?— удивился капитан Хэнкс.— Ведь он будет говорить для этой трёпаной страны, а не для тебя.

— Я хочу слушать президента, так, сэр.

— А как ты хочешь использовать радио?— спросил лейтенант Келли.

— Ну, уж как-нибудь — всегда можно что-нибудь переделать. Я бы сказал, радио всегда можно использовать.

— Ты что же, изучал радиодело?

— Верно.

Лейтенант Келли с сомнением покачал головой.

— Молодец, парень!— Капитан Хэнкс похлопал рядового Мидлоу по плечу.— Это похвально, что ты хочешь слушать речь президента. Я вижу в тебе задатки настоящего американского солдата. И не бойся, парень: ты будешь слушать речь президента. Только не трогай радио!

— Как же так, сэр? Радио обязательно нужно использовать.

— Не нужно! У наших парней тут имеется телевизор, и я возьму тебя с собой, когда президент будет выступать.

Рядовой Мидлоу нерешительно ответил:

— Спасибо, сэр. Я думал еще… Мне казалось, он будет выступать на чужом языке. Как тогда мы поймем его?

Капитан Хэнкс и лейтенант Келли захохотали.

— Не волнуйся, парень! Нам переведут.

Рядовой Мидлоу тоже улыбнулся.

— Ну, иди.— Капитан Хэнкс подмигнул ему.— Только смотри, не трогай радио!

— Да, сэр. Я понимаю, это приказ, так, сэр.

— Приказ, приказ… Давай, шагай!

— Но, сэр, это будет уже сегодня. Как я узнаю, что вы уже пошли слушать президента?

— Я тебя позову, иди.

Рядовой Мидлоу попрощался и в задумчивости побрел прочь, а капитан Хэнкс и лейтенант Келли зашли в палатку. Капитан Хэнкс достал две банки пива, и друзья сели за стол.

— Вот!— Капитан Хэнкс твердо поставил банки на стол.— Нет ничего лучше американского пива! Когда буду подыхать, обязательно выпью напоследок банку пива.

— Да,— улыбнулся лейтенант Келли, открывая банку,— приятно выпить баночку пива в хорошем обществе.

— И не говори, Расти!— Капитан Хэнкс тоже открыл банку и хлебнул пива.— Помнится, в штате Арканзас пил я пиво с одной девахой. Да, не сказать, что особенная красавица, но в целом ничего. Хорошо, помнится, посидели… Да, это давно уже было.

— А как съездил-то, кэп? Что-нибудь интересное видел?

— Ну, как сказать — интересное… Свиней этих повидал, местных. Народ тупой, не понимает вообще ничего. Хотел я выйти из этой трёпаной машины да объяснить свиньям этим трёпаным, что мы сюда приехали их же защищать, от этой поганой сербской сволочи. Нет, не понимают!

— Да к чему это, кэп?— Лейтенант Келли поморщился.— Помни, мы американцы — нечего нам распинаться перед этими свиньями. Как сказано в Писании: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас».

Да, в бытность свою маменькиным сынком Расти Келли старательно изучал Писание и исправно посещал с родными церковь, ходил и к мессе, и к исповеди по грехам своим малым…

— Да я и не говорил ничего…— Капитан Хэнкс смешался: Писания он не знал и вообще не любил тех, кто выставляют знания напоказ, но для лейтенанта Келли сделал исключение, уважил его. Вздохнув, он прибавил:

— Да, наверно ты прав, Расти. Охмуренные они тут все — переучивать долго придется.

— А можно и не переучивать,— сказал лейтенант Келли, посмотрев в глаза капитану.

— А как иначе? Оставить, что ли, все эти беспорядки?

В ответ лейтенант Келли лишь приятно улыбнулся, и капитан Хэнкс отчего-то забеспокоился:

— Ну, это уж не наша с тобой забота. Это пускай политики решают, президент. Наше дело — выполнить приказ, а на все остальное плевать.— Капитан Хэнкс быстро хлебнул пива.

— Ну, послушаем сегодня, что президент им скажет.— Лейтенант Келли тоже отпил пива, медленно, со смаком.

— Меня, Расти, вот что беспокоит,— доверительно проговорил капитан Хэнкс, чуть понизив голос.— Ты вот помянул тут про Писание… А я вспомнил, слышал я папу римского… Ну, он говорит по сути то же самое, что и русское правительство. Как же так, Расти? Ведь такого не может быть?

Лейтенант Келли презрительно улыбнулся.

— Я думаю, Расти,— доверительно продолжил капитан Хэнкс,— может быть, здесь измена, провокация только?

— Да какая там провокация, кэп? Чистоплюйство одно.— Лейтенант Келли грустно усмехнулся.— Чистенькими хотят остаться! Все хотят остаться чистенькими, а грязную работу должны делать американцы! Подумай сам, кэп: все хотят жить в мире, все хотят демократии, а воевать за мир и демократию должны мы! Даже обидно иногда…

— Да, Расти, я тоже думал об этом,— вздохнул капитан Хэнкс.— Но видно, такая уж наша судьба, тут уж, видно, иначе не повернешь. Ведь должен же кто‑то отстаивать мир и ценности демократии? А кому же еще, кроме нас?— Капитан Хэнкс хитро усмехнулся.— Может, русским доверим?

— Черт бы их всех побрал! Выпьем пива, кэп.

— Выпьем.

Они выпили по глотку и замолчали, задумчиво играя банками пива да поглядывая друг на друга.

— Так что, кэп? Как съездил-то? Расскажи.

— Да видишь, как… Границы как таковой нет, очень удобные места. Лазит там, правда, всякая сербская сволочь… Но это пустяки, сомнем, если решим наступать. Албанцы тоже ходят отрядами… Ну, словом, обстановка неясная.

— А дороги?

— Да как сказать? Я всего-то не видел. В горах, наверно, много мест, где техника никак не пройдет. Но тропы имеются. Правда, опять же, тропы эти могут быть минированы: эта трёпаная сволочь все время минирует. Осторожно надо ходить.

— Понятно,— задумчиво проговорил лейтенант Келли.

— А ты как думаешь? Будем наступать?

— Я думаю — нет! Чистоплюев слишком много.

— Вот это верно! Я давно говорил, с этими европейскими слюнтяями много не навоюешь. Еще и ударить не успели, а они уже мамочку зовут. А что, какая тут мамочка? Солдат должен быть жестоким, это закон войны. И война всегда будет жестокой! А невинных жертв на войне не бывает: нечего, значит, под эти трёпаные бомбы лезть!

— Ничего, кэп,— усмехнулся лейтенант Келли,— Америка — великая страна, и это понимают все. Сегодня наша обязанность — привести мир к единству, свободе и демократии. Кому же еще вести народы к миру, как не самой великой в мире стране, Америке?

— Да, это точно.— Капитан с уважением глянул на лейтенанта Келли.

— Да, сегодня мы утверждаем господство американской демократии по всему миру. И если для этого нужно пожертвовать какой-то там Югославией, где к власти пришли убийцы, то разве эта жертва нас остановит? Все должны твердо знать: если хоть кто-нибудь станет проводить геноцид, Америка накажет его, и наказание будет неизбежным — только смерть!

— Ну, это уж не наше дело, Расти: пускай политики сами разбираются, пусть президент сам решает.

— Наш президент слюнтяй! Маменькин сынок!

— Ну, это я не знаю, Расти… Мне он тоже особенно не нравился, я даже голосовал не за него. Я думаю так, Расти: мы живем в свободной стране, а на все остальное плевать.

— Вот именно, кэп! Давай выпьем за Америку!

— За Америку! Мы настоящие американцы, нас миллионы!

Выпили они наконец за разговором по банке пива, еще раз похвалили американское пиво, лучше которого нету на свете пива, потом вернулись к обсуждению военных действий. По разумению капитана Хэнкса, вторжение в Югославию следовало начинать из Македонии и Албании через Косово, уничтожая основные силы врага, а лейтенант Келли полагал, что лучше наступать сразу на Белград, с севера и запада: оставив основные силы врага в Косове, занимать столицу и уж оттуда, из павшего, раздавленного Белграда, заявлять врагу новые требования, уже более жесткие. Спорили они долго и с увлечением, размахивали руками, горячились и для подкрепления выводов своих приводили в пример каких-то известных генералов…

— Ты пойми, кэп,— горячо говорил лейтенант Келли,— наступать нам нужно из Венгрии, где у трёпаных русских все было готово к войне: там же дороги, командные пункты, аэродромы… все такое прочее, кэп. Но наступать мы будем хитро — силами всего одной мотострелковой дивизии. Как мыслишь?

— Я даже не знаю, Расти… Пусть командиры решают.

— Вот! Когда эти трёпаные убийцы увидят наши передовые войска, они засуетятся и бросят войска из Косова, где собрали их для войны, навстречу этой дивизии! Ты понимаешь? А ведь этого мы от них и требуем — убрать войска из Косова!

Капитан Хэнкс засмеялся.

— Бой будет коротким, кэп: мы отщелкаем их из танков, как куропаток!

— А если они не пойдут, тогда как?

— Тогда еще лучше, кэп! Ты понимаешь? Ведь тогда путь на Белград будет открыт!

— Городские бои?— с сомнением проговорил капитан Хэнкс.

— Зачем?— улыбнулся лейтенант Келли.— Зачем воевать в городе, когда они и так сдадутся, в плотном окружении. Так же я бы поступил и с остальными городами, а наступал бы уже отовсюду. В конце концов этот трёпаный президент уйдет в горы… и пусть там остается! Его страна тогда станет моей! А начну я с раздачи хлеба с тележек!

— Ловко,— усмехнулся капитан Хэнкс.— Но может быть, проще заставить его сдаться под бомбами? И никуда не надо идти… Все равно ведь когда-нибудь этот трёпаный президент сдастся.

— Да,— грустно вздохнул лейтенант Келли,— так считает командование, и мы должны выполнять приказ… Но по мне, кэп, так лучше в открытый бой с этой сволочью, убийцами! Пусть узнают, что такое американская армия! Пусть увидят американского солдата в деле! Вот тогда-то мы и посмотрим…

Лейтенант Келли продолжал горячо говорить, пока к ним не прибыл посыльный солдат с сообщением, что капитана и лейтенанта парни зовут смотреть выступление по телевидению президента США, что все уже готово и ждут только начала передачи. Посыльного парня капитан Хэнкс тотчас же направил за рядовым Мидлоу, не забыл обещание.

В большой палатке, где стоял телевизор, собралось человек двадцать, как бы не больше. Парни были крайне возбуждены, говорили, кажется, все разом, иные даже руками размахивали, а посреди палатки стоял с угрюмо опущенной головой сержант, не принимавший участия в беседе. Видно, обсуждали теперь именно его, несчастного этого сержанта, сгорающего со стыда. Нахмуренный и мрачный, он задумчиво изучал носки своих ботинок…

— Что такое, парни?— весело спросил капитан Хэнкс, шагнув через порог. Лейтенант Келли и рядовой Мидлоу остановились за его спиной, тоже пристально разглядывая сержанта.

Сержант, приметив вошедших, неприязненно глянул на рядового Мидлоу — старшему по званию негоже позориться перед младшим,— и тотчас поспешно опустил глаза, возобновив изучение ботинок.

— А-а, кэп!— один из парней улыбнулся.— Вот, полюбуйся на него… Ну, сержант Митчелл!

— Да, сэр,— угрюмо ответил сержант Митчелл.

— Не слышу!

— Да, сэр,— громче повторил сержант Митчелл.

— Рассказывай, как дело было! Нечего тут мяться, мы не в конгрессе!

— Да, сэр.— Сержант Митчелл вздохнул, всем своим видом показывая, что совершенно согласен с таким определением.

Капитан Хэнкс, лейтенант Келли и рядовой Мидлоу сели на свободные места.

— Ну! Не молчи, сержант!— крикнул кто-то из толпы.— Рассказывай!

Сержант Митчелл вздохнул еще раз и сбивчиво заговорил:

­— Ну, как сказать? Мы с парнями выпили… маленько. Бывает такое, когда хочется капельку выпить…— Сержант Митчелл уныло примолк, якобы раздумывая.

Со всех сторон послышались голоса:

— Говори, сукин сын!

— Смотри, робкий какой, трёпаный герой!

— Тебе бы не в армии служить, а в публичном доме привратником!

— А может, девку позвать? Она тебя быстро раскачает!

Лицо сержанта Митчелла покраснело, и он продолжил:

— Там на крыше сидел такой медведь… ну, это чучело, не настоящий. Для красоты это, что ли? Или для рекламы ресторану? Не знаю. Вот наши парни и задумали его стащить с крыши, позабавиться…

Капитан Хэнкс засмеялся и радостно выкрикнул:

— Ха! Американским парням все нипочем!

На удивление, его никто не поддержал, никто больше не засмеялся и даже не улыбнулся. Капитан Хэнкс, чуть смутившись, принял суровый вид.

— Что было дальше?— выкрикнул кто-то.— Рассказывай подробно, дерьмо!

Сержант Митчелл угрюмо продолжил:

— Они напали на нас, сэр… Это было так неожиданно… Они стали нас бить! У одного из них был нож, сэр! Длинный нож, сэр!— В возбуждении сержант Митчелл поднял голову и показал руками размеры ножа.— Вот такой!

— А ты и напугался, дерьмо?— презрительно спросил лейтенант Келли.— Слюнтяй!

— Но, сэр!— возмутился сержант Митчелл.— Я же говорю вам, у него был нож! Это был большой нож, каким режут мясо!

— Сколько их было, дерьмо?— крикнул кто-то из толпы.

— Не сказать, что много, сэр… человека четыре, сэр… или даже пять!

— А вас сколько было, сукин ты сын? Целый взвод?

— Но, сэр,— отбивался сержант Митчелл,— у нас ведь не было оружия! А у него был нож! Это был большой нож, сэр! Я сам видел!

Далее путем перекрестного допроса картина боя несколько прояснилась. Американские парни числом девятнадцать пришли в ресторанчик повеселиться, выпили и решили для пущего веселья или на память о славном военном походе утащить с крыши ресторанчика чучело бурого медведя. Хозяин и с ним трое или четверо официантов, заметив жуликов, пинками и подзатыльниками разогнали эту толпу в девятнадцать человек, чем и нанесли американской армии тяжелую душевную травму: американских парней, словно слепых щенков, выбрасывали из ресторана на пинках, а после парни разбегались от официантов скачками и словно зайцы — приложа ушки.

— А-а, ты дерьмо!— опомнился капитан Хэнкс.— Ты опозорил нашу армию! Да тебя расстрелять мало за это!

— Но, сэр, у него был нож! Я же говорю вам, у него был нож! Они завели на нас уголовное дело, сэр! Мы не могли поднимать шум! Население и так настроено против нас, сэр!

— Какое еще уголовное дело, дерьмо? Никто, никакая там трёпаная сука не посмеет судить американского солдата! И ты это знаешь, дерьмо!

Сержант Митчелл снова покраснел и принялся разглядывать ботинки.

— Ты виноват, сержант!— резко сказал кто-то из толпы.— Ты опозорил американскую армию!

— Но при чем здесь я, сэр? Я ничего такого не делал…

— Хорош сержант!— резко сказал лейтенант Келли.— Американских парней из какой-то трёпаной дыры выпинывают под зад! А трёпаный сержант Митчелл не чувствует своей вины! Слюнтяй! Поганый слюнтяй!

Сержант Митчелл совсем поник, буквально сквозь землю готов был со стыда провалиться.

— Да тебя надо поставить посреди лагеря с табличкой на шее: «Трус и негодяй»! И пусть каждый проходящий плюет в твою поганую трёпаную морду!

— Я был не один, сэр,— угрюмо напомнил сержант Митчелл, разглядывая ботинки.

— Ты был главный, дерьмо!— выкрикнул кто-то из толпы.

— А рядом с тобой, кроме таблички на твоей трёпаной шее,— добавил еще кто-то,— надо поставить бочку с грязью и черпак! Пускай каждый швырнет грязью в твою поганую морду!

Сержант Митчелл испугался, на лице его отразилось смятение.

— Но, сэр,— забормотал сержант Митчелл,— я ведь говорил… про нож… Мне нечего было делать… Все парни разбежались сами… Я не виноват, сэр, поверьте мне, я не виноват…

— А-а! Закрутил хвостом, дерьмо собачье!

— Понял, что опозорил Америку!

— А на табличке надо еще написать: «Предатель Америки»!

— Но, сэр,— совсем растерялся сержант Митчелл, и на глазах его заблестели слезы,— я же говорил… Здесь нет моей вины… Я ничего плохого не делал, сэр… Простите меня, я больше не буду…

— А-а, он не будет! Сначала струсил, а потом не будет!

— Да кто тебе поверит, дерьмо?

Яростные выкрики неслись уже со всех сторон, и сержант Митчелл не успевал отвечать, не успевал защищаться. Попытался он было снова доказать всем сразу свою невиновность, бормотал про парней, которые разбежались сами, не подчинились его приказу уходить более упорядоченно, про большой нож, который он видел своими глазами, про заведенное уголовное дело, про невозможность вступать в бой с местным населением и еще про что-то совсем уже лишнее, кажется про детей в Техасе. Увы, никто уже его не слушал: все яростно выкрикивали ему в лицо оскорбления и угрозы, негодующе потрясали руками, тыкали в него пальцами и пронзали презрительными взглядами. Под общим напором ярости сержант Митчелл совсем поник, покраснел не хуже вареного рака и вдруг заплакал от стыда и обиды. Стыдно ему было и плакать: он прятал глаза, будто в усталости тер лоб дрожащей рукой, приглаживал волосы…

— Ай, ай, ай!— захохотал лейтенант Келли.— Посмотрите на него! Позовите скорей мамочку! Пусть она утрет слезки своему плаксивому сыночку!

Многие тоже захохотали.

Сержант Митчелл, не выдержав, рванулся к выходу.

— Сержант Митчелл!— рявкнул капитан Хэнкс.— Стой! Я приказываю тебе остановиться!

Сержант Митчелл неуверенно остановился; глядя в пол, он топтался на месте, не решаясь нарушить приказ.

— Ты находишься не у девки,— грубо сказал капитан Хэнкс,— чтобы сбегать, когда захочешь, не заплатив по счету.

Несколько человек захохотали.

— Это армия, парень, и здесь надо подчиняться приказам. Здесь собрались мужчины, а не бабы, которым слова не скажи — сразу они в слезы. Ты мужчина и должен вести себя, как мужчина.

Сержант Митчелл угрюмо смотрел в пол.

— Тебе стыдно, парень,— продолжал воспитание капитан Хэнкс, и все смотрели на него,— я понимаю. Но трусов надо воспитывать, парень: мы не можем терпеть в своих рядах труса.

— Я уйду, сэр,— еле слышно пробормотал сержант Митчелл,— я не хочу больше…

— Очередная трусость!— взорвался капитан Хэнкс.— Покуда ты жалкий слюнтяй, и ты сам чувствуешь это. Я, капитан Хэнкс, сделаю из тебя настоящего американского солдата — умного, жестокого и преданного Америке! Я лично займусь твоим воспитанием, и через год твоя мамочка тебя не узнает!

Несколько человек опять захохотали.

— Я не хочу, сэр…

— А я тебя не спрашиваю, сыночек!— засмеялся капитан Хэнкс, и все дружно захохотали, даже рядовой Мидлоу.

— Ладно!— Капитан Хэнкс махнул рукой.— Иди отсюда! Завтра я еще поговорю с тобой.

Сержант Митчелл выскочил из палатки.

— А что, парни?— усмехнулся капитан Хэнкс.— Не пора ли нам смотреть президента?

Пора, оказалось, давно уж пора: за делом-то и начало пропустили.

Речь президента произвела на всех сильное впечатление. По общему мнению, президент Клинтон говорил отлично, очень крепко и выдержанно — как настоящий американец. Также выступала и Мадлен Олбрайт, государственный секретарь Соединенных Штатов; выступление ее повергло всех парней и вовсе в бурный восторг: она говорила на сербском языке, как подлинный дипломат, ведущий речи с врагом на его поганом наречии.

— Да,— подвел итог капитан Хэнкс, когда передача кончилась,— хорошо сказал, крепко. Все разъяснил им правильно. Я смотрю, хороший парень наш Клинтон. А я‑то голосовал за этого поганого старикашку.

— Да, верно!— подхватил кто-то из толпы.—­ Надо же было разъяснить им наши взгляды.

II

Увы, капитан Хэнкс, несмотря на возраст, лет уже за сорок, не был еще женат: не сложилась у него судьба семейная. Что ж, тем, может быть, и лучше: кто не женат, как говаривал капитан Хэнкс, тот еще женится, а кто жив, тот еще умрет.

Из палатки, где слушали речь президента, капитан Хэнкс направился в другой конец лагеря, где располагались технические работники, от укладчиков парашютов до кухонных рабочих. Среди технических работников, разумеется, было много женщин, самых разных женщин, молодых и не молодых, красивых и невзрачных, но капитана-то Хэнкса занимала среди них одна, единственная и самая прекрасная, которой он намеревался предложить руку и сердце, а там с ней и двух ребятишек родить. Много раз капитан Хэнкс беседовал со своей невестой, как он мысленно называл ее, но ни разу не решился перейти границ приличия, открыться: случая все как-то не представлялось, ведь впопыхах такое не скажешь… Лишь однажды, охваченный сильным чувством, отважился он на дерзость — робко поцеловал невесте руку, на что она ответила: «Больше никогда не делайте этого, господин Хэнкс! Женщины должны быть наравне с мужчинами, и это мое твердое убеждение».

Мисс Мэри, как называл ее капитан Хэнкс в разговорах, предпочитая обращение гражданское, никогда не была замужем, а возраст ее, лет уже поболее тридцати, позволял капитану надеяться на положительный ее ответ, на создание семьи, крепкой американской семьи с двумя детьми, желательно бы мальчиками.

Подходя к палатке, где жила Мэри, капитан Хэнкс замедлил шаги: еще хотел он обдумать, как на сей раз лучше заговорить с невестой, с чего начать и чем закончить, какие вопросы обсудить и куда же, собственно, пойти ­­— может, просто прогуляться по лагерю, воздухом подышать? А куда еще пойдешь в этой трёпаной стране, где в тебя швыряют камнями и грязью? И в каком здесь кабаке эти трёпаные свиньи не бросаются на американских парней с кулаками да ножами?

Мэри, словно угадав приближение капитана, вышла из палатки.

— Мисс Мэри!— окликнул ее капитан Хэнкс и помахал рукой.— Ну, как сегодня дела?

— А-а, здравствуйте,— улыбнулась Мэри и тоже помахала рукой.

Капитан Хэнкс подошел к ней и тоже улыбнулся.

— Вот, мисс Мэри, решил пройтись… Слушал сейчас речь президента и решил пройтись.

— Вы слушали президента?— с уважением переспросила Мэри.

— Да, это по спутнику. У наших парней там стоит телевизор,— капитан Хэнкс показал рукой назад.

— А-а… И что сказал президент?

— Да так, вообще,— капитан Хэнкс пожал плечами,— рассказал… Он ведь говорил для этой трёпаной Югославии. Нам, вообще-то, это не обязательно было слушать.

— Вы забываетесь, господин Хэнкс,— строго сказала Мэри.

Капитан Хэнкс немного смутился под строгим взглядом.

— Мне кажется, вы забываетесь,— повторила Мэри,— президента нужно слушать всегда, это обязательно для каждого американца, и это мое твердое убеждение. Америка — демократическая страна, и мы не можем отмахиваться от речей президента.

— Да, возможно, мисс Мэри… Мне всегда нравилось ваше чувство долга, ваш, если хотите, патриотизм. Я и сам… Словом…— Капитан Хэнкс подумал.— Я хотел бы вас попросить об одном… как говорится…

— О чем?— Мэри предупредительно улыбнулась.

— Да как сказать?— вздохнул капитан Хэнкс.— Мы ведь с вами теперь в неслужебной обстановке, и вы могли бы называть меня несколько проще…

— Но я и так называю вас по-граждански,— удивилась Мэри,— я помню вашу просьбу.

— Да нет,— капитан Хэнкс снова вздохнул,— вы могли бы называть меня просто кэп; кажется, в этом нет ничего плохого?

— Да, пожалуйста,— улыбнулась Мэри.— Если хотите, я буду называть вас кэп. Но и вы тогда называйте меня просто Мэри, договорились?— И она снова улыбнулась.

— О да!— обрадовался капитан Хэнкс.— Я согласен, Мэри.

— Так что же сказал президент, кэп?

— Президент?— повторил капитан Хэнкс.— А может быть, мы с вами пройдемся по дороге и поговорим?

—­ Конечно, давайте пройдемся,— улыбнулась Мэри.

Капитан Хэнкс, чуть посторонившись, показал рукой на дорожку, и они неторопливо направились прочь от палатки.

— Президент,— со вздохом заговорил капитан Хэнкс,— очень подробно разъяснил этим убийцам нашу точку зрения, а также цель бомбардировок и наши требования. А вообще, вы знаете, Мэри, подобные вещи очень трудно пересказывать, ведь это была подготовленная речь, где выверено каждое слово… Ну, вы понимаете.

— Да, конечно,— кивнула Мэри,— вы правы, это нужно было слушать.

— В целом он говорил хорошо, крепко. Я думаю, его речь произвела впечатление.

— Да, конечно,— снова кивнула Мэри,— все ведь и рассчитано именно с такой целью — произвести впечатление.

­Капитан Хэнкс помолчал, поглядывая по сторонам и раздумывая, о чем бы еще поговорить. Мэри заговорила сама.

— Война — это так ужасно, кэп,— вздохнула она,— на самом деле ужасно. Смерть не выбирает, кэп, никогда не выбирает… на войне всегда столько крови и несчастья… Я молюсь за наших летчиков, уходящих на задание, они ведь подвергаются страшной опасности.

— Да нет,— капитан Хэнкс небрежно махнул рукой,— не так уж это и страшно, опасность не так велика. У этих трёпаных убийц нет настоящей защиты, и нашим самолетам мало что угрожает.

— Вы так думаете?

— Да, я знаю, Мэри. Вот на днях наши ребята разбомбили мост через речку… как она там? Дунай, что ли?

— Да, это такая река, кэп.

— Ну, значит, через Дунай — большая, говорят, речка. А вы думаете, эти негодяи не защищали такой важный мост? Как бы не так! Защищали! А наши‑то ребята все равно разбомбили!

— Наверно, это очень важный мост? Вы ведь разбираетесь в…

— Конечно, важный!— горячо перебил капитан Хэнкс.— Да еще какой важный! Я радуюсь прямо с утра, даже пиво два раза пил!

— Да что вы?— улыбнулась Мэри.— Даже на службе?

— Да! Ведь тут, Мэри, как понимать надо? Одно дело, значит, объект, а другое дело политика, и кто скажет, что важнее?

— Политика?— удивилась Мэри.

— А как вы думали?— с гордостью сказал капитан Хэнкс. Утром с ним провел политзанятие за банкой пива полковник Кларк, знаток международной политики и большой начальник в НАТО, обладающий сведениями, так сказать, тактического характера.

— Дело-то в том, что разрушенный мост, Мэри, перекрывает реку! Вот где политика! Корабли уже не пройдут!

— Какая же здесь политика, кэп? Это ведь просто…

— Да нет! Именно политика, мисс Мэри! Выше по речке находится эта засратая Австрия, которая отказалась участвовать в нашей освободительной войне! Понимаете теперь?

— Отказалась?— удивилась Мэри.

— Да,— презрительно подтвердил капитан Хэнкс.— Они, видите ли, нейтральная страна и без санкции ООН не пропустят наши самолеты над своим немецким засраньем! Какой такой ООН? Не знаю я никакого ООН! Американский президент сказал, что ООН — это обман и не обязательно! Вот им, гадам, и ООН в задницу! Пусть теперь вместе со своим ООН убыточки посчитают, а в другой раз умнее будут! Сколько у них кораблей станет? А сколько грузов до места по речке не дойдет? Они ведь много водой отправляют… Вот она, политика где, сплошные денежки, мисс Мэри.

— Да, действительно… И как это я раньше не подумала?

— Ничего,— улыбнулся капитан Хэнкс,— обо всем сразу даже я не думаю. А придумано ловко, правда? Нанося удар в этой войне, мы переносим его и в следующую! Пусть в другой раз попробуют отказать! Вместе с этим ООН в ад отправим!

— Простите, кэп,— Мэри строго глянула на него,— вы, конечно, хорошо разбираетесь в политике… Но хорошо ли вы теперь говорите? Что значит — в ад отправим? Почему это вы решили?

Капитан Хэнкс опять смутился.

— Сами решили?— строго спросила Мэри.—­ Наверно, в любом случае нужно дождаться, что скажет президент. Или вы думаете иначе, не демократически?

— Нет, конечно,— капитан Хэнкс покачал головой,— я с вами согласен. Это я так… разгорячился капельку. Враги везде, Мэри… вот и доводят.

— Ну, здесь я с вами согласна. Президент Буш уже отметил, что после холодной войны врагов у Америки стало гораздо больше, и возразить здесь нечего.

— Да я и не слышал, что сказал этот Буш,— рассеянно заметил капитан Хэнкс, подумав: «Поганый старикашка»,—­ я и сам думать умею.

— А вот это вы напрасно, кэп,— с укором сказала Мэри,— нам следует прислушиваться к мнению наших политических лидеров. Иначе какие же мы американцы?

— Да, конечно, вы правы. А что же мы все о политике да о политике?— улыбнулся капитан Хэнкс.— Неужели нам больше поговорить не о чем?

— Да, конечно, кэп… Но ведь сейчас такой ответственный момент в нашей жизни, и это естественно, что нас заботит судьба мира и безопасность Европы. Я все время молюсь за нашу победу.

— А я не молюсь, потому что уверен в нашей победе. Америка всегда будет побеждать!

— Я тоже не сомневаюсь, кэп, но ведь могут погибнуть люди! Я молюсь о меньших жертвах, ведь наши летчики подвергают себя смертельной опасности!

Капитан Хэнкс только вздохнул. С одной стороны, горячий патриотизм мисс Мэри привлекал его, но с другой стороны, как он полагал, призвание женщины — не воевать, а растить детей; возвышенные же речи пускай остаются мужчинам, политикам и военным. Впрочем, женщины, разумеется, должны быть наравне с мужчинами.

— Скажите, мисс Мэри,— капитан Хэнкс нахмурился,— а вам никогда не приходило в голову создать семью? Ну, обычную семью… для счастья.

— Странный вопрос…— Мэри смутилась.— Странные вы вопросы задаете, капитан… Конечно, мне приходило в голову…

— Я уже давно об этом подумываю,— с намеком сказал капитан Хэнкс,— да все как-то случая не представлялось…

— А разве вы не были женаты?

— Нет, не был. Как-то не сложилось… даже не знаю почему.

— Ну, просто вам, наверно, не встретилась подходящая девушка.

— Да, наверно,— вздохнул капитан Хэнкс,— наверно, не встретилась… подходящая.

— Наверно, еще встретится,— тоже вздохнула Мэри.

— Да, наверно… Такой уж, видите, я человек — не очень удобный…

— Ну почему же? Мне кажется, вы хороший человек.

— Да? Вы так думаете?

— Конечно. Вы ведь знаете, я всегда честно говорила вам свое мнение.

— Да, конечно, я знаю.— Капитан Хэнкс приободрился.— Наши отношения всегда были самыми… хорошими. И даже отдельные наши с вами разговоры позволяли мне надеяться на…

Тут вдруг капитан Хэнкс умолк и замедлил шаги: к ним бегом приближался солдат, очевидно посланный по его, капитана, душу от начальства.

— Ну вот,— вздохнул капитан Хэнкс, остановившись и показав глазами на бегущего солдата,— это за мной, Мэри…

— Вы уйдете на задание?— беспокойно спросила Мэри, тоже остановившись и глядя на бегущего к ним солдата.

— Не знаю,— капитан Хэнкс пожал плечами,— как начальство…

— Знайте, кэп!— быстро сказала Мэри.— Знайте, куда бы вы ни пошли, я всегда буду молиться за вас… и ждать вас!

Капитан Хэнкс повернулся к ней, хотел что-то сказать, но солдат уже подбежал к ним и с ходу выпалил:

— Вас вызывает полковник, сэр! Мне приказано передать! Полковник ждет вас, сэр!

— Хорошо.— Капитан Хэнкс кивнул ему.— Иди, я сейчас…

Солдат отдал честь и побежал обратно.

— Ну вот, Мэри,— медленно сказал капитан Хэнкс, глядя в спину солдату,—­ нужно мне идти… Начальство так просто не вызывает. Очевидно, предстоит приятное дельце… Но ведь за тем мы сюда и прибыли.

— Но ведь еще неизвестно, зачем вас вызывают?— с надеждой сказала Мэри.— Ведь еще вполне может быть, что это просто…

— Да,— улыбнулся капитан Хэнкс,— вы правы, еще не известно.

Они помолчали, и капитан Хэнкс нехотя сказал:

— Что ж, надо прощаться… надо мне идти.

— Вы ведь сообщите мне, если пойдете на задание? Вы ведь скажете мне?

— Да, скажу,— неуверенно пообещал капитан Хэнкс.

— Мы ведь еще увидимся?— настаивала Мэри.— Вы еще зайдете ко мне?

— Да,— твердо сказал капитан Хэнкс,— я еще зайду к вам, сегодня же, когда меня отпустит полковник. А теперь извините, я должен идти. Мы с вами находимся в армии, и приказы следует исполнять.

— Да, конечно,— с сожалением проговорила Мэри,— идите… Всего вам хорошего, кэп! Удачи вам!

— Спасибо,— кивнул капитан Хэнкс.— До свидания. Увидимся!

И не дожидаясь ответа, он быстро пошел прочь.

— Увидимся,— прошептала Мэри, тревожно глядя ему вслед.

Полковник Кларк встретил капитана Хэнкса приветливо. Сидел он один в своей рабочей палатке, за столом, на котором в беспорядке лежали какие-то бумаги.

— Проходи, проходи, кэп,— душевно сказал полковник Кларк,— присаживайся.

— Спасибо, сэр,— сухо сказал капитан Хэнкс, присев на стул к столу.

Полковник Кларк демократично протянул ему руку, и они крепко пожали друг другу руки.

— Ну?— улыбнулся полковник Кларк.— Как настроение? Боевое?

— Я готов исполнить приказ, сэр. Настроение хорошее.

— Прекрасно. Как прошла утренняя поездка? Осмотрелись?

— Да, сэр, в общем все прошло хорошо.— Капитан Хэнкс поколебался, не рассказать ли про этих трёпаных мерзавцев, кидавших грязью в машину, но лишь добавил неслужебным голосом:

— Не нравятся мне эти места.

— Не нравятся?— насторожился полковник.— Почему?

— Да как сказать?— Капитан Хэнкс пожал плечами.— Впечатление не очень приятное…

— Ну, какие пустяки, кэп. Медина мне доложил, что эти негодяи швыряли в машину камнями и грязью. Это не страшно, наша позиция здесь крепка, а пара уличных негодяев — это еще не вся страна и даже не правительство.

— Да, сэр,— уверенно сказал капитан Хэнкс.— Я тоже так думаю.

— Прекрасно, кэп. Наше положение очень твердое, и с каждым днем оно становится все крепче.— Полковник Кларк встал и прошелся по палатке.— До нашей победы остались считанные дни: скоро уже югославский режим падет под бомбами от противоречий и разрушений. Стратегия НАТО прорвет оборону, как вода прорывает плотину: агония продлится не более трех месяцев. А когда мы войдем в Косово, этот трёпаный диктатор ответит нам за все, что мы там увидим.— Полковник Кларк остановился и пристально посмотрел на капитана Хэнкса.—

— Мы не собираемся ходить кругами в Македонии до начала большой церемонии подписания соглашения с флагами и телекамерами. Мы готовы уничтожить югославскую армию. Обстановка, кэп, такова, что мы должны принимать самые решительные меры. Мы активно продолжаем группировать силы в пограничных странах, в Албании и здесь, в Македонии. Недавно в Албанию прибыли из Штатов вертолеты, мы ожидаем и другие подкрепления, прежде всего самолеты для усиления ударов с воздуха. Также планируется энергетическая блокада режима — танки и другая техника останутся без топлива, а заводы…

Неспешно прохаживаясь по палатке, полковник Кларк разъяснял капитану обстановку. За разъяснением полковник пристально поглядывал на капитана, как будто испытывал его взглядом. Капитан Хэнкс выдержал испытание с честью: ни единая черточка не дрогнула в его лице.

— Мы усилим нажим,— закончил полковник,— доведем эту сволочь до того, что им нечего будет жрать, и вот тогда они сами откроют границы, сами бросят оружие к нашим ногам, и мы с победой войдем в эту поганую страну!

— Согласен, сэр.

— Хорошо,— улыбнулся полковник Кларк.— А если согласен, тогда слушай приказ. Задание будет такое…— Он снова сел за стол, поставил на стол локти и внимательно посмотрел капитану Хэнксу в глаза.

— Я готов, сэр,— кивнул капитан Хэнкс,— готов выполнить приказ.

— Я знаю, кэп,— улыбнулся полковник Кларк,— я все знаю. Нам требуется поддержка не только военная… Нам нужна поддержка общественного мнения. Мы должны показать миру воочию, что в Косове идут так называемые этнические чистки… ты знаешь, что это такое?

— Да, сэр, слышал по телевизору.

— Прекрасно. Чистки там идут, мы знаем это, но у нас нет доказательств. Тебе придется пойти на соединение с одним из албанских отрядов и, по договору наших властей с руководством Армии освобождения, возглавить одну боевую операцию. Мы обещали им послать хорошего боевого командира, который к тому же обладает кое-какими важными сведениями…

Полковник Кларк замолчал, явно ожидая вопроса.

— Я готов, сэр. Что за операция?

— Это все равно, кэп,— снова улыбнулся полковник.— Сведения важные придумаешь сам, как и операцию. Главное, что от тебя требуется,— это как можно больше убитых, с любой стороны: у мертвецов нет национальности. Желательно, правда, если это будут албанцы, пусть хоть человек тридцать, сколько получится: прекрасно будет, если потом их опознают… Потом ты вместе с теми, кто останутся в живых, переоденешь их в гражданское платье, заснимешь мертвых на пленку, и мы представим это как доказательство этнических чисток, расстрелов. Все понятно?

— Но, сэр,— растерялся капитан Хэнкс,— я ведь…

— Ты понимаешь,— с нажимом сказал полковник Кларк,— что ответственное это дело мы никак не можем доверить нашим албанским… союзникам. Они могут неправильно нас понять. А у тебя все получится хорошо. Нужно просто бросить отряд в открытый бой —­ попытаться захватить какую-нибудь деревню или объект какой-нибудь мирный… Словом, это ты решишь сам на месте. Помни главное, ты должен заснять на пленку убитых в гражданской одежде, и это должно быть без дураков — настоящая кровь.— Полковник Кларк вздохнул.— Ну? Вопросы?

— Но, сэр, если это будет бой, значит, мне потребуется выносить убитых?

— Ты захватишь любую деревню,— уже с раздражением пояснил полковник Кларк,— с боем захватишь. А там, пока они подтянут подкрепление, все и сделаешь… съемку убитых обеспечишь. Надеюсь, воображения у тебя хватит.

— Да, сэр. Я готов. А если мирные жители?

— Мирные жители?— Полковник Кларк вздохнул.— К сожалению, там нет никаких мирных жителей. Все уходят — спасаются от этнических чисток, там только войска. Ты же видишь, как валят беженцы через границу. А если вдруг ты найдешь… Ты понимаешь, что мы не можем открыто действовать против мирных жителей… Но ведь неизбежные потери бывают всегда, не так ли?

— Понял, сэр.

— Хорошо. Помни, я надеюсь на тебя, кэп. Помни, дело ответственное, не подкачай. И не думай ни о чем: они погибнут за дело освобождения Косова. Потом, если времени хватит, убитых закопаешь погрубее… Запомни, где их закопаешь, отметь на карте: мы снимем разрытую землю из космоса и предъявим снимки, еще одно свидетельство этнических чисток, а когда войдем в Косово, проведем необходимую экспертизу — для суда над негодяями и убийцами.

— Да, сэр. А если они хоронить захотят сами, увезти их в Албанию или куда?

— Нет,— улыбнулся полковник Кларк,— кажется, у них положено умерших хоронить в тот же день до заката, у мусульман. Так что убедишь их похоронить всех вместе — как павших борцов и так далее, чтобы потом, после победы, поставить им всем большой памятник. Речь не забудь на могиле сказать, дескать Америка их не забудет и так далее, вся эта болтовня. Понятно?

— Да, сэр.

— Ну, что еще? Если ты все понял… Завтра утром отправишься в путь. Я провожу тебя и еще кое-что скажу на дорогу, последние приказания отдам о месте встречи и так далее. Для себя можешь взять двух наших парней — кого понадежнее.

— Да, сэр. Лейтенант Келли и рядовой Мидлоу?

— Хорошо,— улыбнулся полковник Кларк,— они помогут тебе.

Глянув в лицо полковнику, капитан Хэнкс погрузился в раздумья: уже волновало его только будущее задание, уже и прикидывал он, как лучше обеспечить выполнение приказа, добиться достаточного числа убитых в бою…

От полковника капитан Хэнкс направился к себе — еще раз обдумать задание, подготовиться нравственно и, разумеется, выпить банку пива. Разные мысли и разные картины предстоящего боя приходили ему в голову, грезилось ему даже, что и он погибнет при исполнении служебного долга, за идеалы демократии и величие Америки, но мысль о смерти, на удивление, не испугала его: он готов был погибнуть, он знал, куда и зачем шел. А впрочем, знал он и то, что погибнуть ему вряд ли придется, а вот выполнить важное задание…

Про Мэри, про данное ей обещание, вспомнил он уже под вечер, когда стемнело. Выйдя из палатки, капитан Хэнкс вздохнул поглубже и глянул на небо. Комендантский час уже наступил, но капитан Хэнкс всегда смотрел на такие вещи сквозь пальцы: соблюдение правил он ставил ниже соблюдения долга — обойдется.

— Проклятье,— пробормотал он,— опять погода… Нашим‑то ребятам из авиации теперь подать бы ясную погодку. Ладно, ничего…

Вздохнув с сожалением, он отправился к Мэри. По пути он раздумывал, не сделать ли ей сейчас предложение об устройстве семьи или уж подождать до возвращения? Нашлись убедительные доводы и за немедленное предложение, и против него; взвешивал он разные возможности, раздумывал, гадал, да так ничего и не решил.

Мэри встретила его улыбкой приветливой, но чуточку, пожалуй, настороженной. Капитан Хэнкс тоже улыбнулся ей, легко и свободно, будто уже выполнил задание, а потом предложил прогуляться на ночь, посмотреть на звезды, которых, к сожалению, не видно за облаками. Мэри согласилась, и они отправились гулять.

Проходили они по темному лагерю, мимо больших палаток, где, наверно, спали уже американские парни и видели десятые сны, и никто не попадался им на дороге, никто не окликал их, будто погрузились в сон все без исключения, даже часовые, охраняющие подступы к лагерю. Возле одной из палаток они задержались и некоторое время без любопытства наблюдали, как несколько парней перетаскивают в палатку ящики с грузовика. Парни пыхтели под тяжкими ящиками, отдувались, изредка тихонько перебрасывались парой слов, а капитана Хэнкса и Мэри будто не замечали. Будь капитан Хэнкс один, он бы непременно осведомился, кто дал приказ парням работать на ночь глядя и что это за нарушение прав солдата. К счастью, он был не один и лишь со скукой смотрел, как парни перетаскивают тяжелые ящики…

— Патроны, наверно?— предположила Мэри, кивнув на парней.

— Нет,— капитан Хэнкс покачал головой,— вода, питьевая вода.

Постояв, поглядев на парней, они потихоньку пошли дальше.

— Ну что, кэп?— осторожно спросила Мэри.— Это будет задание?

— Да,— беспечно ответил капитан Хэнкс,— придется мне на некоторое время уехать.

— А это… это не опасно?

— Нет, не думаю,— улыбнулся капитан Хэнкс.— Так, пустяки.

Мэри помолчала, подумала и сказала:

— Я понимаю вас, кэп. Вы не имеете права говорить о своем задании. Но я знаю, что вы идете на великое дело, во имя счастья людей, и я буду молиться за вас. Я буду ждать вас, кэп… Вернитесь живым! Только вернитесь живым!

— Ну что вы,— удивленно сказал капитан Хэнкс,— это совсем не опасно. Просто нужно съездить… в одно место.

— Да, кэп, я не буду больше спрашивать вас… Я всегда уважала таких людей — честных и чистых, верных долгу. Вы настоящий человек, кэп, и я счастлива, что познакомилась с вами. Я горжусь, кэп…

Мэри продолжала говорить, изливать свое волнение за капитана, и они уходили все дальше и дальше в ночь, в мрачное покуда будущее. Подул им навстречу прохладный ветерок с гор, чуть разошлись облака над лагерем, и проглянули с высоты чистые яркие звезды…

III

Коста очнулся на чердаке, под разрушенной крышей, в которой пробита была крупная дыра: бомба или ракета пробила дом насквозь, сразу превратив его в развалины. Рассеянно, все еще приходя в себя, Коста разглядывал битую черепицу вокруг, обломки балок, неровную дыру в перекрытии и вдруг заметил шагах в трех от себя винтовку. «Прицел!»— ужаснулся он и рванулся к винтовке. Подхватив оружие, не думая пока ни о чем, он осмотрел прицел, навел винтовку через дыру в крыше на лес, прицелился в дерево и остался доволен. Осмотрев и казенную часть, он вздохнул уже с облегчением: видимых повреждений не было.

Постояв несколько мгновений в нерешительности, Коста огляделся еще раз, уже с удивлением.

— Бомба попала,— прошептал он,— или ракета… А может, мина? Кто их разберет, гадов… Нет, от мины такой дырки не будет.

Постояв еще, помявшись в нерешительности, он передвинулся ближе к дыре в крыше, вскинул винтовку к плечу и стал в прицел наблюдать за лесом. Тут он почувствовал слабость в ногах да тошноту, подступившую к горлу. Опустив винтовку, он огляделся, медленно подошел к обломку балки и присел на него, поставив винтовку между колен.

«Что же это?— подумал он, взявшись за голову.— Контузило? А при контузии, говорят, слух теряют…»

— Контузия,— вслух сказал он.— Нет, слышу… да, слышу.

Для верности он еще топнул ногой по полу — да, слышно хорошо.

«Сколько же я провалялся? Кажется, налет уже кончился… А где наши? Почему ничего не слышно? Ушли? А если бандиты заняли деревню? Ведь налет, наверно, неспроста был? Куда же мне?..»

Эта неприятная мысль заставила его оглядеться еще раз, с подозрением, и внимательно прислушаться. Нет, вокруг было тихо: враг, если и был рядом, пока ничем себя не выдавал.

«Что же делать?— растерянно подумал он.— Надо ведь что-то делать?»

Уперев локти в колени, он подпер щеки ладонями и почувствовал на щеке коросту.

— Грязь это, что ли?— прошептал он. Осторожно он отковырял кусочек коросты и осмотрел.— Или кровь? Да… пожалуй, кровь.

«Значит, засохла уже кровь? Ранило или просто ободрал?— Он ощупал руками голову.— Нет, вроде, не ранило, да и чувствую себя сносно… Значит, если засохла уж кровь, долго лежал? Хотя… кто ее знает, сколько она сохнет? Вечер еще не наступил, светло. А какая мне разница, вечер, день? Все равно ведь нужно осмотреться: здесь‑то ничего не высидишь».

Коста еще раз проверил оружие, встал и медленно, стараясь не шуметь, подошел к дыре в крыше. Осмотрев через прицел окрестности, он выбрался на крышу и спрыгнул на землю. Сейчас же в голову ударила кровь, к горлу снова подступила тошнота, и Коста прислонился к стене дома, чтобы невзначай не упасть. Опасаясь оставаться на виду, он совсем уж было собрался залезть в окно, под защиту стен, как вдруг из дома донесся легкий, едва слышный шорох ­— будто невзначай наступили на камешек, а камешек чуть хрустнул под ногой…

Тошнота немедленно пропала, в висках застучало сильнее, и Коста взял оружие наизготовку, положив палец на спусковой крючок. Прислушиваясь и поглядывая на лес, он лихорадочно раздумывал, что же, что теперь делать — бежать ли к лесу, укрыться и вести наблюдение оттуда, или, может быть, сразу вступить в бой с неизвестным, притаившимся в доме? Странно, почему‑то Коста не сомневался, что в доме затаился враг и что он совсем один.

Забросив винтовку за плечо, он вытащил из кармана ручную гранату и осторожно заглянул в окно, при малейшей опасности готовый отпрянуть и всадить в окно гранату: навскидку все равно никто стрелять не станет, сперва, пожалуй, окликнут.

Увидел он пустую комнату, дверной проем против окна, а за ним еще одну открытую дверь, дальше еще одно окно и человека возле окна. Человек с мешком за плечами сидел возле окна на корточках спиной к Косте и наблюдал из окна за деревней — судя по положению рук, в бинокль; рядом с ним на полу лежал автомат.

«Как неосторожно сидишь, бандит,— подумал Коста, спрятав гранату.— А может, ты не опасаешься потому, что отсюда и пришел, из лесу?»

Наведя на человека винтовку, Коста медленно, без шума забрался в окно и, продолжая держать незнакомца на прицеле, пошел вперед: стрелять в спину он не хотел или не мог…

Подойдя к дверям комнаты, где сидел незнакомец, Коста прицелился в спину и тихо сказал:

— Не двигаться. Дернешься — стреляю!

Незнакомец вздрогнул и втянул голову в плечи.

— Руки подними!— громче приказал Коста.

Незнакомец поднял руки, не выпуская из правой руки бинокля.

— Теперь медленно встал и пошел в левый угол. Руки не опускать! Стоять лицом к стене!

Незнакомец встал, медленно повернулся, угрюмо глянул на Косту и перешел в левый угол.

Коста быстро подошел к окну, поднял автомат незнакомца и закинул его за плечо.

— Повернись!

Незнакомец медленно, будто неохотно, повернулся к Косте лицом.

— Кто такой?— с угрозой спросил Коста, оглядывая его с ног до головы. Одет неизвестный был в гражданское, но… «Явный бандит!»— заключил Коста.

— Никто,— глухо ответил незнакомец, с ненавистью глянув на Косту.

— Я тебе дам — никто!— заволновался Коста.— А ну! Ложись лицом вниз, руки на затылок! Да гляди, не дергайся — застрелю!

Незнакомец поколебался, глянул на Косту, но все же выполнил приказ. Коста медленно подошел, потом с трудом обыскал незнакомца: оружия больше не было.

— Хорошо,— прошептал Коста, отойдя на несколько шагов.— Встань!

Незнакомец поднялся.

— Что в мешке?

— Ничего! Можешь стрелять, если хочешь! Я тебя не боюсь!

Голос его показался Косте знакомым, да и лицо…

— Я говорю, что в мешке?!— прикрикнул Коста.— Награбил уже, да?

— Сам ты награбил! Это вы все воры и убийцы! Сами грабите!

Вглядываясь в лицо незнакомца, будто припоминая, Коста пропустил его слова мимо ушей. Незнакомец вдруг показался знакомым, даже очень хорошо знакомым…

— Рустам?— неуверенно сказал Коста, чуть отведя дуло винтовки.— Это ты?

— Что? Ты…— Незнакомец растерялся.— Ты откуда?..

— Да я Коста,— уже мягче сказал Коста.— Ты забыл меня, что ли?

— Коста?— повторил незнакомец, вглядываясь Косте в лицо.

— Да,— усмехнулся Коста.— Что? Не узнал?

— Не узнал!— резко ответил Рустам.— С убийцами не знаюсь!

— Даже так?— Коста поправил винтовку, снова навел на противника.— С убийцами? А ты чего же с автоматом бегаешь? Да и мешочек набил… вещички бесхозные собрал? Ну, понятно: не пропадать же добру, если…

— На, смотри!— Рустам вдруг так резко попытался сбросить мешок, что Коста чуть не выстрелил. Оба они застыли и несколько мгновений напряженно смотрели друг другу в глаза, потом Рустам медленно снял мешок и бросил перед собой на пол.— Смотри! Здесь мои вещи!

— Очень мне надо,— смутился Коста,— очень надо твои вещи смотреть… Твои — и пожалуйста… мне-то какое дело?

Они помолчали, настороженно поглядывая друг на друга.

— Так значит,— неуверенно сказал Коста,— ты теперь в бандиты подался?

— Сам ты в бандиты подался!

— Я-то в армии,— усмехнулся Коста,— а вот бандиты тут некоторые другие…

— Да-да,— тоже усмехнулся Рустам,—­ верно: все бандиты служат в сербской полиции.

— Ты!— прикрикнул Коста.— Ты мне тут американскую пропаганду не распускай! Не на того напал! Наврут они все, а такие дураки, как ты, слушают, уши развесили.

— А такие дураки, как ты, от другой пропаганды уши развесили, которая из Белграда.

— Да, да, рассказывай… Я сам здесь уже давно, видел…

— Я тоже видел,— кивнул Рустам.

— И что же ты видел?— Коста усмехнулся.— Ничего ты не видел, потому что ничего и не было. Только ваши бандиты шляются…

— А почему люди бегут, если ничего и не было? Тысячи людей бегут, уже десятки тысяч, потому что их сербская полиция грабит и выгоняет! А кто не хочет уходить, тех убивают!

— Дурак ты американский! Их же бомбят, вот они и бегут! Никто их не убивает! Они от бомбежек бегут, я знаю. Сербская полиция — это тебе не шайка грабителей! Так только американцы говорят, потому что по себе всех судят! Они сами негодяи и всех других за негодяев считают.

— Дурак — это ты,— спокойно возразил Рустам.

— Нет, это ты дурак. Я получше тебя знаю… На поводке ваших главарей водят американцы, и всю эту банду вашу создали тоже американцы, для своих поганых целей в Европе: самим пачкаться или неохота, или страшно. Они вам и позволяют наркотиками торговать, любые пакости делать, а потом, когда не нужны станете, тоже объявят вас бандитами. У негодяев никогда не бывает друзей, и дружить с ними опасно. Увидим еще, что дальше будет.

— Увидим,— безразлично согласился Рустам.

Коста растерялся: собеседник, кажется, решил прекратить спор. «Что же это?— подумал Коста.—­ Надо ведь что-то делать? Ведь что-то надо делать…» Так ничего и не решив, Коста угрюмо спросил:

— Что ты здесь делал?

— А ты что здесь делал? Вот то же самое и я…

— А-а! На деревню с бандой нападал? Стрелял в нас?

Рустам пожал плечами.

— Понятно, понятно…— Коста снова оглядел его с ног до головы.— А теперь что же, от своих отбился? Ваших там еще не всех перебили?

Рустам снова пожал плечами.

— Отвечай, когда спрашивают!— разозлился Коста.

— Можешь стрелять. Мне все равно.

— Зато мне не все равно! Я тебе не бандит какой‑нибудь! Тебя под суд сперва надо отдать!

— Ну и отдай! Что ты ко мне пристал?

— Я к тебе пристал? Нет, это я к нему пристал!

— А кто же? Я тебя сюда не звал!

— Не звал он!— с негодованием повторил Коста.— А я тебя сюда звал с автоматом? Я тебя звал? Или тебя американцы пригласили, позвали? Вот! Оно и видно!

— Не твое дело.

— Не мое дело? А чье же дело, чье? Я на своей земле и защищать ее всегда буду!

— Я тоже на своей земле и тоже защищать ее буду!

— А-а, ты так заговорил?— мрачно сказал Коста.— Так заговорил, да? На своей уже земле?

— Да, так.

— Оно и видно, как тебя научили.

И они надолго замолчали. Молча смотрели они друг на друга, думая, наверно, о будущем, о самом ближайшем будущем…

— Ну?— сказал Рустам.— Что стоишь?

— Ничего! Хочу — и стою… Тебе что?

— Да так, ничего,— усмехнулся Рустам,— интересно просто.

— Интересно ему,— проворчал Коста,— бандиту…

— Давай!— резко сказал Рустам.— Либо стреляй, либо веди к своим! Нечего здесь торчать, надоело!

— А я, может, не хочу стрелять?

— Ну… не знаю… Пойдем тогда, что ли, если сам не хочешь?

— Я бы,— неуверенно сказал Коста, быстро покосившись в окно,— я бы тебя отпустил… но только если бы ты дал мне слово, что не вступишь больше в эту… армию.

— Не дам я тебе никакого слова.

— Почему это?

— Потому что вступлю! У меня брат погиб, убит! Все равно я за него отомщу! До конца воевать буду, до победы! Потому что всех вас с вашим поганым правительством я ненавижу и убивать буду, пока!..

— Заткнись!— крикнул Коста.— А ну, валяй отсюда!— Он резко показал дулом на окно.— Давай, шевелись, пока я тебя не пристрелил!

Рустам, глянув на Косту с ненавистью, поднял мешок, бросил его ближе к окну и сел на него лицом к окну, к Косте боком; подперев щеку кулаком, он стал спокойно смотреть в окно.

— Ты что?— удивился Коста.— С ума сошел? Валяй, говорю!

— Некуда мне валять,— спокойно ответил Рустам,— до темноты некуда.

— Ну, и дурак,— вздохнул Коста.— Сейчас все равно прочешут, найдут… Неужели ты думаешь, что после… ну, потом, словом… не прочешут, не посмотрят, кто в живых остался?

— Пускай чешут… Сейчас мне все равно не пройти, всё зажали.

— Ну-ну,— Коста с любопытством посмотрел на него.— А здесь что, тебе приятнее? Хоть бы попытался…

— Отвяжись от меня! Хочешь — стреляй, а не хочешь — так проваливай! И нечего ко мне приставать!

— Ишь ты, какой нежный! А я, может, тебе, дураку американскому, помочь хочу? Мне, может, тебя… ты же дурак оболваненный.

— Помочь хочешь?— Рустам быстро глянул на него.— Отдай тогда автомат и проваливай! Обещаю, слово даю, в спину стрелять не буду!

— Ишь ты, какой быстрый! Автомат ему, видишь ли, отдай… А в кого ты из него стрелять будешь? Что? Молчишь? Вот то-то и оно.

Рустам ничего не сказал.

— А вот, скажем, пошел бы ты здесь, через деревню и дальше низом, по открытому месту, и никто бы тебя не зажал: в ту сторону никто и не смотрит, так только, для порядку… я с утра на посту стоял, знаю.

— Я не дурак — по открытому месту шляться.

— Оно и видно, умник. Чего же тебе бояться, если, скажем, в гражданской твоей одежде и без оружия? У тебя бумаги-то есть?

— Да какие бумаги!— резко бросил Рустам.— Эти сволочи и без бумаг расстреляют! У них быстро — чтоб не шлялся!

— Ну-ну,— усмехнулся Коста.— Не хочешь? Боишься, может быть?

— Это кто тут боится?— Рустам резко повернулся к нему.— Еще посмотреть надо, какой ты сам-то смельчак! Стоишь тут тоже… пристал!

— А что же мне — лечь?— улыбнулся Коста.

— Отвяжись от меня!— Рустам снова отвернулся к окну.

Коста вздохнул и тоже глянул за окно.

— А что ж ты не в форме?— почти миролюбиво спросил Коста.— Ваши в форме ходят.

— Не твое дело.

— Ну и ладно, не мое. А почему бы не ответить?

Рустам повернулся, посмотрел Косте в глаза, потом, поколебавшись, ответил:

— Снял, в мешке форма.

— А одежда это твоя, гражданская?— удивился Коста.— Нарочно, что ли, с собой брал — переодеться? Маскировка?

— Да нет,— Рустам качнул головой.— Просто холодно… холодно: в горах еще снег. Всё иной раз надеваю. А теперь… да, на всякий случай… верно, для маскировки.

— А-а,— беспечно улыбнулся Коста,— значит, хозяева теплыми вещичками не снабжают?

— Пошел отсюда!— со злобой крикнул Рустам.

— Да я пошутил… Чего орешь? Жить надоело?

— Ничего! Шутник!— тише сказал Рустам.

— А вот, скажем,— вздохнул Коста,— если бы, скажем, я бы тебя проводил, по открытому месту, а?

Рустам повернулся.

— А там,— продолжил Коста, отводя взгляд к окну,— там дальше снова лесок… может, ты бы оттуда и проскочил, а? Ведь на открытом-то месте ваших и не ждут… а мало ли кто ходит? Так, может быть, и проскочишь.

— Может быть,— неуверенно ответил Рустам.— Но по открытому месту далеко будет… больше километра.

— Ну, что ж, больше километра… никакой разницы.

— А не боишься? Если ваши… Обоих поди и расстреляют.

— Ну уж, расстреляют! В крайнем случае скажу им, что я тебя в плен взял, вот и веду… если уж не проскочим. Тогда уж, видно, ничего и не поделаешь…— Коста вздохнул.

— А поверишь мне?— усмехнулся Рустам.— Вдруг я тебя продам? Скажу вашим, как ты мне жизнь спасти удумал… Даже если не расстреляют, по головке точно не погладят.

— Ну, что поделаешь?— Коста подумал и опустил винтовку, прикладом к ноге.— Да и не скажешь ты…

— Почему это?— улыбнулся Рустам.— А вдруг скажу?

— Не скажешь, потому что ты упрямый как бык; уж я‑то тебя знаю.

— Да?— усмехнулся Рустам.

— Да,— уверенно подтвердил Коста.— Так что, пойдешь, если так?

— Пойдем,— задумчиво сказал Рустам, глядя в окно.— Попробовать можно.

— Только без автомата!— быстро сказал Коста.— Автомат не получишь, коли уж потерял. Договорились?

— Ну,— Рустам подумал,— ладно, договорились. С автоматом все равно…

— Ладно тогда. Давай,— Коста кивнул на окно,— выбирайся первый.

Рустам встал и быстро подхватил мешок.

— Подожди!— Коста показал на мешок.— Форму выбрось… и все другое, что связано… понимаешь?

Рустам поколебался, подумал, потом молча достал из мешка форму, отбросил в сторону, достал следом гранату и бросил Косте.

— Силен,— покачал головой Коста, поймав гранату и сунув ее в карман.— Чего только с собой не таскают… Больше ничего нет?

— Нет. Все остальное гражданское.

— Ну, давай тогда,— Коста показал глазами на окно,— вперед.

Рустам кивнул и выскочил в окно. Коста снял автомат, отстегнул магазин, бросил магазин в угол, дернул затвор, чтоб вылетел из ствола патрон, и бросил автомат в другой угол. Потом он хотел было припрятать форму, но передумал, закинул винтовку за плечо и тоже выбрался из окна.

— Автомат там оставил?— с любопытством спросил Рустам.

— Ну, не с собой же тащить?— удивился Коста, подойдя к нему.

— Да, верно… И что? Как пойдем?

— Да так, как люди ходят.

— Да нет,— улыбнулся Рустам,— я к тому, что, может, ты меня вроде как поведешь —­ вроде как под охраной.

— Да нет, не стоит. Ты теперь человек гражданский, никому не угрожаешь и идешь домой. Мне тебя бояться нечего. Так и подозрения меньше. Пойдем,— Коста хлопнул его по плечу,— поторопимся, пока не начали…

Рустам согласно кивнул, и они бок о бок двинулись вперед, внимательно поглядывая по сторонам.

— Думаешь, проскочим?— с сомнением спросил Рустам.

— Не знаю,— честно ответил Коста,— вряд ли, но иначе ты уже не уйдешь.

— Да, я тоже так думал.

Некоторое время шли они молча; каждый раздумывал о грустном, не забывая, однако, поглядывать по сторонам.

— А если вдруг кто на дороге,— предостерег Коста,— так и скажем, мол ты гражданский, а я тебя веду для выяснения личности… Нет, может, еще проскочим, пока не улеглось после боя.

— Может быть,— вздохнул Рустам.

Вскоре они беспрепятственно покинули деревню. Удивительно, но вокруг не было никого — во всяком случае пока не было…

— Вон, видишь?— Коста показал рукой вперед.— Нам бы только до того леса добраться, а там… разберешься, я думаю?

— Разберусь,— кивнул Рустам.— Что, прямо пойдем?

— Зачем прямо? По дороге пойдем. Нам вроде как некуда торопиться.

И они плечом к плечу зашагали по дороге к лесу.

— Шел бы ты, что ли, к родным,— говорил Коста,— а дурака бы бросил валять. И нечего полицию бояться: честного человека никто не тронет. А война все равно кончится, а потом… потом жить спокойно можно.

— Я к родным и хочу теперь, только не знаю… может, и в живых никого уже нет? Или ушли все…

— Да уж, в живых нет! Скажешь еще! Даже и не думай.

— Я и не думаю.

— Вот-вот! И не думай.

— Я и не думаю.

— Ну уж, не думаешь! Знаю я тебя: ты упрямый как бык. Ты только так говоришь, что не думаешь, а на самом деле подозреваешь, потому что все вы, половина из вас, одурманенные американской…

Коста умолк на полуслове, даже вздрогнул от неожиданности: Рустам вдруг резко дернулся вперед, словно побежать хотел, потом захрипел и в следующий миг упал бы на землю, если бы Коста не подхватил его.

— Ты что?—­ растерянно пробормотал Коста, от неожиданности и не сообразив, что в спину его спутнику попала пуля.— Ты что? Плохо?

Рустам не ответил — бессильно он оседал на землю, становясь все тяжелее и тяжелее. Коста с трудом удерживал его, пытался поставить на ноги, шептал: «Ты что? Ты что?»— но все было бесполезно…

Опомнился же Коста, когда другая пуля ударила ему в плечо. Мигом он повалился на землю, будто мертвый, постаравшись, правда, бережнее опустить Рустама. Упали они рядом, голова к голове.

— Рустам,— прошептал Коста, будто опасаясь, что неведомый стрелок услышит его,— ты жив? Ранен? Что с тобой?

Рустам не отвечал и вообще не подавал признаков жизни.

Коста поборол желание положить спутника удобнее, не решился даже пощупать пульс: теперь следовало лежать без движения, изображать мертвого, а то неизвестный добавил бы еще одну пулю, и тогда уж все равно…

Упал Коста очень неудобно — подвернув руку, по счастью здоровую. Очень хотелось ему повернуться и лечь удобнее, почему‑то очень хотелось взяться здоровой рукой за раненую и просто подержать ее, очень хотелось перевязать рану…

— Рустам,— еще раз прошептал Коста,— ты как?

Рустам не ответил.

— Ты подожди,— беспокойно прошептал Коста,— надо полежать немного, пока… пока этот уйдет. Сейчас, совсем немного полежим и… Он скоро уйдет, ты не думай: нечего ему за нами следить… Ты ведь всегда придумаешь… Надо нам просто немного полежать… сейчас, полежим немного и пойдем…

Потихоньку вздохнув глубоко, Коста закрыл глаза. Он чувствовал, как из раны в плече течет кровь, и беспокоился, что потеряет сознание, что стрелок может подойти, а он, раненый, не сумеет защититься, не сможет выстрелить в ответ, боялся, что теперь их обязательно заметят, после стрельбы…

«Да нет, ничего,— подумал он,— ничего… все еще обойдется… просто надо немного полежать… Сейчас, немного полежим и пойдем… Сейчас, сейчас…»

IV

— Видал?— улыбнулся капитан Хэнкс, прицеливаясь второй раз, в Косту.— Обнялись на прощанье, голубчики… На, держи от меня!— И он выстрелил.

Лежали они втроем за небольшим пригорком, вели наблюдение. Рядовой Мидлоу и лейтенант Келли в отличие от капитана несколько приуныли, и на лицах их не было радости, когда капитан Хэнкс уложил еще двух врагов…

— Обнялись!— радостно засмеялся капитан Хэнкс.— Обнимайтесь теперь в аду, гомики! Нет, не люблю я, парни, этих голубых: от них в Америке вся беда.

— Не надо было стрелять!— резко сказал лейтенант Келли.— Обнаружим только себя…

— Что?— с угрозой спросил капитан Хэнкс.— Не надо было стрелять? Значит, я этой сволочи за руку свою не должен отомстить? Нет, Расти, они еще заплатят за раненую руку капитана Хэнкса! Да не унывай, парни! Вся эта сербская сволочь еще не видела простых американских парней, а когда увидит, по-другому уже запоет. Знаем, видели мы таких смельчаков: у мамки под юбкой только и смелые! Подумаешь, уложил двух мародеров. Да их трёпаные командиры мне еще спасибо скажут.

— Но, сэр,— смущенно сказал рядовой Мидлоу,— их ведь надо было судить? Ведь так положено по демократическим законам?

— Да не горюй, парень!— капитан Хэнкс здоровой рукой хлопнул рядового Мидлоу по плечу.— Наш президент их уже осудил, больше ничего и не требуется.

— А-а, если так…— Рядовой Мидлоу с пониманием улыбнулся.

— Ну, все-то сразу не сообразишь,— улыбнулся в ответ капитан Хэнкс.— Держись за меня, парень: уж я‑то сделаю из тебя настоящего солдата, умного, жестокого и преданного…

— Смотри!— тихо перебил лейтенант Келли, показав вперед пальцем.

Капитан Хэнкс посмотрел в указанном направлении. От деревни, не особенно разбирая дорогу, взлетая на кочках, шла к ним на скорости, как сразу определил капитан Хэнкс, «эта трёпаная штука» на гусеничном ходу, а за ней ехал грузовик.

— К нам,— беспокойно прошептал рядовой Мидлоу и оглянулся.

— Не трясись, парень: с тобой капитан Хэнкс!— Капитан прицелился в грузовик.— Сейчас я водителя сниму… нет, идиоты, еще бы на карете выехали!

Он выстрелил по машине, в лобовое стекло, однако грузовик хода не замедлил, в сторону не вильнул…

— Промахнулись, сэр,— как-то льстиво заметил рядовой Мидлоу и снова беспокойно оглянулся.

— Бронированный,— прошептал лейтенант Келли.

На выстрел капитана немедленно откликнулась «эта трёпаная штука»: круто вывернув в сторону, она с ходу ответила сразу из двух пулеметов, да так ведь точно, что капитан Хэнкс лишь чудом не лишился жизни. Вслед за очередью «трёпаная штука» остановилась, резко качнувшись вперед, очевидно собираясь вести огонь прицельно, а грузовик поехал дальше, вперед…

— Бежим!— лейтенант Келли ползком рванулся назад.— У них там пушка!

Капитан Хэнкс и рядовой Мидлоу тоже ползком бросились следом, и только успели они залечь чуть дальше, за другим пригорком, как «трёпаная штука» приложилась и из пушки: земля, где они только что лежали, яростно взметнулась вверх комьями…

— Точно бьют, гады!— крикнул капитан Хэнкс.— К лесу, парни! Успеем! Не попадут!

И они перебежками, низко пригибаясь на ходу и петляя, бросились к лесу. А сзади ревели моторы да слышались частые выстрелы: очевидно, «эта трёпаная штука» снова лупила из пулеметов… Но свиста пуль, как ни странно, никто из американских парней не слышал.

— Ничего!— дико орал на бегу капитан Хэнкс.—­ Человек десять в трёпаной стрелялке и человек двадцать в машине! Ничего, уйдем!

Лейтенант Келли и рядовой Мидлоу не отвечали: видно, у них было на сей счет особое мнение, что, впрочем, и понятно…

До леса они добежали почти без урона, только с капитана Хэнкса то ли пуля сбила каску, то ли каска сама слетела: удара капитан не почувствовал. Под прикрытием леса они залегли и оглядели поле боя. Грузовик уходил куда-то в сторону, то ли на окружение пошел, то ли выходил из‑под обстрела, а «трёпаная штука», несколько замедлив ход, шла в прежнем направлении. В деревне парни тоже засекли движение техники, но за дальностью не разобрать было, чего они там…

— Разбегаться надо!— беспокойно сказал лейтенант Келли.— И быстрее! Пока не окружили! Поодиночке ловить труднее! Их мало!

— Да, давай,— согласился капитан Хэнкс.— Путь все знаем. Давай, Расти, ты направо, а я с моим парнем налево! Пошли!

И они резво бросились в разные стороны. А в спину им стреляли уже из автоматов: видно, «эта трёпаная штука» высадила мотострелков, которые и гнали американских парней уже пешим ходом… Да где‑то еще остался грузовик, куда пошел? Впрочем, возможно, в грузовике было и не двадцать человек, как на глазок определил капитан, а всего трое в кабине? Кто знает? Это, конечно, к счастью, думал капитан Хэнкс, но вот прочих-то в деревне сколько?

— Не горюй, парень!— крикнул на бегу капитан Хэнкс.— В грузовике-то, может, и не двадцать человек, а всего трое в кабине! Мы ведь не видели!

Рядовой Мидлоу приободрился от этого замечания, даже улыбнулся.

— Понимаю, сэр! Мы ведь их не видели!

Бежали они, как сразу определил капитан Хэнкс, по «трёпаным горкам и дерьмовым колдобинам», лесом. И то верно, местности, столь трудной для передвижения, капитан Хэнкс еще никогда не встречал: то ли овраги, поросшие лесом, то ли горы лесистые — сразу-то и не разберешь…

— В горы, парень!— захохотал на бегу капитан Хэнкс.— Давай в эти трёпаные горы! Не бойся, со мной не пропадешь!

Рядовой Мидлоу кисло улыбнулся.

Вскоре бежать им стало труднее: сказывались непривычная местность и опасность, идущая по пятам. С обоих градом лился пот, ноги заплетались, и скорость их движения сильно понизилась, а между тем нужно было спешить: противник дышал в спину и, по всей видимости, сидеть сложа руки не собирался.

Капитан Хэнкс то и дело предупреждал рядового Мидлоу, чтобы тот внимательно смотрел под ноги: не хватало для полного счастья подвернуть ногу, и тогда уж, как определил капитан Хэнкс, придет им «трёпаный конец». Рядовой Мидлоу покорно смотрел под ноги, и под страхом «трёпаного конца» скорость их движения замедлилась еще более…

Вооруженные люди появились впереди неожиданно: коли бы не хватка капитана, столкнуться бы им лоб в лоб… Капитан, первым заметив вереницу вооруженных людей в форме, мгновенно залег под ближним кустом и открыл огонь. Вооруженные люди беспокойно закричали и рассеялись, тоже открыв стрельбу по капитану.

Рядовой Мидлоу и сообразить ничего не успел, как вокруг воцарился кромешный ад: свистели над головой пули, мелькали впереди враги, кричали, стреляли, перебегали… Так и не выстрелив ни разу, рядовой Мидлоу быстро пополз в сторону, все ускоряя и ускоряя ход. Тяжело дыша да иной раз больно царапая щеку о трёпаные корни или о павшие острые веточки, рядовой Мидлоу по‑пластунски уходил от опасности, с ужасом, с диким ужасом повторяя про себя снова и снова, заклиная судьбу: «Бог, помоги мне выжить! Помоги мне! Помоги… Я тысячу раз прочту молитву, нет, две тысячи, десять тысяч! Только помоги мне выжить, бог! Бог, помоги мне выжить!..»

Потом, отмахав метров сто по-пластунски, рядовой Мидлоу бежал со всех ног, уже не боясь оступиться, шарахался от малейшего шороха, снова полз и лез в гору крутую на карачках, испуганно оглядываясь по сторонам. Остановился он лишь тогда, когда сил уж у него не осталось даже для спокойного дыхания: он задыхался, хватал ртом воздух да изредка стирал с лица обильный пот, льющий струями; весь он был мокрый, будто окунули его…

Повалившись без сил под деревом где-то посреди склона — то ли уж в овраге, то ли на горе, не разобрать,— рядовой Мидлоу дрожащей рукой отер с лица пот и потихоньку заплакал, ибо стало ему отчего-то обидно и горько… Про капитана Хэнкса он не вспомнил даже теперь.

— Бог,— шептал он, уткнувшись лицом в землю и обхватив голову руками,— благодарю тебя, бог… Я жив… Я жив… Я жив… Благодарю тебя, бог! Велика твоя сила! Я понимаю, бог, что…

От общения с «богом» его отвлек тихий голос внизу. По низине шли в затылок пять человек в военной форме и с оружием; первый, чуть обернувшись назад, поднял руку и что-то сказал на незнакомом языке, потом быстро двинулся дальше. Рядовой Мидлоу вжался в землю; мечтал он сейчас превратиться на время в траву под собой, в прах и пыль, чтобы враги не убили его зверски…

«Бог!— заклинал он.— Великий бог, яви мне еще раз свою силу! Я десять тысяч раз прочту молитву, нет, сто тысяч! Только не оставь меня, бог! Не покидай меня…— Из глаз его снова полились слезы, от обиды, он крепко зажмурился и уткнулся лицом в землю.— Какой грубый язык, бог! Дикий язык! Звериный! Бог, какие негодяи эти русские — понаделали для всех своих автоматов… Не покинь меня, бог! Двести тысяч раз, бог! Слово даю! Помоги мне, только помоги мне, бог!»

Вооруженные люди внизу мягко и быстро прошли мимо, не заметив на склоне рядового Мидлоу. Как только скрылись они из виду, рядовой Мидлоу вскочил и сломя голову, не разбирая дороги, изо всех сил бросился прочь. От усталости его мотало на бегу из стороны в сторону, изредка он налетал на деревья, падал, вставал, запинался и снова, снова бежал и бежал прочь, куда глядели глаза, куда угодно, лишь бы подальше от этого страшного места, где гуляет по лесу сама смерть с озверелым ликом и не разберешь, где свои, где чужие…

Не знал он, куда бежит и зачем,— он просто хотел бежать, бежать и бежать, даже не от страха, а от какой-то странной тоски, проникшей уже в самое сердце. Был он здесь один, совсем один среди диких гор и диких людей, говорящих на диком языке, и так далеко от него, за океаном, осталась…

Неясная, серая тень людская вдруг мелькнула на пути рядового Мидлоу. Не успев ничего сообразить, охваченный смертной тоской человечек, затерянный посреди дикого леса, вскинул оружие и стрелял, стрелял, стрелял по незнакомцу впереди, пока не вышли патроны. Даже когда незнакомец упал, рядовой Мидлоу, постанывая от напряжения душевного, стрелял в него, пока не всадил в труп последнюю пулю. И только теперь он сообразил, что незнакомец наверняка был не один и что выстрелы разнеслись наверняка очень далеко…

Присев то ли с испугу, то ли от слабости, рядовой Мидлоу огляделся; руки его тряслись, губы подрагивали, а пот по-прежнему лил с него ручьями. Нет, пока что вокруг было тихо, никого…

Чуть поколебавшись, рядовой Мидлоу с опаской приблизился к мертвому. Убитый был в американской летной форме.

— Нет,— прошептал рядовой Мидлоу, оглядываясь,— нет… Это не я… Я не…

Заплакав, рядовой Мидлоу упал перед трупом на колени и вдруг со злобой схватил мертвого за грудки.

— Ты сам виноват!— крикнул он, резко встряхнув труп.— Слышишь, ты сам виноват! Я не виноват! Сволочь! Сволочь! Меня не обвинят!

Вздрагивая то ли от слез, то ли от возбуждения, он обыскал убитого, забрал пистолет и батончик карамельный; больше ничего у мертвого не нашлось. 

Батончик рядовой Мидлоу сразу сунул к себе в карман, а пистолет некоторое время держал в руке, глядя на него и о чем-то тяжело раздумывая.

— Нет!— Он резко бросил пистолет мертвому в грудь.— Нет, нет, меня не обвинят! Не возьму, не обвинят! Мало ли кто тут шляется… да и не найдут…

Он резко вскочил на ноги, подхватил свое оружие и без оглядки рванул прочь, тотчас же позабыв об убитом летчике. И снова мелькали рядом деревья, и снова земля уплывала из-под ног, снова рядовой Мидлоу падал, но снова и снова вставал и неудержимо устремлялся вперед, в неизвестность…

И вдруг что-то большое, быстрое и сильное рванулось из-под ног его, будто выскочил из норы огромный дикий зверь и метнулся рядовому Мидлоу на грудь, толкнув его мощными лапами, легко опрокинув на землю. От боли в ноге рядовой Мидлоу потерял на миг сознание, а когда пришел в себя и поглядел на ногу, то потерял сознание уже от ужаса: ступня была разодрана чуть ли не в кровавое месиво…

Пришел он в себя от боли в ступне.

— Бог!— громко зарыдал он, не опасаясь, что его услышат.— Бог, ты предал меня! Я же не выберусь отсюда! Меня убьют! Я умру здесь, бог!

Он застонал от боли и страха, затрясся в рыданиях. Может быть, не столь страшна была рана, но крови вышло много, да и осколки попали в ногу и выше, и в другую… Идти рядовой Мидлоу больше не мог. Вспомнил он слова капитана Хэнкса: «Эта трёпаная сволочь везде минирует», и в этот миг пожалел, что сбежал от капитана. А впрочем, как же мог он остаться? Ведь начался бой, пошла и суматоха…

— Бог,— громко заплакал рядовой Мидлоу, катаясь от боли и отчаяния по земле,— я же погибну здесь, бог! Я умираю, бог! Помоги мне, помоги мне выжить! Помоги! Помоги… Помоги… Помоги мне! Я умираю, бог!

Нет, никто его не услышал. Одинокий жалобный голос терялся в гуще деревьев, среди оврагов со взгорьями, и даже шагов за двести не услышал бы его, пожалуй, даже человек…

V

Лейтенант Келли лежал на окраине леса и вел наблюдение. Разместился он удобно, на высотке: вид здесь открывался дальний и хороший. Из своего укрытия долго наблюдал он за перемещениями противника и со страхом видел, что противник готовит или уже проводит, не разберешь, чуть ли не войсковую операцию против остатков их большого отряда. Враг действовал на удивление свободно, будто и не господствовала в небе авиация Соединенных Штатов. По открытому месту, как ясно видел лейтенант Келли, без опаски перемещалась техника, шныряли какие-то грузовики, а один раз прошла даже автомобильная грузовая колонна, там и бронетранспортеры да еще какие-то трёпаные штуки, вроде бы ракеты, укрытые в чехлы. И с каждой минутой наблюдения лейтенант Келли понимал все яснее и яснее: нет, его отсюда не выпустят, не зря они тут суетятся, ой не зря…

И хотя дурная эта привычка, все без исключения принимать на свой счет, присуща в основном женщинам, можем ли мы сказать верно, можем ли вместе с лейтенантом Келли отрицать, что югославская армия не проводила войсковую операцию? Ведь обычно какие-то мероприятия после уничтожения вражеского отряда проводят в районе боя, не так ли? Впрочем, о планах командования мы и знать не знаем, нам о том не говорили. Перемещение же войск противника лейтенант видел ясно, но вот осталось неясным, за какой надобностью войска перемещались.

— Гады!— с ненавистью шептал лейтенант Келли, кусая от бессилия пальцы.— Гады! Не возьмете, все равно не возьмете, трёпаные свиньи! Где же авиация? Почему нет авиации?

Да кто ее знает, почему ее нет: на войне, брат, всякое бывает…

Постепенно техники на дорогах становилось меньше, ездили все реже и реже, и лейтенант расценил это так, что оцепление района завершено и вскоре уж войска пойдут цепями — прочесывать. А тогда уж, коли пойдут, то все равно, как говорится, «трёпаный конец», как ни крутись‑вертись, ни прячься…

Грустно, скучно стало в эти мгновения лейтенанту Келли. Захотелось ему вернуться, хоть умчаться по ветру через пространство и во времени вернуться назад, в родительский домик в Америке, а там уж и встретить с папой и мамой мальчиком Рождество — почему-то именно Рождество, с подарками и елкой, с праздничным столом, за которым собралось бы много детей…

— Сволочи!— в гневе шептал лейтенант.— Я намерен дорого продать свою жизнь! Я дожидаться не стану, гады! Сейчас получите у меня… Попомните еще лейтенанта Келли, трёпаные свиньи! Запомните американского офицера!

Лейтенант с ненавистью смотрел на легковой автомобиль, джип, идущий по дороге, которая закладывала петлю мимо его укрытия. Метрах в ста должен был проехать джип, прекрасная цель. Беспокоило, правда, лейтенанта, что на крыше у джипа была круговая пулеметная башенка — значит, бронированный, если уж пулемет? «Хотя,— устало подумал лейтенант,— кто их знает, у них ума хватит… идиоты!»

— Сейчас вы у меня попляшете,— пробормотал он, прицеливаясь,— сейчас я вас, командная сволочь, выманю на свет божий, не спрячетесь за трёпаной своей броней… Хоть парочку трёпаных офицеров в ад отправлю.

Подпустив машину до положенного им предела, лейтенант дал очередь по борту. Увы, джип оказался бронированным. Добился лейтенант только того, что машина резко затормозила и пулемет на крыше развернулся к лесу.

— Что?— улыбнулся лейтенант.— Не нравится, сволочи?

Да нет, ничего; особенного недовольства военные в джипе не проявили. Пулемет молчал, и некоторое время все было тихо. Потом с противоположной от лейтенанта стороны, под укрытием брони, из джипа быстро выбрались четыре человека; был наверно и пятый — остался на пулемете.

— А-а, сволочи!— в бешенстве крикнул лейтенант Келли.— Получай!— И он снова влепил в борт очередь.

Пулемет на крыше откликнулся немедленно: пули прошли над самой головой лейтенанта, стреляли хорошо.

— Стрелять сперва научись!— крикнул лейтенант, дав короткую очередь по башне.

И новая очередь из пулемета снова прижала его к земле, снова пули прошли над его головой, не причинив ему вреда. Быстро выглянув, лейтенант заметил, что двое врагов засели, выставив автоматы, с разных сторон джипа, спереди и сзади, а еще двое быстро бегут к лесу, заходя от него справа и слева.

Не успел он, однако же, выставить автомат, чтобы поразить бегущих, как снова засвистели мимо его головы пули да на сей раз и землю перед ним взрыли; теперь по нему стреляли и два автоматчика, укрывшихся за джипом.

— Трёпаные вы стрелки!— в бешенстве заорал лейтенант, дав очередь не глядя, наугад.— Сейчас я поучу вас стрелять!

Выглянув снова, он заметил, что бежавшие залегли, выставив автоматы, а бегут теперь другие, которые скрывались за джипом. Надо было отступать —­ с боем, конечно.

Отстреливаясь кое-как, лейтенант попытался отступать, но оказалось это очень сложным, почти невыполнимым: пули впивались в землю под его ногами, свистели возле головы, били в деревья, не давая ему и шагу ступить, пригибая его к земле. Пули словно бы говорили ему: «Ложись, браток, лучше ложись, а то ведь хуже будет…»

Только теперь лейтенант Келли и понял, что стрелять-то противник умеет, даже очень хорошо умеет, что цель противника в настоящее время — не убить его, лейтенанта Келли, а уложить его под пулями на землю и взять живым да совершенно невредимым.

Урывками, даже и краем глаза глядя на бегущих к нему людей, лейтенант Келли ужаснулся: шли они вперед столь деловито и слаженно, без малейшей суеты, не обращая внимания на ответные выстрелы, однако ловко укрываясь при необходимости, прикрывая друг друга огнем настолько точно и вовремя, что казалось, будто ходили они так на врага, вчетвером и по парам, сотни раз, многие сотни раз, будто было это для них самым привычным делом на свете — что иному-то чашку чая с утра выпить. И к новому ужасу лейтенанта, бой этот походил на соревнование, на жестокую игру со смертью: эти четверо, будто условившись для смеху, соревновались, кто возьмет лейтенанта скорее, первая пара или вторая… Вот это пренебрежение и было теперь самым страшным, даже страшнее смерти — оскорбительным.

Холодея от страха, когда пули проходили особенно близко от головы, вздрагивая, лейтенант Келли думал: «У них снайперское оружие! Но как же они почти не целятся? Они ведь тоже бегут!»— Увы, они сидят в укрытии, а не бегут: бегут другие, пока одни стреляют…

Несколько раз лейтенант, понимая, что стреляют они мимо, впритирку, пытался тоже не обращать внимания на пули, пытался высунуться и стрелять по двум нападающим спокойно, но каждый раз двое, сидящие в укрытии, ловко загоняли его или за дерево, или укладывали на землю: неведомая страшная сила, противиться которой лейтенант нипочем не мог, безотказно выполняла свои обязанности…

Когда уж наконец лейтенант понял, чем закончится этот бой в самом скором будущем, когда сердцем почуял, что нужно от них отвязаться, а иначе — смерть,— то отважно выскочил он под пули, стал на колено и выстрелил по нападавшим. К удивлению его, выстрелы ушли в пустоту: перед ним не было никого, и никто в него не стрелял, никто не мелькал за деревьями…

Мгновение лейтенант помедлил, не понимая, потом резко развернулся и бросился бежать со всех ног — впервые за время боя не пригибаясь к земле, не падая поминутно, не скрываясь за деревьями. Выскочив на маленькую полянку, он рванулся наперерез к зарослям на той стороне, намереваясь устроить там засаду, скосить по крайней мере двоих, если еще не отвязались они, а то и всех четверых — если вдруг повезет, если…

Увы, недооценил он противника. Приблизительно на середине полянки по ногам ему вдруг ударила короткая очередь сзади… Он рухнул как подкошенный, больно ударившись о землю. Ранение пришлось в бедро, руки остались целыми, но лейтенант не решился взять оружие и повернуться лицом к нападавшим, встретить их огнем. Если уж невредимого гоняли они его, как хотели, то с раненым и вовсе позабавятся… Ценные мгновения проходили впустую, противник, наверно, приближался, а лейтенант Келли лежал лицом вниз и не решался поднять оружие: до сих пор они хотели взять его живым, но ведь могли и передумать… А что? Вполне бы могли: кто с них спросит? В лесу?

Лейтенант не решался даже голову поднять, и не от страха, как казалось ему, нет, трусом он не был, а от какого-то безразличия, к себе, к судьбе своей, к жизни. Почувствовал он, что бой этот для него окончен, как бы ни старался он оттянуть неизбежное, а вместе с боем окончена, возможно, и жизнь его. Мысль эта, на удивление, не особенно и расстроила его: неведомо как, но эти четверо минут за пятнадцать или пусть полчаса, сколько там бой длился, неизвестно, довели его до полного душевного истощения, вымотали всю его душу, и сил уж никаких у него не осталось, совсем, даже на жалость к себе…

Он слышал, как кто-то подошел к нему и поднял с земли его автомат. Потом он почувствовал, как чьи-то руки обыскали его, небрежно перевернув на бок, забрали у него пистолет и две ручных гранаты, более ничем не прельстившись, даже часы не проверили; боезапас тоже оставили — видно, чтобы самим зря руки не занимать. От безразличия лейтенант даже глаза не открыл: все ему было безразлично, пускай…

Полежав некоторое время, лейтенант удивился, что его не поднимают, не гонят к машине и даже не допрашивают. Несколько ошарашенный, открыл он глаза и пригляделся к окружающему. Все четверо были здесь, вокруг него.

Первое, что удивило лейтенанта: никакого снайперского оружия у них не было, у всех были обычные автоматы Калашникова…

Второе, что удивило лейтенанта: все были без бронежилетов, а шли ведь под пули. Впрочем, у каждого были в кармашках разгрузки впереди магазины автоматные, тоже защита, штук по десять, как прикинул лейтенант: кажется, кармашков пять и, кажется, по два в каждом… Разволновался он или удивился так сильно, что даже магазины точно посчитать не сумел или, может, не захотел: к чему теперь?..

Двое стояли шагах в пяти от лейтенанта; один бинтовал другому раненую руку, чуть выше локтя гимнастерка была в крови. Оба они внимания на лейтенанта не обращали, и неизвестно, что удивило его больше, уже в третий раз: что внимания на него не обращали или что он все-таки задел одного, все же попал один раз…

Четвертый раз лейтенант удивился уж совсем неприятно. Один из них оказался плотным толстяком, с животом и даже с малым вторым подбородком. Достав платок, толстяк отдувался, вытирал с лица пот и умиленно поглядывал на небо, будто дождика ожидал от жары; было в нем что-то от крестьянина. Да коли бы на улице такого встретить, лейтенант бы прошел мимо этого плотного увальня, небрежно оттолкнув его плечом, а здесь… здесь этот простоватый толстяк гонял его по лесу, словно суслика.

Последний из недругов сидел в двух шагах от лейтенанта на пне, положив автомат на колени. Он успел закурить, сосредоточенно глядел на огонек сигареты, поднося его к губам и сдувая пепел…

Толстяк, заметив, что лейтенант Келли пришел в себя, быстро показал на него рукой и что-то коротко сказал тому, который сидел на пне. В ответ, как догадался лейтенант, прозвучало предложение отвязаться. Здесь в разговор вступил раненый. Он повторил сидящему на пне слова толстяка, но несколько резче: очевидно, он был командир. Сидящий на пне в ответ только небрежно кивнул.

Лейтенант Келли, затаив дыхание, ожидал своей участи…

Сидящий на пне, ничуть не спеша, достал из кармана складной ножик и принялся сосредоточено открывать его, пытаясь зацепить лезвие ногтем. Пару минут он потратил, чтобы открыть этот ржавый старый ножик, потом вынул из кармана свернутую в моток широкую резинку, растянул ее, прикинул, сколько отрезать, после чего отрезал кусок и небрежно кинул лейтенанту, показав при этом на ногу, мол, перетяни, кровь останови…

Кое-как лейтенант перетянул раненую ногу, превозмог и боль, и неудобство. Смотрел на него только толстяк, смотрел без ненависти и даже без любопытства, безразлично, как смотрел бы на желанный дождик; помочь он даже не попытался, хотя видел, что лейтенанту неудобно и тяжело управляться самому.

Покончив с ногой, лейтенант заволновался: почему же они сидят, на небо смотрят? Почему не ведут его, не допрашивают? А если собрались потихоньку прикончить его здесь, то почему медлят и зачем дали ему жгут, потратились?

Разъяснилось все скоро. Командира, раненого, вызвали по карманной рации, он что-то быстро ответил и коротко бросил всем пару слов. И лейтенант Келли понял: пора… что-то ждет его впереди? куда теперь? И как далеко от него осталась Америка…

Сидящий на пне встал, и они вместе с толстяком подхватили лейтенанта под руки. Командир и второй быстро пошли к лесу, а толстяк и сидевший на пне потащили лейтенанта следом, не очень-то заботясь о нем. Толстяк на ходу отдувался, изредка доставал свободной рукой платок и отирал лицо, пару раз что-то говорил второму, но в ответ оба раза получил прежнее предложение отвязаться…

Целую вечность, как показалось лейтенанту Келли, шли они по лесу, тащили его в страшную неизвестность, не обращая на него внимания, не глядя на него, будто несли чемодан или ящик с патронами. Раненая нога лейтенанта сильно болела, волочилась по земле, он пытался поднять ее, держать на весу, но никак не мог, а эти двое еще и бежали, как на пожар, не смущаясь, что несут раненого; один все время отдувался и пыхтел, а второй безразлично смотрел вперед, в спины идущим впереди…

Вышли они из лесу прямо к двум машинам — к прежнему джипу, который лейтенант узнал по следам от пуль, и второму, открытому совершенно, с двумя сиденьями впереди и двумя продольными лавками сзади, в кузове. Увидев эту машину, лейтенант Келли уж не удивился, а ужаснулся: да откуда они ее вытащили, с какой свалки?

Небрежно его доволокли до открытого джипа и столь же небрежно забросили в кузов, прямо на грязный пол между двух деревянных лавок. На полу лейтенант Келли увидел раздавленные окурки, засохшие листья, дорожную грязь… Попытался он сесть, но не смог: лежать было способнее, не так больно, хоть и в грязи.

Приспособившись, лейтенант осмотрелся по сторонам. Толстяк и водитель древнего джипа остановились возле водительского места и завели беседу, вернее толстяк начал неторопливый рассказ. Глянув на приборный щиток джипа, ведь любопытно, лейтенант заметил на переднем сиденье автомат, очевидно водительский. Да, хорошо бы, конечно, схватить автомат, уложить всех врагов, как в кино, захватить машину, вырваться… Но, глянув на толстяка, лейтенант Келли тотчас же усомнился в успехе этого безумного предприятия: толстяк стоял, согнув правую руку в локте и положив автомат на плечо, а палец привычно держал на спусковом крючке; нечто неуловимое в его положении, в его голосе говорило, что готов он к схватке в любой миг, привычен…

«Нет,— подумал лейтенант,— этот успеет… несмотря на живот… бегал ведь хорошо. Хотя…» По счастью, пришло ему в голову оглянуться, ведь на заднем-то джипе стоял пулемет. В джипе заметили его взгляд: пулемет на башне, глядящий дулом прямехонько на лейтенанта, повернулся сначала чуть влево, потом чуть вправо и, наконец, снова уставился хищным черным глазком на лейтенанта…

Тут вдруг толстяк сказал что-то резкое, и лейтенант Келли снова повернул голову к ним. Водитель ответил шутливым тоном, и тотчас же толстяк произвел мощный выпад животом вперед, оттолкнув водителя шага на три. Тот усмехнулся и сделал вид, что хочет пнуть толстяка в живот ногой. Толстяк же ничуть не испугался, а произвел еще один выпад животом вхолостую, бросив пару хлестких словечек…

Сзади, из командирского джипа, донесся властный окрик, и толстяк с водителем, мигом приняв строгий вид, уселись в машину.

«Бог ты мой,— уныло подумал лейтенант Келли, глядя в затылки толстяка и водителя,— бог ты мой… они еще и шутят… Весело им, весело…»

Смутно осознал лейтенант Келли, что для этих весельчаков бой кончен, что для них он, раненый и несчастный лейтенант Келли, больше не существует: они отвоевали свое и теперь сдадут его с рук на руки какой-нибудь разведке или полиции, а там уж другие разберутся… А им бы теперь между собой разобраться, боевому толстяку и водителю: у них теперь разговору на весь вечер хватит, вон как оживленно болтают, руками машут, не оглядываясь на лейтенанта…

Заработали моторы, древний джип дернулся, болезненно прочихался и пошел вперед, подпрыгивая на кочках. Лейтенанта Келли мотало по кузову, бросало на лавки, он хватался за них руками, пытаясь смягчить броски и удары, но удержаться все равно не мог: мешала раненая нога. Болтовня с переднего сиденья выводила его из себя, раздражала и даже унижала: не так должны были вести себя люди, взявшие в плен лейтенанта американской армии,— не животами ведь пихаться…

Когда на очередной кочке лейтенанта с силой бросило на лавку и он чуть не разбил лицо, он перестал противиться судьбе — лег плашмя на грязный пол, прижавшись к нему щекой и горько заплакал, содрогаясь от слез. Нет, не было более отважного лейтенанта Келли, грозы всех прилизанных чистюль, а также русских, извечных врагов демократии, а остался лишь маленький обиженный мальчик, которому очень хотелось встретить с родителями Рождество, получить желанный подарок, повеселиться с детьми, а на ночь ласково поцеловать мамочку, пожелать ей спокойной ночи…

VI

Капитану Хэнксу, по великому для него счастью, удалось отвязаться от противника. В пылу боя он с ужасом заметил, что сербские военные на деле оказались бойцами Армии освобождения Косова, и принял решение отступать, покуда хватит сил. Разумеется, открыться им теперь было невозможно: расстреляли бы без разговоров да за милую душу, не постеснялись бы, что американец, друг любезный.

Отступление продолжалось около получаса, и около получаса, после того, как позади затихла стрельба, капитан Хэнкс бежал из последних сил, держа направление к Македонской границе. Отдышаться он остановился только тогда, когда, по его расчету, уже пересек границу и находился на земле Македонии, вне досягаемости от врага. Убеждение и успокоенность сыграли с ним злую шутку: не чая уже удара, он вдруг рухнул без чувств от мощного удара в затылок…

Через несколько секунд из кустов за его спиной выскользнул человек в спортивном костюме, но с автоматом через плечо. Подбежав к поверженному капитану, он поднял с земли ручную гранату и заботливо осмотрел почему-то гранату, а не затылок капитана. Граната осталась в целости, и он спрятал ее в карман. За ним следом из кустов вышли еще пять человек, четверо в камуфляже, без погон и знаков отличия, а еще один тоже в спортивном костюме, все с оружием. Собравшись в кружок возле капитана, они с любопытством смотрели на него, не говоря ни слова…

Когда капитан Хэнкс со стоном открыл глаза и поднял голову, увидел он шестерых человек с оружием, взявших его в кольцо. Эти шестеро забрали у него оружие, но не сняли бронежилет, что капитан отметил как признак крайне положительный. Впрочем, все шестеро были в жилетах, даже под спортивными костюмами капитан угадал поддевку. У двух в костюмах автоматы были без прикладов, с короткими стволами, и капитан некоторое время разглядывал их, ибо таких еще не видал. Один из недругов был постарше прочих, с сединой в волосах, и держался важнее прочих, как начальник. В остальном для капитана Хэнкса все они были на одно лицо — бандиты…

— Кто вы такие?— решительно спросил капитан Хэнкс, не вполне еще, очевидно, придя в себя от удара.

Тот, который бросил гранату, усмехнулся и ответил по-английски:

— Ты-то кто такой?

«Какой странный автомат…— подумал капитан Хэнкс.— Да, а это у них переводчик… Словно сопло на дуле поставили… зачем? А-а, да эти русские понаделают… Переводчик, значит… Какой с них спрос, с русских? Они же все дураки… дураки, дураки… Переводчик у них свой… Дураки…»

— Ты что оглох?— резче спросил переводчик.— Или мозги вышибло?

— Вы нарушили государственную границу Македонии!— уверенно сказал капитан Хэнкс.— Это беззаконие!

Седой что-то быстро спросил у переводчика, понятно повторив слово «Македония», и переводчик пояснил ему на их диком языке. В ответ седой только кивнул, ничего не сказал.

— А где ты видишь границу?— ничуть не шутя, не издеваясь, ответил переводчик.— Где тут Македония?

— Да, Македония,— менее уверенно и невпопад ответил капитан Хэнкс.

Переводчик, усмехнувшись, что-то пояснил всем прочим. По лицам их капитан Хэнкс ничего внятного не прочел, только второй в спортивном костюме вздохнул и со скукой посмотрел в сторону: очевидно, как решил капитан, он хотел бы поскорее расстрелять пленного. Капитан Хэнкс поскорее отвел от него взгляд и решил наладить связь с переводчиком: человек он, видно, разумный, раз язык английский знает, раз уж говорит…

— Вы находитесь в Македонии,— мягко, убедительно сказал капитан Хэнкс переводчику.— Вы, очевидно, случайно уклонились через границу… здесь не очень охраняют.

— Вставай.— Переводчик махнул вверх рукой.

— Зачем?— забеспокоился капитан Хэнкс.— Что вы собираетесь делать? Мы дружим с Македонией, это наши друзья! Я американец!

— Вижу, что не китаец!— раздраженно сказал переводчик.— Вставай!

Капитан Хэнкс растерялся и посмотрел на седого, на старшего. Тот только кивнул, да, мол, вставай, вставай. Несколько ободренный этим кивком, капитан Хэнкс с трудом поднялся, избегая резких движений: в голове-то гудело…

Седой оглядел его, задумчиво кивнул еще раз, как бы сам себе, и быстро пошел вперед.

— Шагай!— Переводчик качнул дулом автомата вслед седому.

— Зачем? Что вы собираетесь делать?

Седой остановился, оглянулся и молча посмотрел на переводчика.

— Тебе что?— резко сказал переводчик,— по зубам прикладом дать?

Капитан Хэнкс почувствовал себя неловко: прикладом по зубам его не били еще никогда. И хотя у переводчика был автомат без приклада…

— Я скажу вам номер своей части!— решился капитан Хэнкс.

— Да на что нам номер твоей части?— совсем разозлился переводчик.— Ты откуда такой дурной взялся? Иди! Иди, пока я тебя не пристрелил!

Поскольку он положил палец на спусковой крючок, капитан Хэнкс почел за лучшее не возражать. Вздохнув, он покорно двинулся вслед за седым. Тот глянул на него, как показалось капитану, с презрением и тоже пошел вперед. Переводчик шел справа от капитана, поглядывая на него и держа автомат наготове, а все прочие шли позади, капитан Хэнкс их не видел.

«Куда же они меня ведут?— тоскливо думал капитан Хэнкс.— Да и кто они такие? Хотелось бы узнать подробнее… Они же убьют меня… это же обычные бандиты: солдаты не ходят в спортивных костюмах… Да они ведь, наверно, и не слыхали про Женевскую конвенцию… Без погон… дикие бандиты… А откуда он знает наш язык? Бандит? Значит?..»

— Я требую доложить обо мне вашему начальству!— сказал капитан Хэнкс, замедляя ход.— Ведь есть же у вас начальство!

Ему никто не ответил, только резко подтолкнули в спину дулом автомата.

«Бог, помоги мне,— стойко взмолился капитан,— и я куплю всем своим парням по банке пива, даже по две…»

— Послушайте!— повернулся он к переводчику.— Куда вы меня ведете?

— Увидишь,— мирно ответил переводчик,— здесь недалеко, всего метров триста.

«Метров триста?— ничего не понимая, подумал капитан.— Может, у них там штаб? Да, несомненно, у них здесь неподалеку штаб, и они ведут меня к своему начальству… Да, меня ведут к начальству, я знаю это точно». Капитан Хэнкс уговаривал себя, успокаивал, но нечто неуловимое, смутное тревожное чувство, подсказывало ему, что ведут его вовсе не к начальству…

Ничего не понимая, стараясь отвлечься, не думать о грустном, смотрел он в спину идущему впереди седому. Пристально разглядывал он автомат на его плече и неповторимый рожок с патронами в автомате, к которому липкой лентой был прикручен еще один. Да, такие-то автоматы, пожалуй, за версту отличишь… Липкой лентой мотают… «Скольких невинных людей он убил из этого автомата? Президент Клинтон говорил же, что они убивают невинных людей…» Он смотрел на тертый брезентовый ремень автомата и думал, что это плохо, это очень плохо: американские парни носят оружие на хороших ремнях… Он смотрел на потертый поясной ремень седого, на котором висела новая и, наверно, хрустящая кожей кобура с пистолетом, разглядывал тонкий ремешок к пистолету… И это казалось хорошо: новая кобура, наверно даже хрустит, новенький ремешок, поди совсем недавно получен от исконных врагов демократии… Хотя зачем же от исконных? Пистолетов у всех врагов хватает… Президент Буш ведь сказал, что после холодной войны врагов у Америки прибавилось… Это плохо… А пистолет маловат, в Америке оружие побольше, и это уже хорошо, в Америке… Здесь он отвлеченно подумал, что, возможно, из этого пистолета его и убьют, но тотчас же прогнал от себя неприятную мысль.

Скосив глаза, капитан Хэнкс посмотрел на переводчика. Да, в таких-то вот костюмах простые американские парни играют в баскетбол, хорошо играют в баскетбол, хорошие американские парни, а эти бродячие бандиты ведут его на расстрел, в спортивных костюмах… Нет, конечно нет, ведут его к начальству, в спортивных костюмах… проклятые, привязались… Опустив глаза, капитан Хэнкс осмотрел разбитые, заношенные кроссовки переводчика. «Поди лет десять носил,— угрюмо подумал он,— не меньше… Надо же обувь довести до такого состояния… неужели и на обувь денег нет? Но почему тогда костюм новый? Да, он много в них ходил… и много наверно убил… американских парней?— Капитан ужаснулся.— Нет, этого не может быть! Этого не может быть! Ведь командование НАТО не сообщало… Да, а если и про меня не сообщат?» И капитан Хэнкс снова осторожно спросил у переводчика:

­— Куда мы идем? Вы можете мне ответить?

— Не могу.

«Негодяй… какой негодяй… бандит… Да разве можно так износить обувь? Это, конечно, плохо… Хотя… все они тут нищие! Все завидуют Америке, простым американским парням! Но куда, куда же они меня ведут? Кто они? Сербы?»

Шли они, не скрываясь, не опасаясь наступить на сучок, не пригибаясь,— как по своей земле, как хозяева.

— Вы не можете вести меня так!— взорвался капитан Хэнкс.— Вы должны сказать мне, куда мы идем!

И опять ему ничего не сказали, только сильно ударили прикладом в спину, чуть с ног не сбили. «По зубам,— вспомнил капитан Хэнкс,— ударят ведь… это же бандиты, что для них закон?» Далее снова хлынули неприятные мысли, что пленных они, возможно, зверски избивают и пытают, наслаждаясь… А лечить зубы в Америке дорого, и это плохо… если прикладом… Хотя, возможно, они идут к начальству, к начальству за приказом, и это хорошо…

Отчего-то капитан Хэнкс вспомнил про Мэри, про крепкую американскую семью с двумя мальчиками и чуть не заплакал от обиды. Нет, решил он, не надо об этом думать, не надо расслабляться… Нужно собраться с силами, нужно думать о спасении…

Вскоре обещанные триста метров подошли к концу. Они вышли из лесу в какую-то деревеньку, по виду совсем опустевшую, где горели несколько домов, очевидно после боя. Здесь-то все и разрешилось: возле первого с окраины дома, хорошего дома, большого, с забором, они остановились.

— Встань туда,— переводчик показал рукой на забор.

— Что вы делаете?— растерянно пробормотал капитан Хэнкс, наконец-то догадавшись, что по каким-то своим причинам расстрелять его решили они не в лесу, а в деревне, именно под этим забором.

— Встань туда!— жестко повторил переводчик.

— Вы не имеете права!— крикнул капитан Хэнкс, бегая взглядом по лицам.— Я военнопленный! Женевская конвенция… Меня надо судить! Вы же понимаете, надо судить! Я требую суда!

Седой что-то спросил у переводчика, и тот кратко ответил.

— Меня надо судить!— капитан шагнул было к седому, чтобы объясниться подробнее, лично, но переводчик поднял автомат…

— Что вы делаете? Это же незаконно…

— А твой Клинтон судил кого-нибудь?— со злостью спросил переводчик.— Почему же суда не было?

«Президента поминает… зачем? При чем здесь Клинтон, когда я требую суда… я же военнопленный… Есть же, наконец, цивилизованные законы!»

Два человека подступили к капитану и попытались снять с него бронежилет.

— Это бандитизм!— закричал капитан Хэнкс, вырываясь из их рук.— Я требую офицера! Позовите офицера! Я сам офицер!

Седой что-то спросил у переводчика, тот ответил, и седой впервые сказал несколько слов, глядя капитану Хэнксу прямо в глаза. Хотя взгляд его ничего хорошего не сулил, капитан расценил личное обращение как признак крайне положительный…

— Что?— крикнул капитан Хэнкс,— что он сказал?

— Он говорит, дерьмо ты, а не офицер.

Капитан Хэнкс застонал от бессилия, от невозможности объяснить этим бандитам, какое чудовищное преступление они теперь совершают…

— Выпустите меня!— рванулся он из цепких рук.— Оставьте! Вызовите…

Удар прикладом в лицо сбил его с ног, отбросил шага на три, и капитан рухнул на спину.

— Что вы делаете?— прошептал он, с трудом поднимаясь на колени, шатаясь от слабости и держась руками за гудящую голову.— Это преступление, это незаконно…

Последняя мысль, которая мелькнула у него: они не сняли бронежилет, это признак пока еще положительный, потому что…

Испугаться перед смертью капитан не успел. Двое в форме вдруг резко, без предупреждения, подняли автоматы, и капитан Хэнкс увидел, как из двух стволов рванулись ему в лицо две яркие огненные стрелы, молнии…

Седой еще некоторое время смотрел на убитого, раздумывая, вероятнее всего, о бронежилете, потом вдруг резко показал рукой в деревню и пошел вперед, в указанном направлении. Остальные, бросив на мертвого прощальный взгляд, гуськом пристроились седому в спину. Вскоре они скрылись меж домов, а мертвый капитан так и остался лежать под забором с разбитой пулями головой.

Зову живых