На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Явление природы

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.

Каменный Нептун в фонтане, привстав на колене, будто поднимаясь из воды, исподлобья смотрел на публику в ресторане, хмурился и крепко сжимал трезубец в поднятой руке; быстрые струи воды ударяли в сильное тело и стекали по груде мышц вниз, а Нептун все хмурился и крепко сжимал свой трезубец. По залу изредка быстро и бесшумно пробегали официанты, в уголке сидел у рояля лысый дядька во фраке. Дядька наигрывал грустную протяжную мелодию, и тихая музыка сливалась с шумом фонтана да негромким говором посетителей, наводя на жующий народ благородную грусть от Шопена. Пьяных в зале не было.

За одним из столиков сидели два приятеля. Один из них, лет сорока или чуть меньше, уже съел уху и теперь примеривался ко второму блюду, тоже чему-то рыбному; ел он увлеченно и со вкусом, как будто и впрямь пришел сюда пообедать. По виду преуспевающий и уверенный в себе, щеголь при полном параде, он блистал дорогим костюмом, дорогим галстуком и еще более дорогим перстнем на левом мизинце; за разговором он плавно поводил ладонью, отмечая течение мысли, или небрежно взмахивал под острое словцо, и драгоценный камень в оправе перстня яростно сверкал, отражая свет, острым лучиком ударяя товарищу в глаза.

Товарищ его, пожилой человек лет шестидесяти, если не больше, выглядел, напротив, унылым, побитым и настороженным. Впрочем, он тоже был хорошо одет, в приличном костюме и при галстуке. Перстней у него не было, но на столе рядом с ним лежал чудной работы коричневый мундштук, длинный, сантиметров тридцать, обвитый золотом — хитро сплетенным узором, густым и особенно хитрым у патрона, где сигарета, и постепенно сходящим на нет примерно к трети мундштука. Ел старик плохо — больше ложкой в тарелке возил; по скуке в глазах его можно было догадаться, что принадлежит он к людям, которые полагают, что питаться лучше дома, а в ресторане хорошо бы простецки выпить да по крайности закусить…

Когда товарищ его совсем увлекся едой, старик совсем заскучал. Бросив ложку, он некоторое время смотрел на каменного Нептуна в фонтане, потом, невнятно пробормотав нечто вроде «Понаделают же…», обратился к товарищу:

— А то, Васенька,— грустно сказал он,— может, водочки, то есть коньячку?

— Успеем. Ты бы лучше рассказал, что за дело.

— Так дело-то, Васенька,— засуетился старик,— дело, оно, понимаешь такое дело, что и… Кто же в наше время сразу о делах заводит? Нужно сперва посидеть, поговорить, обсудить общие вопросы, как это делается у приличных людей. А то — дело… Дело, оно, Васенька…

— Слушай, Михалыч,— с набитым ртом перебил Васенька,— ты же знаешь, я пустой болтовни не люблю. Это тебя за границей, что ли, научили?

— Почему за границей?— Старик огляделся по сторонам.— Нет, я и сам знал. А за границей научат… того и гляди…— И он многозначительно умолк.

— Ну?

— Что — ну?— осторожно поинтересовался старик.

— Рассказывай, вот что! Что там за границей?

— А, за границей,— обрадовался старик.— Так что там? Так, глупости одни…— И он задумчиво замолчал.

— Слушай, ты издеваешься, что ли?

— Почему?— испугался старик.

— Черт тебя побери!— Васенька бросил вилку.— Ладно… Ну, расскажи, где был, как там… вообще, дела, народ.

Старик смутился, заволновался, но тут от дальних столиков отделился какой-то обрюзгший верзила и пошел к фонтану. Шага за три до фонтана он распахнул объятия.

— Алексей Михайлович!— заголосил верзила.— Какая приятная встреча! Здравствуйте!

— А, Степан Степаныч!— Старик неловко вскочил, с шумом отодвинув стул.— Здравствуйте, здравствуйте!— Они пожали друг другу руки и обнялись, осторожно похлопывая друг друга по спинам.— Тоже рад. А мы вот тут с Василий Николаичем ушицей балуемся,— старик взял ложку и поболтал ей в тарелке.— Так просто сидим, вопросы всякие решаем…

Обрюзгший с отталкивающей улыбкой поклонился сидящему за столом Василию Николаевичу. Тот в ответ привстал и тоже поклонился.

— Ну, не буду вам мешать,— забеспокоился Степан Степанович.— Я ведь на минутку подходил… Нам бы с вами, Алексей Михайлович, вопросик-то наш дорешать…

— Степан Степанович! Да как же можно! Конечно! Вопросик наш отлагательства не терпит! Дорешаем, дорешаем в понедельник по телефончику…

— А-а, по телефончику,— верзила с пониманием улыбнулся.— По телефончику мы, Алексей Михайлович, мигом… Созвонимся, стало быть, в понедельничек. Ну, что ж, всего, как говорится, хорошего!

И Степан Степанович, важно покачиваясь на ходу, поплыл вдаль. Шага через три он остановился, развернулся к Алексею Михайловичу и, погрозив тому пальцем, с прежней отвратительной улыбкой гнусаво и слащаво протянул:

— Ай, вопросик! Хороший вопросик! Дорешаем вопросик! А, Алексей Михайлович?

— Дорешаем, Степан Степанович!— Алексей Михайлович тоже поплыл в притворной улыбке.— Еще как дорешаем! Хороший вопросик! Ай, дорешаем…

Василий Николаевич с тяжким вздохом прикрыл глаза ладонью; глядя в тарелку, он как будто прошептал: «Нет, это невозможно… придурки…»

А Степан Степанович и Алексей Михайлович дружно и притворно весело рассмеялись — не очень громко, как приличные люди в приличном месте. Потом Степан Степанович важно кивнул Алексею Михайловичу, получил в ответ столь же строгий кивок и без оглядки поплыл за свой стол.

— Это что еще за чучело?— Василий Николаевич показал глазами вдаль, на уплывающего Степан Степановича.

— Да так,— Алексей Михайлович махнул рукой,— Степашка, приятель детства. Мелкий человечишко, выступает больше — красуется.

— Оно и видно…— Василий Николаевич вернулся к еде, ничуть не удивившись, что «приятель детства» был лет на двадцать моложе друга.— Так что там за границей? Как народ?

— Ну, что тебе сказать, Васенька?— Алексей Михайлович с удобством развалился на стуле.— За границей, понимаешь… Ну, народ там — не так чтобы сказать…­ все сплошь сукины сыны.

Василий Николаевич усмехнулся и отложил вилку.

— Это почему же?— спросил он, вытирая рот салфеткой.

— Да как тебе сказать?— Алексей Михайлович пожал плечами.— Дело, видишь, такое…

В задумчивости он взял со стола золотой свой мундштук, повертел в пальцах, достал из пачки сигарету, отломил фильтр и осторожно вставил сигарету в мундштук. Прикурив следом от золотой зажигалки, Алексей Михайлович с блаженством выпустил дым; мундштук он держал в пальцах на отлете, на самом виду.

— Любопытная вещица,— Василий Николаевич кивнул на мундштук.— За границей, что ли, купил?

— Да что ты, Васенька! За границей разве так сделают. Это же ручная работа! Не видишь разве?

— Да я, знаешь, не особенно разбираюсь.— Василий Николаевич внимательно разглядывал мундштук.— Красиво…

— Умно, брат.— Алексей Михайлович картинно стряхнул с сигареты пепел.— Умно и красиво. Коллекционная вещь, единственная… А ты говоришь, за границей…— Он покосился на присевшего за столик Степан Степаныча.— За границей только такие вот тунеядцы и шляются.— И он выпустил вверх струйку дыма.—

— Понимаешь, Вася,— продолжал Алексей Михайлович, поглядывая по сторонам,— народец всё сплошь, как моя бухгалтерша, Маринка, дура. Вот представь, на днях, я буквально приехал, а она мне заявляет, дескать ты, Алексей Михайлович, вор, мерзавец и сукин сын, а я, говорит, материальную ответственность несу. Давай, говорит, плати мне больше: сядем если, то вместе…— Алексей Михайлович, тоненько хихикнув, покачал головой.— Эх, дура ты, дура, говорю. Ты на кого, говорю, стерва, хайло свое поганое разеваешь? Я ветеран труда, сорок два года рабочего стажа, имею правительственные награды, то есть знак ветерана, ага… А ты, говорю, просто стервоза, вша подзаборная — под забором и подохнешь! Не сядем, говорю, мы с тобой вместе: тебя, говорю, дуру, посадят лет на десять, если вякать будешь, а я откуплюсь, все равно откуплюсь. Да я еще всем вам, говорю, сволоте поганой, передачи таскать буду, то есть не буду!— Алексей Михайлович нервно вынул из мундштука окурок и потушил в пепельнице.— Во как! Идиотов-то вокруг! Теперь гнать заразу надо… А кому, Васенька, бухгалтерию доверишь? Дело-то тонкое…

— Да уж,— усмехнулся Василий Николаевич,— про твою бухгалтерию легенды ходят.

— Это в каком смысле?— Алексей Михайлович осторожно покосился в сторону.

— Я слышал,— с легкой издевкой сказал Василий Николаевич,— она у тебя тройная, бухгалтерия: первая для себя, вторая для друзей, а третья для государства.

— Ну, Васенька,— залебезил Алексей Михайлович,— зачем же так? Я к тебе всей душой —­ не то что к сволочи этой, Маринке, дуре поганой… Ишь! Хайло разинула! Материальная ответственность! Ой, дураки… Да что ты, дура, знаешь про ответственность? Да на кого ты пасть свою раскрыла, стерва подзаборная!

— Ну, ладно, ладно,— Василий Николаевич улыбнулся,— не горячись.

— Да я ведь, Васенька, так,— Алексей Михайлович тоже улыбнулся,— шучу…

— А чего это тебя за границу-то понесло?— быстро сменил тему Василий Николаевич.

— Да как сказать, Васенька? Врачи загнали, паскуды.

— Да?— усмехнулся Василий Николаевич.— Это как?

— А так вот,— Алексей Михайлович развел руками.— Надо было поехать подлечиться, то да се, развеяться, пятое‑десятое…

— И что, помогло?

— Помогло, Васенька! Не поверишь — другим человеком стал! Правда как вернулся, все обратно началось.

Василий Николаевич засмеялся.

— Что началось?— сквозь смех спросил Василий Николаевич.— Что было-то с тобой?

— Ага, тебе смешно,— тяжело вздохнул Алексей Михайлович,— а мне…

— Да ладно,— примирительно сказал Василий Николаевич,— не обижайся.

— А я, Васенька, не обижаюсь. Что, говоришь, было? А то, что мне один профессор, этот, из этой… как она называется? ну, словом, оттуда, так и сказал: у вас, говорит, дорогой Алексей Михайлович, излишнее возбуждение нервной системы — сущий пустяк, метемпсихоз. Конечно, профессор — культурный человек, объясниться умеет… капли прописал… А слышал бы ты, какое мне паскуды из поликлиники заявили… Я, Васенька, просто чуть не разнес их всех, сволочей!

— Ага, слышал,— Василий Николаевич кивнул головой,— слышал, про твои художества. Говорят, уголовное дело на тебя завели за буйство в поликлинике? А потом разобрались, хотели на принудительное…

— Да какое там дело,— перебил Алексей Михайлович,— так, баловство… ничего не стоит… уже закрыли. Теперь я все уладил. Я, видишь, за границей действительно поправился — временно, конечно. За границей, видишь, хотя народец тамошний и дерьмо сплошное, все же как-то лучше себя чувствуешь — спокойнее. Там, Васенька, на человека какое-то спокойствие исходит, ага… Идешь, Васенька, себе по улице и радуешься, наслаждаешься жизнью. Вот, сколько живу, а такого нигде не чувствовал — только за границей.

— А где ты был-то? В какой стране?

— Да в какой там еще стране,— Алексей Михайлович махнул рукой,— так, везде побывал… Я, Васенька, на одном месте не сидел, переезжал. На мир поглядел…

— Понятно,— вздохнул Василий Николаевич.— А что, говоришь, тебе врачи сказали?

— Паскуды-то эти?— Алексей Михайлович подумал.— У меня, видишь, от этого дела,— он ловко щелкнул себя по горлу,— образовалось… ну, словом, возбуждение излишнее, как профессор и сказал. А паскуды эти, вместо того чтоб лечить человека — капли там прописывать, микстуры, ага… нет, мытарили черт знает сколько. Вот, на принудиловку хотели отправить, обхаживали со всех сторон: мы, дескать, направим вас в больницу, на курс клинического лечения… Ага, разбежался! В больницу! Не выйдет, господа хорошие! Не на того напали! Вам только дайся — потом не вырвешься из ваших грязных лап! Да им-то что, Васенька? Будто сам не знаешь? Им лишь бы спихнуть больного с рук — и пусть за него другие отвечают. А мне на что такое лечение? Вот, значит, наплевал на них да и поехал сам за границу… Понимаешь?

— Понимаю. Это верно,— Василий Николаевич вздохнул,— нет у нас иногда должного уважения к людям…

— Вот именно, нету к людям никакого уважения! Слышал бы ты, как они со мной разговаривали, как оскорбляли! Нервоз-стервоз! Бредовые чего-то там и страхи отягощенные. Тяжкое поражение чего-то там и осложнение в поддых! Мерзавцы! На бумажку записывали! Какие еще гнусности в уши шептали! Чуть ли не маньяком-убийцей окрестили! Нарочно ведь оскорбляли!

— Прямо оскорбляли?— с подозрением спросил Василий Николаевич.

— Да ведь, Васенька,— испугался Алексей Михайлович,— больному-то человеку малейшее невнимание — уже оскорбление… Вот профессор — другое дело… сразу проникся… капли прописал… А эти что? Разве же понимают? Всё теории свои испытывают, на людях… Френды поганые! А к человеку никакого внимания. Да ты ведь и сам знаешь…

— Н-да,— снова вздохнул Василий Николаевич и глянул на Алексея Михайловича с участием.— Это, конечно… Встречается у нас еще безразличие…

Они недолго помолчали, потом Василий Николаевич спросил:

— Так что за дело у тебя?

— Дельце,— Алексей Михайлович улыбнулся,— Васенька, такое, что… Кстати, ты Семёнку-то помнишь?

— Какую еще Семенку?

— Да Семенка же, Васенька, это он, товарищ мой бывший. Помнишь?

— Первый раз слышу.

— Ну, это неважно. Давай-ка я сначала распоряжусь…— Алексей Михайлович поднял руку и быстренько пошевелил пальцами.

На зов подошла девушка, официантка.

­— Верочка, голубушка моя,— защебетал Алексей Михайлович,— принеси-ка ты нам, красавица, коньячку… Да, бутылочку для начала, а там видно будет.

— Какого вам, Алексей Михайлович?— спросила девушка.

— Какого?— Алексей Михайлович почесал в затылке.— Да мне-то все равно: сколь ни пей, по мне он весь одинаковый… Вот, может, Васенька выберет. Мне, голубушка моя, принеси еще салатик из этих… капустки покрошите, морковки и яблочко протрите. Это, милушка моя, мне, старику, для желудка хорошо и для стула неплохо. Да грибочков там еще каких… какие найдутся, солененькие. Я, милая моя, груздочки люблю. А это тоже благоприятно влияет…

Алексей Михайлович продолжал говорить, а Василий Николаевич, сделав вид, что подпирает голову, закрылся от официантки ладонью, глаза свои прикрыл со стыда. Официантка же терпеливо записывала все в блокнот, ничуть не смущаясь: видимо, здесь Алексея Михайловича знали хорошо со всеми его причудами.

— Какой вам коньяк?— девушка посмотрела на Василия Николаевича.

— Несите самый дорогой!— буркнул Василий Николаевич.

Девушка что-то черкнула в блокнотике и ушла.

— Ты что, черт старый!— шепотом напустился на Алексея Михайловича Василий Николаевич.— Ты что городишь? Для стула ему, видите ли, хорошо! Ты где находишься? В отхожем месте?

— Да я ведь, Васенька, ничего такого плохого… Это выражение чисто медицинское, безобидное и не ругательство какое-нибудь, а признак понимания процессов, происходящих в человеческом…

— Да заткнись ты!— Василий Николаевич отмахнулся.— Чтоб я еще хоть раз с тобой в ресторан… Ладно. Что там твой Семенка? Давай о деле.

— А, Васенька!— Алексей Михайлович с хитрой улыбкой погрозил Василию Николаевичу пальцем.— Семенка, брат, хитрющая сволочь! Просто страх берет! Я ведь его, подлеца, года два обхаживал. Хоть, думаю, и порядочный ты сукин сын, все же на дельце какое и сгодишься, сгодишься, брат. Сукины сыны, они ведь, Васенька…

— Да ты что! Издеваешься надо мной! Давай о деле!

— Да и так уж я, Васенька, о деле. Ты потерпи, скоро уже…— Алексей Михайлович закурил, выставив мундштук напоказ.— Значит, дельце, Васенька, заключается в… Домик тут один,— Алексей Михайлович показал мундштуком на окно,— но не тут, конечно, а вообще… Большой домик, приличный, добротный. А план, Васенька, такой: делаем документы, что домик идет под снос как старая рухлядь и потихоньку, под шумок, выкупаем его частями в свою собственность — за бесценок, конечно, как лом на кирпич. Ну, сидят там, в домике-то, разные тунеядцы — на первом этаже магазины какие-то, выше еще какие-то сукины сыны живут…

— Бред сивой кобылы!— резко перебил Василий Николаевич.— Одни документы дороже дома обойдутся! Да ты понимаешь, что значит целый дом расселить, магазины выкупить? За бесценок? Ты что городишь-то, старый дурак?

— А я, Васенька, на самом деле умный,— Алексей Михайлович хихикнул,— так, притворяюсь только… Недавно, Васенька, побывала в том домике целая комиссия, большая комиссия. И установила эта комиссия, что фундаменты дали трещину через весь дом и дом находится теперь в аварийном состоянии: скоро на две половинки развалится… Пока еще, пока, Васенька, об этом только я один знаю да еще пара сволочей, а если завтра с утра газетки напечатают? Цена сразу вниз пойдет, а покупатель уже вот он, готовый…— Алексей Михайлович опустил руку, взял с соседнего стула папку с бумагами и положил на стол.— Вот, Васенька, и документики… Погляди, это интересно. А я покуда в туалет прогуляюсь.

Василий Николаевич быстро взял папку и углубился в чтение, а Алексей Михайлович пренебрежительно глянул на него, улыбнулся и пошел в туалет.

Однако же вместо того чтобы пойти к туалетам, он направился к другому выходу из зала. Обыкновенно-то, если Алексей Михайлович плутал, работники ресторана наставляли его на путь истинный, даже иной раз такси ему вызывали, к машине провожали, но теперь Алексей Михайлович шел столь уверенно, что никто и не осмелился подсказать ему, дескать туалет, который, очевидно, ему и нужен, находится совсем в другой стороне.

Войдя в какую-то дверь, Алексей Михайлович огляделся. Пустой темный коридор с отводами, заметными вдали, уводил куда-то вдаль, и ничего похожего на туалет поблизости не было. Некоторое время Алексей Михайлович поколебался, потом, пробормотав что-то вроде: «Отыди, сукины сыны», пустился по коридору вперед.

По стенам коридора стояли какие‑то могучие то ли прилавки, то ли холодильники под видом прилавков, в отдельных местах почти совсем загораживая проход; окон не было, а лампы дневного света на потолке горели тускло и не все, словом ничего любопытного здесь не было. Алексей Михайлович, тем не менее, уверенно шел вперед, прислушиваясь к тишине. Приблизительно половину коридора он прошел без происшествий, как вдруг послышался ему неясный звук, голос или… Алексей Михайлович, вздрогнув, на цыпочках подкрался к ближайшей двери.

— Тра‑та! Тра‑та!— бодро напевал какой‑то человек в комнате.— Тра‑та‑рам‑па‑пам! А наши жены — пушки заряжёны, вот кто наши жены!

Алексей Михайлович с опаской заглянул в комнату. За столом сидел человек средних лет с веселым лицом и что‑то быстро писал. Улыбка блуждала по лицу незнакомца, как будто записывал он невесть какую хохму, а сам он был всклокочен, возбужден, будто с самого утра заходился смехом, валялся по полу, в смятении бурных чувств ерошил на голове волосы, плясал, высоко подкидывая ноги… В глазах веселого писца блистал какой‑то дьявольский огонек, искра, раздутая неведомым пожаром души.

Поглядев на него, Алексей Михайлович совсем уже было собрался идти дальше, оставив счастливца в покое, как вдруг тот поднял голову.

— Ба‑а!— закричал он.— Какие люди! И без конвоя! Борис Сергеич! Дорогой!

Выскочив из‑за стола, весельчак распахнул объятия и пошел навстречу остолбеневшему Алексею Михайловичу. Одним движением он распахнул дверь и бесцеремонно втащил старика в комнату.

— Проходи, дорогой! Проходи!— весело вскричал писец, панибратски ударив Алексея Михайловича по плечу.— Ну? Как живете, как животик?— Он со смехом ткнул Алексея Михайловича пальцем в живот.— У‑юй! Борис Сергеич! Дорогой! Радость‑то какая…

— Я не Борис Сергеич,— пробормотал ошарашенный Алексей Михайлович,— я Алексей Михайлович… этот…

— Алексей Михайлович?— Лишь на мгновение улыбка сошла с веселого лица, но немедленно вернулась.— Прекрасно! Бесподобно! Это же просто замечательно! Миленький мой Алексей Михайлович, вы даже и сами не подозреваете, какая это удача для нас… Я буквально потрясен, верьте слову! Ну, ладно, дорогой, ладно…— Он чуть ли не силой усадил старика за стол.— Чайку? Или, может быть, коньячку для начала?

— Я не знаю…— Алексей Михайлович встал,— здесь какая‑то ошибка…

— Какая ошибка? Алексей Михайлович! Дорогой мой! Давно вас ждем!— Он с улыбкой глянул в бумаги.— Дачный поселок Жигуново, два часа ночи, не так ли?

— Вы, наверно,— смущенно сказал Алексей Михайлович, трясущейся рукой отирая со лба пот,— с кем‑то меня перепутали…

— То есть как это — перепутал? С кем же я мог вас перепутать, дорогой мой? Да вы в своем ли уме? Ведь вы же сами сказали мне, что вы Алексей Михайлович!

— Ага,— промямлил Алексей Михайлович,— это еще доказать надо…

— Доказать, что вы Алексей Михайлович? Помилуйте, родной! Вы в своем уме? Или, может, вы другое имели в виду?

Алексей Михайлович закивал головой, потихоньку пятясь к двери.

— Нет, дорогуша моя, доказывать ваши деяния в два часа ночи вам будут в прокуратуре, а у нас, извините, другие задачи. Я, знаете ли, особенно люблю нашу новую услугу «Даёшь чистую совесть!» Это, знаете ли, высочайший уровень обслуживания…

— Да, да,— пробормотал старик, пятясь к двери,— мне тоже нравится… Я это… мне нужно… в это… Мне к вам еще рано… Я просто в туалет хочу…

— Алексей Михайлович!— поразился весельчак.— Дорогой мой! Да как же можно!.. Это у нас не принято!

— Я вернусь,— успокаивающим голосом сказал Алексей Михайлович.— Я только схожу и вернусь…

— Ага, в виде исключения?

Алексей Михайлович подобострастно закивал, пятясь к двери.

Весельчак засмеялся:

— Ладненько! А я пока поработаю, поработаю, поработаю, потружусь… Завалили работой, мерзавцы, сил нет!

Прыгнув за стол, он ловко подхватил ручку и застрочил; прежняя улыбка заиграла на его лице, будто ничего и не случилось.

Алексей Михайлович, облегченно вздохнув, поспешил прочь, но не успел он выйти, как весельчак крикнул ему вслед:

— Михалыч!

Алексей Михайлович опасливо оглянулся.

— Ты это, гляди!— Весельчак погрозил пальцем.— Долго не сиди там! Здесь лучше посидим, коньячку выпьем, туда‑сюда, вопросы маненько порешаем…

— Хорошо… я вернусь, обязательно. Вот только…

Не договорив, Алексей Михайлович выскочил за дверь. Вслед ему донеслось:

— Пу‑пу‑пуп! Пуп! Пуп! Наши деды — громкие победы, вот кто наши деды!

В зал Алексей Михайлович вернулся несколько разочарованный и отчасти грустный: значит, вот как у них устроено? Мило. А вдруг опять видения пошли?..

Василий Иванович сидел за столом и читал бумаги. Тихонько присев рядом, Алексей Михайлович принялся за коньяк. Он потягивал рюмку за рюмкой и чему-то улыбался, пристально глядя на читающего товарища…

— Ну, понятно,— сказал наконец Василий Николаевич, закрыв папку.— Только вот сомневаюсь я, что ты не сам все это сварганил,— он хлопнул ладонью по папке,— с тебя станется — подделаешь и глазом не моргнешь.

— Да что же это, Васенька?— Алексей Михайлович покачал головой.— Ты глянь в бумажки-то, глянь… Там ведь отчет комиссии, а я и слов-то таких не знаю… Печати, Васенька, подписи…

Василий Николаевич, открыв папку, перелистал бумаги.

— Да, пожалуй,— задумчиво сказал он, глянув на Алексея Михайловича,— слов ты таких не знаешь, это точно.

Алексей Михайлович с гордостью улыбнулся.

— Как ты это сделал? Сколько стоило?

— Да так,— Алексей Михайлович тонко улыбнулся,— так, Васенька… Это ведь нынешние людишки думают, что все за деньги только и делается. А мы, люди старой школы, другое знание держим: люди, Васенька, люди должны помогать друг другу, и с хороших людей денег никто не берет. Это, брат, старая школа…

— А ты понимаешь, старая школа, что будет, если за руку схватят? Нет, Михалыч, я в этом не участвую.

— Ай, Васенька! Али ты дурак? Кого за руку-то схватят?— Алексей Михайлович поддел бумаги двумя пальцами.— Вот этих сволочей и схватят по крайности. А мы при чем? Что, ты эти бумажки подписывал? Ничего! Скупим все по дешевочке, потом проведем якобы капитальный ремонт — еще кучу денег под это дело спишем… Вот оно как, Васенька, а ты говоришь — заграница…

— Ага. Так, значит?— Василий Николаевич пристально посмотрел на Алексея Михайловича.— Хорошо, поставим вопрос иначе… Скажи мне, старый: зачем я-то тебе нужен? Я ведь тебя, жмота, как свои пять пальцев знаю! Тебе что же, поделиться вдруг захотелось? Или что? Как мне тебя понимать, если ты даже за столик платить отказался?— Василий Николаевич хлопнул ладонью по столу, и хрусталь жалобно звякнул.

— Чего это я отказался?— обиделся Алексей Михайлович.— Это я так, для порядку только… позвал в кабак — плати, и нечего тут рассусоливать! А я что, Васенька? Я хороший…— Алексей Михайлович наклонился через стол к Василию Николаевичу и горячо зашептал:— Я тебе, Васенька, все скажу, все… Боюсь я их, сволочей этих! Ты посмотри, Васенька, посмотри по сторонам… Ведь каждый сукин сын с пистолетом ходит, а если на даче у него покопать? Боюсь я их, Васенька: убьют они меня, убьют… Не поверишь, в подъезд боюсь заходить — так и мерещится за углом убийца наемный… Я ведь что? Я маленький, слабенький, старенький, а они… Ух, Васенька! Сильные они! Паскуды! Какие паскуды! Боюсь я один против них, Васенька, боюсь…— Алексей Михайлович жалобно заплакал.— У меня тоже пистолетик есть, на четвертом курке лежит… Я тоже пострелять могу, да боюсь только… Старенький я, Васенька, слабенький…

— Ну, ладно, ладно,— Василий Николаевич смутился,— чего разревелся?

— Ничего, Васенька,— всхлипнул Алексей Михайлович,— страшно мне одному…

— Ну и не реви! Что ты?.. Я подумаю, подумаю.

— Вот и хорошо, Васенька, подумай…— Алексей Михайлович быстро утер слезы.—­ А я еще думаю Серёньку, сукина сына, позвать…

— Это еще зачем?

— А это, Васенька, для лучшего взаимодействия. Это, понимаешь ли…

— Понимаю, понимаю, старая ты сволочь! Значит, всех подозреваешь? Никому не веришь? Для лучшего взаимодействия… Старая школа!

— Да что ты, Васенька,— беспомощно забормотал Алексей Михайлович,— я ведь к тебе всей душой, как к своему… У меня роднее тебя на свете никого и нету. Я ведь, Васенька, обидеть тебя не хочу — я всем добра хочу…

— Ладно, хватит!— Василий Николаевич махнул рукой.— Кого еще думаешь позвать? Еще человек двадцать? Вот уж тогда тебе безопасно будет… благодать! Что смотришь?

— Да и хватит нам на троих, Васенька. На что нам сукины сыны всякие? Не люблю я их… Втроем и управимся. Правда вот Семенке, паскуде, надо будет за работу дать маненько… Как мыслишь?

— Посмотрим. Я обдумаю это дело, справки наведу… В общем, после поговорим. Давай-ка выпьем.

— Ай, Васенька!— Алексей Михайлович погрозил пальцем.— Как приятно мне тебя слышать! Давай, по рюмашечке… Ай, люблю коньячок! Больше жизни люблю, заразу!

Они выпили, потом Алексей Михайлович пустился в долгий и нудный рассказ о каком-то «полковнике КГБ», с которым они где-то и когда-то «решали вопросы». «Полковника» он называл Иван Алексеевич, а не Ивашка, мало того, ни разу не приставил к нему ни сукиного сына, ни мерзавца, ни паскуду — видать, и вправду уважал. В продолжение рассказа он позвонил какому-то Мишаньке и попросил того подъехать в ресторан, забрать документы. Мишанька появился очень скоро, минут через десять, забрал папку с документами и тотчас же ушел, не согласившись даже на рюмочку.

К концу длинной повести о решении вопросов Алексей Михайлович напился до умопомрачения. Стал он вдруг буен, беспокоен и зол. Расплескивая коньяк, он наливал полный фужер, ставил фужер на сгиб локтя, с трудом удерживая руку плоско к земле, и пытался донести фужер до рта, что называется, без рук; при этом он вопил на весь ресторан, что сейчас всех местных сукиных сынов научит пить по-гусарски. Фужеры бились один за другим, Алексей Михайлович зверел, обвинял в своих бедах официантов, грозил кому-то кулаками, плакал, бил посуду, рвал на себе волосы, кричал, что никогда не продаст душу дьяволу…

Выводили его втроем — сгорающий со стыда Василий Николаевич и два дюжих официанта, которым на все было наплевать: Алексея Михайловича они знали, называли его запросто, Алеха, и не особенно с ним возились.

— Оставить меня, сукины сыны!— вопил Алексей Михайлович, вырываясь из цепких рук.— Не пойду, паскуды! Желаю гулять до утра! Веселись, бродяги! Гуляй, пока я жив! А этого паскудника с пианистой гоните прочь! Музыку давай! Желаю плясать! Зовите хор! Музыку давай, сукины сыны!

Посетители провожали его веселыми взглядами, перемигивались, пили за его веселое здоровье, а пианист грянул похоронную, подбирая прямо на ходу…

II

Проснулся Алексей Михайлович в шесть часов утра в своей квартире, на коврике в прихожей. Поднявшись на ноги, он огляделся и догадался, что за окнами уже светает, а не смеркается. Очень долго и беспокойно он осматривал свой костюм, все время безуспешно пытаясь заглянуть за спину — не испачкался ли? Потом, вспомнив наконец про зеркало, долго осматривал себя со всех сторон в зеркало: костюм хоть и пустячная вещь, но тоже ведь денег стоит. По великому счастью — не иначе, костюм оказался чист, и Алексей Михайлович, счастливый и успокоеный, отправился без цели слоняться по квартире — благо, было где развернуться, жил он один, под ногами никто не путался, не приставал…

Проходя по пустынным комнатам, Алексей Михайлович что-то озабоченно шептал под нос и озирался. В одной комнате он любовно подровнял безделушки на комоде, в другой долго поправлял на стене картину, хотя картина и до него висела ровно, в третьей, закряхтев, наклонился, провел под диваном пальцем и, вытащив на пальце сгусток пыли, недовольно пробормотал под нос: «Надо Маруське сказать, заразе…»

Зачем-то обойдя всю квартиру раза на три, он зашел в ванную, пробыл там минут тридцать и вышел в богатом шелковом халате, чистенький, свеженький и благоухающий дорогим одеколоном.

Вскоре Алексей Михайлович уже сидел на кухне и пил крепкий кофе с булочкой; рядом стояла пузатая бутылка коньяка и рюмка.

— Ох-хо-хо, выпил-то вчера,— сладко бормотал он под нос,— прям аж внутри все трясется… Нет, коньяк хотя и полезный для организма, все же поменьше надо… а то ведь и до греха недалеко.

Совсем рядом, на кухне, кто-то хрипло откашлялся, прочистил горло, но Алексей Михайлович притворился, что не слышит.

— Ой, батюшки мои,— громко вздохнул он.— Вот ведь тоже напасть наша, коньячок…

— Ну?— негромко сказал голос.

Алексей Михайлович засуетился, схватил бутылку и хватанул из горлышка.

— Ты что?— сказал голос.

— Да это я так,— забормотал Алексей Михайлович, озираясь,— похмелиться…

— Гляди — допьешься,— усмехнулся голос,— вынесут вперед ногами.

— Тебя вперед вынесут, сукин сын!— визгливо огрызнулся Алексей Михайлович.

— Что хозяину передать?— угрюмо сказал голос, будто не расслышав.

— А это насчет чего?— вильнул Алексей Михайлович.

— Насчет нашего дела.

— Ах, насчет нашего дела,— догадался Алексей Михайлович.— Ну, что же… даже и не знаю…

И он сделал вид, что напряженно раздумывает. Голос не мешал ему, но только до тех пор, пока Алексей Михайлович снова не потянулся к бутылке.

— Так что?— безразлично сказал голос.— Надумал?

— Да я, понимаешь,— жалко забормотал Алексей Михайлович, дрожащей рукой расплескивая по столу коньяк,— не готов еще пока…

— Ты смотри!— пригрозил голос.— Хозяин ждать не будет! Ты понимаешь, смерд, кого обмануть хочешь? С кем шутишь? Со смертью своей поиграй, холоп!

— Ой, да что же это такое?— заплакал Алексей Михайлович, беспомощно оглядываясь по сторонам.— Что же это делается? Да когда же вы от меня отвяжетесь?

— Ну!— требовательно повторил голос.

— Ой, как же это?— бормотал Алексей Михайлович, втягивая голову в плечи и озираясь; руки его ходили ходуном, он даже выпить не мог.— Ой, что же это? Не могу… Да отстаньте вы от меня… что я вам плохого сделал? Подумаешь, пристрелил гадину,— вдруг зарыдал Алексей Михайлович.— Но ведь гадина же! Гадина! Ему бы все равно подыхать! За что мне такое?! Гадина, гадина, гадина…

— Гадина, пусть гадина,— рассудительно сказал голос,— но все же ведь человек.

— Сам был виноват!— завизжал Алексей Михайлович, безумно озираясь.— Нечего было к моим денежкам руки тянуть! Все равно бы сдох когда-нибудь!

— Да,— безразлично сказал голос,— люди все умирают.

— Вот! Вот, видишь!— обрадовался Алексей Михайлович.— А я что говорю?

— Он мне не нужен,— так же безразлично сказал голос,— я к тебе пришел.

— А-а-а! А-а-а-а!— завыл Алексей Михайлович, хватаясь за голову.

— Отвечай!

— Не дамся! Я в церковь пойду! Покаюсь! В церковь пойду!

Алексей Михайлович вскочил, схватил бутылку двумя руками и хватанул из горлышка коньяку.

— Не поможет тебе церковь,— безразлично сказал голос.

— Я к Богу пойду,— забормотал Алексей Михайлович, приседая со страху и безумно оглядываясь по сторонам,— Бог добрый, Бог и мне поможет, Бог всем несчастным помогает…

— Не поможет,— безразлично сказал голос,— ты теперь наш.

— Не поможет?— Алексей Михайлович бессильно упал на стул.— Почему это не поможет? Бог всем помогает… Что это я, особенный какой? Да я, если хочешь знать, еще получше многих! Да, получше! Недавно вот старухе какой-то пятачину дал на милость… На, говорю, бабка, да помни мою доброту… Вот, значит, как! А ты говоришь…

— Я молчу,— усмехнулся голос.— Ты говори!

— Ой, да как же мне?..— заплакал Алексей Михайлович.— Я за границу опять уеду… уеду за границу… там ваших не водится… там мне спокойно… другим человеком…

— А дельце-то?— прошептал голос над самым ухом.— Дельце-то свое верное на кого оставишь? Как ты вчера в кабаке приятеля нашего вокруг пальчика поводил! Любо ведь и дорого посмотреть! Мундштучок у Семена выпросил, зажигалочку золотую и бумажки настоящие — на вечерок… Да, с тобой-то не соскучишься. Приятель наш, значит, деньги под этот домик твой даст, а ты только укажешь, куда денежки перевести… А там с деньгами и за границу? На спокойное житье? Так? А дом пусть себе сносят, кому он нужен, отстоял он свое, бедный, да напоследок и тебе послужил… Так задумал?

— А-а-а!— завыл Алексей Михайлович, отмахиваясь руками.— Не так!

Послышался хриплый негромкий смех.

— Да,— рассудительно заметил голос,— надо признать, неплохо задумано. Кто же усомнится, что люди взятки берут? Об этом ведь на каждом углу болтают.

— Уйди, нечистая!— завизжал Алексей Михайлович, крестя все четыре стороны.— Отстань!

Голос снова негромко и хрипло рассмеялся.

— Ты что?— Алексей Михайлович вскочил.— Креста святого не боишься?

— Да какая же в твоем кресте святость, бес?

­— Сам ты бес!— завизжал Алексей Михайлович.— Нету Бога! Нету! Нету Бога! Я точно знаю! Наука доказала! Никого нету! А если Бога нету, то и дьявола нету! Понял?

— Нет,— тихо сказал голос,— не понял.

— Чего?

Послышался хриплый вздох, глубокий и мощный.

— Ты чего?— Алексей Михайлович затрясся от страха.— Чего ты там?

­— Отвечай!— крикнул голос.— Хозяин ждет, холоп!

— Изыди, нечистая!— взвизгнул Алексей Михайлович и с размаху запустил бутылкой в стену.— Прочь! Уйди от меня! Не дамся, гады! За границу уеду!

— Старуха с клюкой!— крикнул голос.— Старуха с клюкой! Старуха!

— Плевал я на всех!— завизжал Алексей Михайлович.— Я вчера и вашу старуху обставил! Всех обману, сукины сыны! Меня голыми руками не возьмешь! У меня денежки не выманишь! Не на того напали!

И вдруг Алексей Михайлович почувствовал, что седая и страшная старуха с клюкой, подкравшись сзади, наложила свои костлявые руки ему на горло. Две сильные костлявые ладони, протянувшиеся к нему из мрака за спиной, цепко схватили его за горло и за сердце; сжимая хватку все крепче и крепче, плотнее смыкая длинные пальцы, старуха с клюкой мяла несчастного старика в объятиях, все крепче прижимая его к себе. Глядя в открытое окно, на плывущие по небу облака, Алексей Михайлович ясно почувствовал, что руки и ноги у него почти отнялись. Какой‑то неведомой силой вдруг вырвался он из смертных объятий и понесся по вольному воздуху, поспешил в заоблачное пространство полным крылатым ходом. Скорее ветра летел он под облаками, а по пятам его широкими скачками с облака на облако мчалась старуха в длинном черном одеянии, вьющемся по ветру. Искаженное злобой лицо старухи застыло в предсмертном бешеном вое, седые волосы растрепались космами, а в костлявых руках замерла на взмахе длинная клюка с изогнутым круто концом…

Истинным, должно быть, чудом, последним усилием воли Алексей Михайлович вернулся на грешную землю, к себе на кухню, и что было сил рванулся из цепких рук, с кровью отдирая проклятые пальцы от своего горла. С хрипом сначала, а потом и с бешеным стоном ринулся он на волю, и старуха с клюкой уступила — разомкнула смертную хватку. Падая на ходу, налетая на стены, запинаясь на каждом шагу, Алексей Михайлович бросился вон из кухни; на бегу он кричал, призывая на помощь, швырял назад все, что попадалось под руку, опрокидывал мебель…

Очнулся он у себя в кабинете, на диване. Рядом на тумбочке стояли бутылка коньяку и рюмка — обе пузатые, привычные, милые. Первым делом Алексей Михайлович вздохнул поглубже, потом, разумеется, выпил коньячку, потом посмотрел на часы — пятнадцать минут десятого, рабочее уже время. Некоторое время он еще полежал, потом выпил снова, придвинул к себе телефон и дрожащей рукой набрал номер.

«Слушаю»,— бросили на том конце линии.

— Мишанька?— ласково сказал Алексей Михайлович, забросив ноги на спинку дивана.

«Да, Алексей Михайлович».

— Ну, как ты вчера? Бумаги отдал?

«Отдал».

— Ага. А он, Семенка, паскудник этот, тебя ничего не спрашивал?

«Ничего».

— Понятно,— озабоченно сказал Алексей Михайлович.— А я, видишь, Мишанька, теперь по банкам поехал — дела и дела, замучили вконец, просто даже вздохнуть свободно некогда, с утра до вечера как белка в колесе. Надо тут с ребятами побеседовать насчет нашего дела, ага… А ты вот что… Если этот сукин сын, Семенка, звонить будет, скажи ему, что я в больнице лежу с сердечным приступом. А то замучил, паскуда, вконец: пристал — не отвяжешься. Ну, он тебе, конечно, намеки всякие делать будет, дескать зажигалочку какую-нибудь у меня забыл или еще что-нибудь… Но ты, дорогой мой, и сам понимаешь, что зажигалка — это только предлог: что там она стоит, пару копеек? То есть ты его, хрюкана, не слушай, а отправляй куда подальше, дескать ничего не знаю, приступ вчера был от коньяка… в больнице… инфаркт… Понял?

«Понял, Алексей Михайлович».

— Ну, и ладненько. Если освобожусь, я тебе еще позвоню или заеду.

«Хорошо».

— Ну, привет!

«До свидания».

Повесив трубку, Алексей Михайлович тоненько и пакостно захихикал: еще одного сукина сына обвел вокруг пальчика… Похлопав по карманам халата, он достал сигареты, длинный мундштук с золотым узором и золотую зажигалку — свои теперь уже, личные вещи, и с удовольствием закурил. Минут пять он размышлял, пуская дым и прихлебывая коньяк, потом снова снял трубку и набрал номер.

«Да»,— гнусаво сказали на том конце.

— Степан Степаныч?

«А, Алексей Михайлович!— обрадовался Степан Степанович.— Я смотрю, вы ранняя пташка?»

— Ох, и не говорите, Степан Степанович,— вздохнул Алексей Михайлович,— буквально весь день крутишься, как белка в колесе… Не высыпаюсь, знаете ли.

«Да, да,— посочувствовал Степан Степанович,— работы у всех много».

— А если мы с вами насчет работы сегодня вечерком и побеседуем? Что скажете?

«Что ж, давайте. Вопросик наш порешаем, порешаем… Я, знаете ли, всегда готов вопросик к решению подвести».

— Ага. Давайте тогда сегодня вечерком, часиков в семь, у того фонтана?

«Да, именно, у того самого, где вы с вашим приятелем были,— осторожно сказал Степан Степанович.— Но, Алексей Михайлович, я вам честно скажу… Вы знаете, я человек прямой и открытый — за кулисами действовать не привык, правду-матку режу открыто, повдоль! Да! Таковы уж мы, люди старой формации, и приходится с этим считаться: от этого не отмахнешься, дорогой мой Алексей Михайлович. Я знаю и ваш характер: вы наш человек! Только поэтому я и говорю вам прямо: нет, не понравился мне ваш приятель — странный человек, не нашего круга, если не сказать больше… И я не удивлюсь, если в самом ближайшем будущем…»

— Васька, что ли?— небрежно перебил Алексей Михайлович.— Да стоит ли волноваться, дорогой Степан Степанович? Мелкий ведь человечишко, выступает больше — красуется.

«Да, вот именно! Я, знаете ли, так сразу и подумал… Отвратительный тип!»

— И не говорите. Сукин сын редкостный.

«Я счастлив, Алексей Михайлович, что сумел предостеречь вас! Кстати, а этот пакостный человечишко не появится ли у фонтана вечером? Не помешал бы, негодяй».

— Не волнуйтесь, Степан Степанович, ноги его больше там не будет: уж я позаботился, это ведь заведение для приличных людей.

«А-а, прекрасно… Ну, всего хорошего».

— До вечера, Степан Степанович.

И Алексей Михайлович повесил трубку. Невнятно пробормотав: «Еще один сукин сын», он снова налил себе коньяку. Хлебнув из рюмки, он снова набрал номер.

«Да»,— сказали в трубку.

— Сереженька?

«А,— разочарованно протянул голос в трубке,— это опять ты, Алексей Михайлович…»

— Да, я, Сереженька, я,— ласково сказал Алексей Михайлович.— Ты бы, Сереженька, позвонил Васятке, мерзавцу этому, разузнал бы насчет одного дела… Ага?

«Да слышал уже».

— Уже?— Алексей Михайлович с улыбкой глянул на часы.— Вот как? И что думаешь?

«Пока ничего… Не нравятся мне такие дела».

— Да что ты, Сереженька!— Алексей Михайлович подскочил на диване.— Что ты такое говоришь-то! Дорогой мой! Я тебе, Сереженька, честно скажу: ты знаешь, я человек прямой и открытый — за кулисами действовать не привык, правду-матку режу открыто, повдоль! Да, Сереженька! Таковы уж мы, люди старой формации, и приходится с этим считаться: от этого не отмахнешься, дорогой мой! Я знаю твой характер, потому и говорю тебе открыто… Много ли нынче в одиночку-то наработаешь? В шоблу сгребаться надо, в шоблу! Оно, Сереженька, общим-то кублом работать надежнее. А в одиночестве, милый мой, даже чертиков ловить скучно. Работать надо вместе с товарищами — так сказать, ощущая рядом крепкое плечо друга. Один, как говорится, за всех, и все…

«Слушай, ты понимаешь, какую чушь ты сейчас несешь?»

— Чего?

«Ничего! Проспись!»

— Да я ведь, Сереженька, старенький уже — так сказать, человек старой формации… А если ты насчет мерзавцев этих, сукиных сынов, то не волнуйся: у меня тоже пистолетик имеется, на четвертом курке лежит. Я тебе его с радостью и передам — пользуйся, дорогой мой…

«Ты что, старый черт?! Ошалел совсем?!»

— Я, Сереженька, не ошалел, а скажу тебе прямо: если ты по-старинке желаешь — ножичком…

«Заткнись, старый хрыч!»

— А я что, Сереженька? Я хороший…— Алексей Михайлович улыбнулся.— Я ведь не настаиваю… Если не нравится пистолетик, у меня на даче закопанная винтовочка, этого, как его?.. Дерябина, что ли? Дегтярева? Хачатуряна? Что-то похожее… Нет, Смирнова? В общем, не помню. Но это, брат, я согласен, не пистолетик — штука серьезная, и лучше уже ничего не найдешь.

«Дурак!»

— Да нет, кажись не Хачатуряна, а наоборот — Смирнова. Это, брат…

В трубке послышались короткие гудки.

Алексей Михайлович довольно хихикнул, вздохнул с облегчением, хлебнул коньячку и задумался.

— Да нет,— прошептал он,— какого еще Смирнова? Как я мог забыть… Ну точно — Хачатуряна.

Следом он снова набрал номер.

«Да!»— резко сказали в трубке.

— Это Коленька?

«Коленька, Коленька… Чего тебе еще?»

— Да нам бы, Коленька, вопросик наш дорешать, так сказать мягко к решению подвести.

«Я с тобой, старый хрыч, решать больше ничего не буду! Плати деньги, и вопросик твой в тот же день решится!»

— Да уж больно дорого, Коленька,— захныкал Алексей Михайлович,— я ведь уже старенький… Откуда у меня, старика, этакие деньжищи?

«А нет денег — и не лезь!»

— Да надо ведь, Коленька, дорогой мой… Мне ведь не для забавы… Я ведь спекулировать не собираюсь, а надобность имею… Оно бы, может, по дешевочке, для старика-то? Ага?

«Пошел к чертовой матери!»

— Коленька! Милый мой! Трубочку не вешай! Только ты у меня и остался! Последняя надежда!

В трубке вздохнули.

— Я ведь, Коленька, тоже думаю, что чем старше иконка, тем она и лучше. Но мне ведь она для дела нужна, а лучшее и денег стоит… Вот, значит, я и думаю… Семнадцатый век я не потяну — дорого уж больно. Восемнадцатый, оно будто ближе, а лучше бы девятнадцатый, но ведь и муру всякую брать тоже не хочется: дело-то серьезное. Поэтому я и думаю, что достал бы ты мне иконку самого-самого начала девятнадцатого века. Оно, видишь, как приятно: начало девятнадцатого века — это почти конец восемнадцатого, а стоит, разумеется, как девятнадцатый! А в кармане-то получается почти восемнадцатый, то есть для дела сподручнее! Ага? Ловко придумано?

«Ты совсем рехнулся, что ли? Дурак старый! В музей иди! Там разбирайся, где у тебя конец восемнадцатого, а где начало девятнадцатого!»

— Да как же я, Коленька?— захныкал Алексей Михайлович.— Да кто же мне из музея иконку отпустит? Мне ведь для дела нужно… Да как же мне?.. Откуда же у меня деньжищи этакие?

«А что, у тебя на курках мало лежит? Гнида старая! Чего ты жмешься? Ты за месяц больше пропиваешь, чем эта иконка стоит!»

— Да какие уж у меня курки, Коленька?— испуганно забормотал Алексей Михайлович.— Ничего у меня нету… бедный я, старенький…

«Если бедный, иди в церковь — образок за рубль купи! Для дела-то оно, Михалыч, разницы никакой…»

— А подействует? Дешевку ведь всякую тоже брать не хочется…

«Нет, ты точно дурак».

— Сбавил бы, Коленька, процентиков двадцать… Ага?

«Пошел вон, дурень старый!»

— Коленька!— завопил Алексей Михайлович, даже подскочив на диване.— Подожди! Вопросик у меня к тебе!

«Какой еще вопросик? Денег не дам!»

— Да нет, мне не денег… Ты случайно про Хачатуряна не слышал?

«Какого еще Хачатуряна? Ты с кем там связался?»

— Да я не о том. Понимаешь, ну научная общественность,— намекнул Алексей Михайлович,— известные люди…

«А-а, Хачатурян… Ну, слышал. И что дальше?»

— А что он сделал?

«Придурок старый! Скоро последние мозги пропьешь!»

— Коленька!..

«Ну, оперу написал… или балет».

— Балет?— удивился Алексей Михайлович.

«Иди отсюда, дубина! Все, не звони мне больше!»

И в трубке послышались короткие гудки.

Алексей Михайлович со вздохом положил трубку. Поразмыслив капельку, он решил:

— Да. Наверно, это был другой Хачатурян…

Минут пятнадцать он, лежа на спине и лениво позевывая, со скукой разглядывал потолок да изредка отхлебывал коньячку. В голове его приятно и привычно мутилось, а окружающая мебель мягко плыла в сторону, покачиваясь на пьяных волнах.

— Батюшки, хорошо-то как!— Алексей Михайлович потянулся на диване и сладко зевнул.— Поработать, что ли, еще? Или уж телевизор поглядеть?

Еще минут пять он раздумывал, потом все-таки перебрался за письменный стол с явным намерением еще поработать. На столе перед ним лежал большой лист бумаги, очень похожий на топографическую карту: длинные и волнистые концентрические линии, одни замкнутые, другие волнами идущие к краю листа, заполонили все свободное место, образуя сложный узор, понятный, разумеется, только Алексею Михайловичу: того и гляди, раскурочат. Никаких обозначений на карте не было, только над некоторыми линиями были проставлены числа от одного до пятнадцати, ровно по числу курков. Вот, например, упомянутый четвертый курок. Здесь действительно лежал пистолет и сменная обойма к нему, про запас. На пятом курке лежало золото ломом, немного — килограммов пять, и драгоценные камни; золото и драгоценные камни, впрочем, были распределены по всем куркам, кроме оружейных. На шестом курке лежало тоже оружие, боевая снайперская винтовка с запасом патронов. На остальные курки вкупе с ценностями легли всякие вещи и вещицы, которые обременительно и боязно было хранить при себе.

Положив карту курков подальше от себя, Алексей Михайлович взял свежий лист и принялся ее старательно перечерчивать. Закавыка здесь была в четвертом курке, расположение которого изменилось два дня назад, часов в пять утра…

Четвертый курок Алексея Михайловича, как, впрочем, и все остальные его курки, залегал в ничейной земле, то есть в государственной, в чистом полюшке около дачного поселка. На этом курке лежал, как известно, пистолет и сменная обойма к нему; закопанное в землю оружие было бережно обернуто в промасленную ветошь и укрыто от влаги в непромокаемом пакете. Курок этот Алексей Михайлович заложил в проклятую ночь, когда пожаловала к нему нечистая силушка во всей своей бешеной красе. Той страшной ноченькой они с приятелем делили на даче деньги и, к несчастью для обоих, разошлись во мнениях. Точку в бурном споре поставили две пули, выпущенные в грудь одна за другой…

Концы-то Алексей Михайлович ловко схоронил в мутной воде, в пруду возле поселка, но вот нечистая с тех пор привязалась к нему намертво, даже профессор не помог. Вплоть до последнего времени четвертый курок был надежно прикрыт от Алексея Михайловича неведомой силой, восставшей из тьмы в известную ночь скорби. На стражу была поставлена прислужница темной силы — костлявая старуха с клюкой и перекошенным от злобы лицом, которая в известную ночь скорби уже накладывала на Алексея Михайловича свои или, может быть, чужие цепкие лапищи; засада ее находилась в кустах возле проезжей дороги, как раз против верстового столбика с загадочным числом 34. Несколько раз после скорбной ночи, еще до отъезда за границу, Алексей Михайлович в пьяном безумии пытался прорвать засаду, чтобы забрать пистолет, надобный уже для прочих дел, но длинны и коварны были проклятые длани, протянувшиеся из тьмы: даже когда крался он ползком по лесу, мохнатые лапы цепко хватали его за горло и за сердце, все крепче и крепче смыкая смертельную хватку, наводя черный туман перед глазами, тяжкие боли в груди и удушье. По счастью, всякий раз он удачливо спасался бегством: за незримой чертой, окружившей дачный поселок, старуха постепенно ослабляла свою мертвую хватку.

Третьего дня с утра Алексей Михайлович, ловко переодевшись простым грибником, выехал к дачному поселку на автобусе, рассчитывая, быть может, незамеченным проскочить мимо засады в людской толчее. Покачиваясь в автобусе среди людей, зажатый в самой середке людской, в гуще, Алексей Михайлович хотя и упивался собственной превеликой хитростью, все же украдкой поглядывал в сторонку, с подозрением изучая двух старушек, сидевших неподалеку. Нет, даже старушки казались ему теперь безопасными…

Жизнь ему спасла маленькая девочка с косичками, девочка пронзительно крикнула: «Ой, дедушке плохо! Дедушке плохо! Остановите скорей автобус!» Алексей Михайлович был бледнее самой смерти, он задыхался, ловил открытым ртом воздух, пальцы его крупно тряслись, ноги подгибались; его вывели из автобуса под руки и бережно усадили на травку. Человека три обмахивали его платочками, две подозрительные старушки заботливо протягивали ему лекарство от сердца, а какой-то старик, смерив старушек осуждающим взглядом, уверенно предложил таблетки «от давления». Алексей Михайлович, приходя постепенно в себя, отмахивался от помощи и с раздражением думал: «Послать, что ли, сволочей этих матом? Сбежались, сукины сыны, запричитали… И без них тошно!»

Только ночью, уже под утро, Алексей Михайлович наконец прорвал заслон. Подъехав на автомобиле к столбу, обозначенному как вредоносный тридцать четвертый, он с превеликим трудом выкорчевал его из земли. И пускай он измазался с ног до головы землей, в кровь сбил руки и даже шишку на лбу набил, зато теперь путь ему был открыт. Бесовский знак он привязал стоймя к переднему бамперу, отъехал для разгону назад и с закрытыми глазами проскочил засаду. Возвращался он мудро — задним ходом, держа бесовский знак прямо перед собой, по-прежнему на бампере. Таким вот ловким образом пистолет со сменной обоймой перекочевал на новое укромное место, но тоже на курок за номером четыре, расположенный теперь под лавочкой возле подъезда Алексея Михайловича. В пять часов утра Алексей Михайлович уже ползал на коленках в кустах за лавочкой и детским совочком, украденным у детей загодя, закапывал пистолет в землю…

III

— Иван Борисович?

«Да».

— Здравствуйте. Меня зовут Сергей Данилович. Николай Николаевич должен был передать вам от меня пакет…

«Да-да, читал. Здравствуйте».

— И что скажете?

«По-видимому, дело серьезное. Нужно лечить».

— Трудность, видите ли, в том, что врачей он именует «паскудами», а ходит к какому-то шарлатану «профессору», который тянет из него деньги. Они пьют французский коньяк, рассуждают о переселении душ, о какой-то «магической ответственности», об иных измерениях и тонких энергиях, но и только. Шарлатан этот прописывает ему мяту на спирту с незначительным добавлением брома, вероятно сам готовит. Это поможет?

«Бром — это хорошо, но боюсь, что мало. Едва ли поможет».

— И что же делать? Принудительно нельзя?

«Только через суд. Он же дебоширил в поликлинике. Вы были в милиции?»

— Да толку-то с этой милиции… Ну, он никого не ударил, ничего не сломал… Может быть, можно иначе направить его на лечение?

«Боюсь, что нет — пока он сам не захочет. Ведь он на людей не кидается, не так ли?»

— Не кидается — пока. Значит, ждать, пока он кого-нибудь не убьет?

«А что говорит шарлатан?»

— Я заплатил ему десять тысяч и бутылку коньяка, но ничего нового не услышал: «магическая ответственность» не позволяет ему лишиться ценного клиента.

«А родственники?»

— Родственники давно уже знать его не желают — даже слушать не хотят.

«К сожалению, Сергей Данилович, я ничем помочь не могу. Напишите заявление в милицию: может быть, у него найдут оружие».

— Да-да… Ну, что ж, благодарю вас. Извините, что побеспокоил. Всего хорошего.

«Будьте здоровы».

Положив трубку, Сергей Данилович посмотрел на лежащий перед ним на столе чистый лист бумаги.

— Найдут у него оружие — как же. Скорее меня за клевету осудят.

Раздался телефонный звонок, и Сергей Данилович быстро снял трубку.

— Да.

«Это Сереженька?»

— Слушай, Алексей Михайлович, зачем ты мне постоянно звонишь? Я тебе что, друг, приятель?

«Так ведь, Сереженька, вопросик-то наш…»

— Вопросик? Ты кого обмануть хочешь? Дом твой под снос идет — это правда, документы подлинные. Ну? Ты всех за дураков держишь?

«Сереженька! Это тебя Васька, сукин сын этот, в заблуждение ввел, а я честный!»

— Он просил тебе передать, что разговаривать с тобой будет только на очной ставке. Не звони ему больше. Еще раз позвонишь, он заявление напишет. Так и знай.

«А я при чем? Я законов не нарушаю».

— Ты негодяй, вот и все.

«Можно подумать, Васятка, мерзавец этот, законы соблюдает: сам он людей обмануть хотел, а на меня валит! Под меня копает, знаю я, Сереженька. И ты его остерегайся, не то…»

— До свидания.

«Сереженька! Миленький мой! Трубочку не вешай!»

— И что ты мне скажешь?

«Ты похмелиться не хочешь?»

— Я в отличие от тебя каждый день не пью.

«Ага, ясно. Значит, я тебя жду?»

— Чего? Да ты совсем с ума сошел?

«Почему это? Ничего я не сошел — я похмелиться хочу».

— Похмелиться?— Сергей Данилович подумал.— А знаешь, это можно. Я сейчас подъеду — только вот сначала вещицу одну найду. Нужна мне тут одна вещица…

«Это правильно. Вещиц и у меня полно всяких, я вещицы люблю. Значит, я тебя жду».

— Жди.

Положив трубку, Сергей Данилович подумал еще некоторое время, потом достал из кармана маленький прозрачный пакетик с белым порошком, поднес его к глазам и долго смотрел на него, изредка встряхивая.

— Зачем живет такой человек?— негромко сказал Сергей Данилович, глядя на порошок.— Не пора ли ему умереть от сердечного приступа, пока он кого-нибудь не убил?

Бережно уложив пакетик во внутренний карман пиджака, Сергей Данилович поднялся и пошел одеваться.

Алексей Михайлович открыл ему дверь в роскошном шелковом халате, уже пьяненький. В левой руке он держал мундштук с золотым узором, а в правой золотую зажигалку. Пропустив Сергея Даниловича в квартиру, он картинно повел рукой с мундштуком, прикурил и сообщил:

— Так, покурить решил… Люблю, Сереженька, вещицы всякие…— И он снова выставил мундштук напоказ.

— Ничего, красиво,— сказал Сергей Данилович и без приглашения пошел в кабинет Алексея Михайловича. 

В кабинете Сергею Даниловичу сразу же бросилась в глаза грубая полочка из досок, прибитая в углу над крупными старинными часами в рост человека. Полочка приколочена была к стене длинными гвоздями, но держалась, что называется, на соплях, а из дырок, оставленных гвоздями, на часы просыпалась кирпичная пыль и еще что-то черное. Грязь была небрежно стерта с часов мокрой тряпкой, оставившей грязные разводы. На полу вокруг тоже виднелись грязные разводы. На полочке же стояла небольшая икона без оклада, лик Божий, и толстая свеча, горящая слабым пламенем и сильно чадящая.

— Потолок прокоптит,— сказал Сергей Данилович, оглядев дело рук Алексея Михайловича.

— Да и пусть, Сереженька, мне потолка не жалко. Зато теперь я при… так сказать… меня голыми руками… в общем, ясно, божественное. Вчера освятил сей лик, вырванный из грязных богомерзких лап. Спекулянты.

— А грязь-то развел…

— Да это что!— Алексей Михайлович махнул рукой.— Маруська, подлюка, придет — пусть убирает, а то совсем распустилась, зараза ленивая, пока я за границей ездил.

— Маруська?

— Да, есть тут одна тунеядка… пол моет.

Сергей Данилович сел на диван, перед которым стоял небольшой столик с коньяком, рюмками и дольками лимона на блюдечке.

— Ах, Сереженька,— вздохнул Алексей Михайлович, садясь на стул напротив,— благодать-то какая! Хорошо! Вот так встанешь с утречка, похмелишься и подумаешь: батюшки мои! Как жизнь легка и привольна.  

— О жизни, значит, думаешь?

— А то, брат! Я, бывало, целыми днями сижу, ночи не сплю, только и думаю, вопросы решаю… Так, бывало, засидишься, что и самому тошно станет.

— А о смерти ты не думаешь?

— О смерти?— Алексей Михайлович почесал в затылке.— Нет, не бывает. Я теперь, Сереженька, больше о спасении души думаю, о божественном. Видишь, иконку купил — не пустяк какой-нибудь… Деньжищи какие угрохал, чуть не раздели спекулянты.

— А не думал ли ты, Алексей Михайлович, вот если завтра умрешь — что после тебя на свете останется?

—  Ну, чего же останется?— Алексей Михайлович хватанул коньяку.— На курках много добра всякого останется. Повезет же какой-то гадине, если найдет случайно лет через сто, ага… Так оно и бывает: один спрячет в землю-матушку, а потом находят лет через сто всякие сукины сыны, археологи. Но я не жалею: все ведь не пропьешь, даже если захочешь. А куда еще девать-то? Сейчас, что ли, подарить тунеядцам?

— Купил бы что-нибудь.

— А чего покупать-то? Года два назад машину купил новую — чуть не раздели спекулянты. Нет, ты подумай, за какую-то железяку деньжищи дерут! А скидочки стариковской не допросишься! Нет уж, я лучше пешочком пройдусь, оно и для здоровья полезнее. А что еще покупать? Дворцы, что ли? Тоже не надо. Я и тут-то, в трех комнатах, скучаю, в одной живу. Думал одно время съехать в одну комнату, да лень было — сукины сыны всякие набегут, утащат еще чего-нибудь по дороге, у меня добра много.

— А зачем же тогда жульничал всю жизнь? Зачем воровал, по копейке под себя тянул, складывал на курки, от следствия бегал, трясся от страха? Зачем все это? Чтобы через сто лет археологи нашли? Зачем?

— Так это, Сереженька… Ты чего-то странное… Не пойму я.

— Ты понимаешь, зачем ты жил? С какой целью?

— То есть как это — зачем?— Алексей Михайлович огляделся по сторонам.— Жить хорошо было… это самое… да и сейчас… А тогда, смолоду, сначала думал, детишкам достанется, дом построю на берегу со ставнями… Но видишь, как получилось: разбежались детишки от батьки, да еще и обхаяли на прощанье, мол вор ты, батька, мерзавец и сукин сын. А мне что? Я их самих, сукиных сынов, наследства лишил! Еще попляшут у меня! Негодяи! Старшему так и сказал: прибежишь еще, мерзавец, на коленках к батьке приползешь, умолять станешь!

— Ну, ладно, ладно. Чего расшумелся?

— Да это я так, Сереженька,— Алексей Михайлович глупо хихикнул,— жаль.

— Вот видишь, жаль. А если бы по-другому прожить?

— Это как же? В тунеядцах, что ли?

— Да хоть бы и в тунеядцах.

— Поди! Дураков нету.

— Хорошо. Представь, что вот сейчас, через полчаса, тебе умирать. Что бы ты сказал людям на прощанье?

— Почему это через полчаса?— Алексей Михайлович опасливо огляделся.— Я через полчаса не хочу.

—  Да представить ты можешь? Просто представить!

— А, представить,— Алексей Михайлович расслабился,— представить, конечно, могу.

— Вот и представь. Что бы ты сказал?

— Что ж сказать?— Алексей Михайлович покосился на икону.— Это самое… вот, значит, дело какое…

— Ну, ты подумай пока,— Сергей Данилович встал,— а я в туалет схожу.

— Ага, Сереженька,— Алексей Михайлович улыбнулся,— в туалет иди, у меня туалеты отменные: хоть три дня просидеть можно.

— А ты подумай,— веско сказал Сергей Данилович и вышел из кабинета.

Пройдя по коридору, он остановился в нескольких шагах от входной двери, вынул из кармана пакетик с белым порошком и снова поднес его к глазам. Некоторое время он пристально смотрел на белый порошок, потом медленно и осторожно спрятал пакетик, но уже не во внутренний карман, а в боковой. И вдруг в дверь позвонили.

— Сереженька!— завопил из кабинета Алексей Михайлович.— Ты там заодно дверку открой! А то мне бегать!..

Сергей Данилович открыл дверь. Не успел он ничего сообразить, как в квартиру ворвался полненький коротышка в костюме и без галстука. Пиджак просто трещал на толстяке по швам, а лысина лоснилась — во и все, что успел разглядеть Сергей Данилович, прежде чем коротышка схватил его за грудки и завопил в лицо:

— Где этот сукин сын?!

Ошеломленный Сергей Данилович перевел взгляд на кабинет. Коротышка отпустил его и бросился в кабинет. С разгону он ворвался в комнату, и тотчас же оттуда донесся испуганный вопль Алексея Михайловича:

— Семенушка! Ты мой лучший друг!

И тотчас с шумом упал стул.

— Я тебе покажу сердечный приступ! Я тебя вылечу, негодяй! Где мой мундштук и зажигалка!

— Семенушка!— заголосил Алексей Михайлович.— Все в целости и сохранности! Все возьми! Ты мой лучший друг!

Сергей Данилович поспешил в кабинет. Когда он вошел, лучший друг Алексея Михайловича уже сидел на диване и прикуривал через свой мундштук от своей зажигалки, а Алексей Михайлович стоял возле часов, пока еще не решаясь приблизиться к своему лучшему другу. Семен был приблизительно одного возраста с Алексеем Михайловичем — невысокий, лысый, полный, с открытым и даже приятным лицом.

— Простите,— кивнул он Сергею Даниловичу,— я несколько погорячился.

— Ничего страшного, бывает хуже.

— Семен Васильевич,— представился Семен.

Сергей Данилович представился в ответ, Семен Васильевич поднялся, и они пожали друг другу руки. Алексей Михайлович, несколько взъерошенный и наблюдавший за знакомством с опаской, отважился подойти ближе.

— Семенушка,— ласково сказал он, опасаясь приближаться совсем,— хочешь коньячку? У меня вот — какой ты любишь.

— Закуску тащи, мерзавец!

— Иду, Семенушка, иду,— Алексей Михайлович бросился к дверям,— сейчас все будет.

Когда Алексей Михайлович испуганной мышкой шмыгнул в коридор, Сергей Данилович прошелся по комнате, поднял стул и присел к столику, оказавшись напротив Семена Васильевича, глаза в глаза. Семен Васильевич молча наблюдал за ним, будто оценивая.

— И после этого вы собираетесь с ним пить?— Сергей Васильевич показал на мундштук.— Он ведь хотел вас обворовать.

— Ну и что?— усмехнулся Семен Васильевич.— Говорят, это у него с детства. Теперь уж не перевоспитаешь.

— Странный у вас образ действий. Пить с вором и мерзавцем? Вы считаете это нормальным?

— Вы максималист, молодой человек. Извольте, я объясню вам свои взгляды. Подумайте, за что можно уважать человека? За что уважать простого, среднего человека, серого? Чего в нем хорошего, если подумать? А я вам скажу: человека обычно уважают за искренность — только за искренность, за открытую душу. Этот старый сукин сын,— Семен Васильевич кивнул на дверь,— все и всегда делает искренне, от души. Да, я согласен с вами, он бы и папу с мамой за деньги продал, в могилу бы уложил, но потом шел бы за гробом и плакал горькими слезами — заметьте, искренне бы плакал. Это, дорогой Сергей Данилович, потрясающая искренность, высшая: искренне предать и искренне раскаяться — на это способны немногие. Обычно искренним бывает что-нибудь одно — или предательство, или раскаяние. Согласитесь, предают обычно без ненависти, а каются без грусти — всё только от любви к себе. Кстати, вы сами-то никогда не находили своеобразного очарования в этом старом мерзавце?

— Вы циник?

—  Я реалист.

— А если он вас продаст, в могилу уложит?

— Личные чувства, мне кажется, не могут служить возражением против общих взглядов, принципиальных. А предательство, заметьте, и строится на непринципиальности. Что потрясает в предательстве? Неискренность, молодой человек, только неискренность. Предательство по существу своему — это просто неискренность, поступок вне ожидаемых рамок. А наш старый дурак? Неужели его предательство вы сочтете неискренним, вне ожиданий? Нет, правда? Да, но тогда это будет уже не предательство, а какое-то… скажем, явление природы. Нельзя ведь злиться на дождь, потому что он вымочил вас? Чего же еще и ждать от дождя? Понимаете?

— Понимаю. Но человек ведь не явление природы.

— Да? Вы уже забыли, чему вас учили в школе? Человек произошел от обезьяны, внушали нам, но в таком случае разве он не явление природы? Всего лишь ученая обезьяна, не так ли? Подумайте, ведь очень мало в мире людей, которые органически не способны на предательство из корысти. И представьте себе, что предаст вас не этот старый негодяй, а человек чистый и честный с виду, то есть умеющий себя держать в обществе. Это ли не удар судьбы? Подумайте, ведь все люди одинаковы, почти все, просто один умеет притворяться, держать себя в обществе, а другой — нет. Так не лучше ли пить с вором и мерзавцем, но искренним вором и мерзавцем, который никогда не совершит поступка неискреннего, вне ожидаемых рамок?

— Вы, наверно, очень несчастный человек. У вас нет друзей?

— У меня есть друзья, но общением с Алехой я наслаждаюсь искренне, даже больше иной раз, чем с друзьями.

— Позвольте. Вы думающий человек, рассудительный, а он ведь глуп, чудовищно глуп. Неужели вам приятно общаться с дураком?

— Приятно — чувствуешь себя гением,— улыбнулся Семен Васильевич.— Кроме того, в наши дни этакий вор, мерзавец и сукин сын является признанным идеалом общества. А стоит ли идти против общества?

— Я вас не понимаю. Почему вы решили, что он является идеалом?

— Разве идеалом не являются деньги? И чем больше у человека денег, тем он значительнее в социуме, не так ли? А у Алехи только в земле столько закопано, что вам, например, и не снилось; есть у него и другие вложения, тоже значительные.

— Значит, вы думаете, что ценность человека определяется деньгами?

— Это не я думаю. Большинство так думает. Большинство людей находится, как ни странно, на уровне Алехи. О чем мечтает средний человек, серый? О миллионах он мечтает, о больших деньгах. Но на кой черт ему деньги? Что он на них купит? Если сбудется его мечта, то он окажется в положении Алехи, у которого куча денег, совершенно ему не нужных. Денег у него гораздо больше, чем он сможет потратить за всю оставшуюся жизнь. Зачем же тогда мечтать о деньгах? К чему вся эта суета сует? Чтобы превратиться в ученую обезьяну, трясущуюся над бесполезными миллионами?

— Вы не пробовали рассказать это Алексею Михайловичу?

— Пробовал. Он является воплощенной мечтой среднего человека, недостижимым идеалом, и он этим гордится. «Тунеядцы», как называет он всех людей, которые беднее его, должны завидовать ему. Это глубочайшее его убеждение, поколебать которое я не в силах. Впрочем, плохо ли это? Разве же не приятно общаться с высшим человеком?

— Ай, приятно!— радостно завопил из коридора Алексей Михайлович.— Ай, иду с коньячком и закусочкой! Ай, напьемся сейчас!

— Вот видите,— усмехнулся Семен Васильевич,— радуется, как ребенок. Открыт и чист.

— Да, открыт и чист… и страшен.

— Отвлекитесь. Выпейте коньячку, это полезно.

— Ай, выпьем, Семенушка,— сказал Алексей Михайлович, появляясь в дверях с маленьким столиком на колесиках.— Ай, пришел я… Видишь, закуску сам делаю, все больше консервы. А все Маруська, паскуда! Говорю ей, готовь мне обед, стервозница, гадюка ты подколодная! А она: деньги плати, сукин сын, мерзавец! Ага, плати! Напасешься на вас денег, на тунеядцев. Цены такие ломят, что скоро без штанов останусь!

Говоря так, Алексей Михайлович расставил закуску и бутылки по столу и уселся в уголок дивана. Он был уже прилично пьян — видимо, на кухне не только закуску готовил.

— Видите,— Семен Васильевич пристально посмотрел Сергею Даниловичу в глаза,— каков теперь герой нашего времени? Господин Лермонтов удавился бы от тоски.

— А ну его к чертям собачьим, господина! Чего всяких сукиных сынов поминать, когда коньячок на столе!

И Алексей Михайлович заботливо, с любовью налил всем коньячку под завязочку. Тут вдруг зазвонил телефон.

— Ага?— сказал Алексей Михайлович, сняв трубку.— Батюшки мои! Степан Степанович! Вот радость-то какая! А мы тут сидим… только что вас добрым словом поминали!— Алексей Михайлович помолчал, слушая ответ.— Ага, здесь. Любезно передаю трубочку.

И он отдал трубку Семену Васильевичу.

— Да,— сказал Семен Васильевич в трубку и потом долго молчал, слушая Степана Степановича.— Да ты как маленький ребенок! Не дали ему! Нагрубили! Стукнул бы кулаком по столу да сказал: «Ты с кем разговариваешь, мерзавец! Я тебя, сукина сына, научу, как с приличными людьми беседы вести!» Все, отвали! Сейчас сам буду.

И Семен Васильевич резко повесил трубку.

— Чего, Семенушка, этому негодяю надо?

— Так, дела…— Семен Васильевич встал.— Ладно, пойду.— Он протянул руку Сергею Даниловичу.— Рад был с вами познакомиться.

Сергей Данилович тоже встал, и они пожали друг другу руки.

— Прощай, Семенушка, не поминай лихом.

— Счастливо,— Семен Васильевич кивнул Алексею Михайловичу и быстро вышел.

— Семенушка!— завопил Алексей Михайлович.— Ты там дверку хорошо прихлопни, чтобы бандюки всякие не поналезли!

— Захлопну!— крикнул Семен Васильевич из коридора, и почти тотчас же хлопнула входная дверь.

Алексей Михайлович удовлетворенно кивнул и набросился на закуску. Он жевал и чавкал, набивая в рот ложку за ложкой почти без перерыва.

— Так что?— сказал Сергей Данилович, глотнув коньяку.— Надумал?

— Чего это?— с набитым ртом ответил Алексей Михайлович.

— Ну, что бы ты сказал на прощанье людям, если бы вот сейчас, через полчаса, тебе умирать?

— А я умирать не собираюсь.

— А ты представь, попробуй.

— Ну, что же,— Алексей Михайлович отложил ложку,— представить можно.

Он не спеша дожевал, налил себе коньяку и встал с рюмкой.

— Значит, если бы на прощанье, я сказал бы им так. Что, взяли, сукины сыны?! Чтоб вам всем провалиться! Алеха семерых прокуроров пережил! Ага, тунеядцы! Завидуйте! Вам бы каждому, как Алехе, пожить! Все мне завидуйте, сукины сыны! Я богатый! Богатый!

Он подмигнул Сергею Даниловичу и опрокинул в рот рюмку.

— Только и всего?— спросил Сергей Данилович.

— А чего еще? Так бы и сказал. Я, ты знаешь, человек старой формации… это… не из-за кулис… Прямолинейный.

— Слушай,— Сергей Данилович оглядел стол,— у тебя икра есть?

— Икра?— Алексей Михайлович поколебался.— Да, есть маленько — всего две банки трехлитровых. А ты икорки хочешь?

— Да, принеси.

— Какой тебе, красной или черной?

— Обе неси.

— Ага, Сереженька, иду.

Алексей Михайлович вышел из комнаты. Проводив его напряженным взглядом, Сергей Данилович тяжело вздохнул. Из книжного шкафа, где Алексей Михайлович держал посуду, он достал два стакана, убрал рюмки, высыпал в один стакан порошок, налил до краев коньяку и тщательно размешал. Потом он наполнил свой стакан, закурил и стал дожидаться старика, очень часто стряхивая пепел с сигареты.

Вернулся Алексей Михайлович с двумя трехлитровыми банками, одна с красной икрой, вторая с черной.

— Вот, Сереженька,— он бухнул на стол обе банки,— кушай себе на здоровье. Мне для товарища ничего не жалко.

— Давай выпьем сначала,— сказа Сергей Данилович, поднимая свой стакан.

— Ага, стаканчики!— обрадовался Алексей Михайлович.— Это верно, а то цедить по капле, как бабы.

— Давай.

— Ага.— Алексей Михайлович медленно, очень медленно, как показалось Сергею Даниловичу, поднял свой стакан и столь же медленно выпил его до дна.— Ух! Из стаканчиков-то насколько вкуснее! Прямо другой напиток.

— Да…— Сергей Данилович начал было пить, но поперхнулся, закашлялся и поставил стакан на стол.

— Ну, Сереженька,— разочаровался Алексей Михайлович,— кто же так пьет? Это потому, что к стаканчикам привычку иметь надо. Это, помню, однажды Семенка, сукин сын этот…

— Ты знаешь, Алексей Михайлович,— перебил Сергей Данилович,— я пойду. Я должен идти… Мне что-то плохо.

— Выпей, и будет хорошо,— уверенно сказал Алексей Михайлович.— Я всегда так делаю.

— Нет, я пойду. Дела у меня… Надо.

— А-а, если дела… А я думал, напьемся.

— В другой раз.— Сергей Данилович шагнул к двери.— Ну, это… значит…

— А может, водочки выпьем, Сереженька?

— Водочки? Почему водочки?

— Да так, для разнообразия.

— Нет, нельзя… Я не могу.— Сергей Данилович вытер пот со лба.— Ждут меня… Ладно, прощай.

И он быстро вышел из кабинета.

— Сереженька!— закричал вслед Алексей Михайлович.— Дверкой крепче хлопни! А то подлюк всяких развелось! Того и гляди!..

Ничего не ответив, Сергей Данилович добежал до двери, открыл ее, решительно шагнул за порог и с силой захлопнул за собой дверь.

IV

Когда Сергей Данилович ушел, Алексей Михайлович выпил еще стаканчик коньячку, допил остатки за товарищем, чтобы не пропало драгоценное добро. Позевывая, он лениво отпихнул ногой столик от дивана и с облегченным вздохом лег. Под голову он бросил подушку, руки заложил за голову и блаженно протянул ноги, наслаждаясь шумом и кружением в голове.

— Оно, если так разобраться,— задумчиво сказал он,— может, и ничего… поживем теперь. У-у, сукины сыны!

Часы медленно и лениво пробили двенадцать; звук замирал на каждом ударе и приятно отдавал Алексею Ивановичу в уши. Под плавный бой часов Алексей Михайлович вдруг вспомнил, как много лет назад они с Егоркой, паскудником этим, ворюгой поганым, царствие ему небесное, решали вопросы в одном маленьком домике на берегу моря, где-то в Прибалтике. Домик виделся ему хорошо, но страну он вспомнить никак не мог… Часы пробили двенадцатый раз.

— Адмиральский час пробил,— тихо сказал голос со стороны,— пора водку пить.

— Ага,— машинально откликнулся Алексей Михайлович,— возьми там, в шкафу.

Ответа не последовало, настала гнетущая тишина.

— Что?— Алексей Михайлович, опомнившись, подскочил.

В середине комнаты на стуле, положив руки на колени, сидел Егорка, покойный сукин сын. Алексей Михайлович, глядя на него с ужасом и покрываясь холодным потом, провел перед лицом дрожащей рукой, чтобы отогнать видение, но видение не пропало — напротив, забросило ногу на ногу, прикурило сигаретку и задумчиво сказало Алексею Михайловичу:

— Ну, здорово, что ли, Алеха?

— А-а-а,— сказал Алексей Михайлович,— да.

— Что — да?— улыбнулся Егорка.

— Да так…— Алексей Михайлович, затаив дыхание, с опаской огляделся: нет ли кого еще?

— Зашел вот навестить,— сказал Егорка,— по пути мне.

— Очень приятно,— слабо пробормотал Алексей Михайлович, не отводя глаз от бывшего товарища,— безумно рад.

— И я рад, Алеша. Давно мы с тобой не виделись — с той самой ночи.

Алексей Михайлович приложил ладонь к сердцу и задышал чаще.

— Я, знаешь, Алеша, с тех пор все думаю, думаю,— доверительно продолжал Егорка,— покоя мне нет. Ты не поверишь, как тяжело думать о жизни…

— Может, коньячку?— опасливо предложил Алексей Михайлович.

— Давай, наливай.

Алексей Михайлович от удивления выпучил глаза: где же это видано, чтобы привидения коньяк лакали?

— Чего смотришь?— улыбнулся Егорка.

— Да это я так… насчет этого…— Алексей Михайлович с притворной беспечностью улыбнулся.— В стакан, что ли? Или из рюмки выпьешь?

— В стакан лей.

Трясущейся рукой Алексей Михайлович налил полный стакан коньяку и бережно поставил его на край столика, поближе к Егорке. Тот встал, шагнул к столику, легко подхватил стакан и медленно выпил до дна. Алексей Михайлович чуть сознание не потерял, затрясся от страха и забился в угол дивана. Крупно дрожащей рукой он отирал с лица пот, а другую руку по-прежнему держал возле сердца, готового уже выскочить из груди.

— Ничего коньячок,— Егорка поставил пустой стакан на столик и снова сел на стул,— хорошо идет. Сколько платил за бутылку?

— Да шут его знает,— дрожащим голосом ответил Алексей Михайлович.— Со складов брали, не я платил… А я под шумок коробок десять в машину к Мишаньке и бросил. А чего им? У них там тысячи…

— Украл?— Егорка расплылся в милой улыбке.— Нет, Алеха, тебя только могила исправит. Я понимаю, если бы по-крупному… Какой же ты мелочный, Алеша. По карманам в трамваях еще не шаришь?

Дружеская улыбка немного ободрила Алексея Михайловича, и он шутливо ответил:

— А чего там у тунеядцев вынешь?

Впрочем, голос его предательски дрогнул на последнем слове.

— Вот как?— Егорка рассмеялся.— Верно, в трамвае много не возьмешь.

И он пристально посмотрел на Алексея Михайловича.

— Чего ты?— От страха Алексей Михайлович сжался в углу дивана.— Чего тебе здесь?

— Да понимаешь, повестку получил.

— В прокуратуру?!— Подавшись вперед, Алексей Михайлович приоткрыл рот и выпучил глаза.

— Нет, в суд уже,— усмехнулся Егорка.— Вот и прибыл.

— Чего?— Алексей Михайлович опасливо огляделся.— Какой тебе здесь суд? Какая еще повестка? Кто же тебе послал, когда ты уже?..

— Я послал,— тяжело перебил знакомый голос.— Подумалось мне, что тебе полезно будет поговорить напоследок со старым товарищем. Только вот, смотрю я, разговаривать-то вам не о чем.

Алексей Михайлович затрясся от страха, забросил ноги на диван, подтянул их к груди и дрожащими руками попытался прикрыться от возможного нападения, постанывая беспомощно и жалко. Руки его ходили ходуном, одновременно он пытался и уши зажать, и глаза прикрыть, и ноги уберечь, и затылок — особенно затылок, потому что старуха с клюкой всегда нападала сзади, хоть бы даже из-за стены.

— Трясись, трясись,— безразлично сказал голос.— Самое страшное впереди.

Алексей Михайлович дико закричал, опустив голову к коленям и прикрывая ее руками. Когда крик его иссяк, превратился в жалобный и слабый щенячий писк, Егорка мягко сказал:

— Напрасно ты, Алеша… От этого все равно не уйдешь.

Подняв голову, Алексей Михайлович полными слез глазами посмотрел на бывшего друга. По-прежнему чуть подрагивая, дергаясь всем телом и прижимая к груди трясущиеся руки, Алексей Михайлович слабо простонал:

— Я не хочу… Простите меня…

— За что?— резко спросил голос.

— За все, за все,— забормотал Алексей Михайлович, озираясь,— простите за все… Отпустите меня  — в милицию! В деревню уеду — корову доить, полы мыть сам буду… Сам сдамся! Простите! Простите! Пусть лучше расстреляют!

— Теперь не расстреливают,— безразлично сказал голос.

— А-а-а!— бешено закричал Алексей Михайлович.— Помогите! На помощь! Люди! Убивают! Убивают меня! Спасите!

— Старуха!— хрипло выкрикнул голос.— Старуха с клюкой!

— Не надо!— завизжал Алексей Михайлович, прикрывая затылок.— Только не старуха! Я буду молчать! Не надо! Я больше не буду!

Несколько напряженных мгновений прошло в полной тишине, потом Егорка угрюмо сказал:

— А будет тебе, Алеша, сейчас самый страшный суд, самый страшный, какой только существует на свете. И никто тебе не поможет — поздно, Алеша, слишком поздно.

— Я не хочу-у-у,— заплакал Алексей Михайлович,— не надо…

Егорка вздохнул.

— Я не хочу… Я откуплюсь, все возьмите!— зарыдал Алексей Михайлович.— У меня добра много скоплено! Все отдам! Только пощадите! Спасите душу! Только душу мне спасите! Избавьте от вечных мук!

— Вечного, человек,— тяжело сказал голос,— в мире нет ничего — ни мучений, ни счастья, ни жизни. Все кончается однажды.

— Егорушка!— Алексей Михайлович с плачем рухнул на колени, протянув к товарищу дрожащие руки.— Прости меня, Егорушка! Я не хотел тебя убивать!

— А чего же ты хотел, Алеша?— тихо сказал Егорка.

— Я хотел,— проплакал Алексей Михайлович,— хотел, чтобы… чтобы все мы были счастливы… и у нас было много денег… чтобы мы жили рядом, друзья, а вечером играли бы в домино за столиком во дворе… или в дурачка… и все бы у нас было хорошо.

— В дурачка?— улыбнулся Егорка.

— Да,— Алексей Михайлович закивал головой,— или в домино.

— Зачем же стрелял тогда?— тяжко сказал голос.

— А-а-а,— жалобно заплакал Алексей Михайлович, протягивая руки к Егорке.— Я не хотел! Прости меня, Егорушка! Простите меня! Я больше не буду! Я не нарочно…

— Простят тебя другие,— безразлично сказал голос,— нам не дано прощать.

— Кто?— Алексей Михайлович затрясся, озираясь по сторонам.

— Другие,— глухо повторил голос.

— Позже узнаешь, Алеша,— тихо добавил Егорка.

— Я не хочу!— заголосил Алексей Михайлович, по-прежнему озираясь по сторонам.— Лучше душу возьмите! Продамся… Возьмите!

— Душу ты давно уже заложил,— сказал Егорка,— всю, без остатка, и торговать тебе больше нечем. Уплачено тебе было сполна и вперед. Теперь, стало быть, твой черед расплачиваться.

Егорка удобнее устроился на стуле и снова закурил. Алексей Михайлович опасливо втянул носом воздух: пахнет ли дымом сигаретным? Увы, дымом пахло.

— Обман,— пробормотал Алексей Михайлович, подползая на коленках к столику, поближе к коньяку.— Все обман! Нету вас здесь! Покойники говорить не могут!— Он схватил бутылку и хлебнул из горлышка.— Конечно, обман,— уверенно подтвердил он, кося глазами в сторону Егорки,— самый настоящий обман.

— Оглянись,— безразлично посоветовал голос.

Алексей Михайлович быстро оглянулся и тотчас же обмер: в дверях стояла проклятая старуха с клюкой. Мрачная, седая и страшная, она пристально смотрела на Алексея Михайловича и зловеще улыбалась, предвкушая, должно быть, забаву…

Увидев старуху, Алексей Михайлович завизжал от ужаса и быстро прикрыл глаза ладонями. Бутылка выпала из его руки, покатилась по полу, и драгоценный коньяк полился прямо на драгоценный персидский ковер.

— Открой глаза!— крикнул голос.

Алексей Михайлович только заскулил, отрицательно мотая головой.

— Открой глаза!— громче и со злобой снова крикнул голос.

Не помня себя от страха, Алексей Михайлович отнял от глаз ладони…

Пропала куда-то и старуха с клюкой, и убитый дружок Егорка, и комната, и даже коньяк, а очутился Алексей Михайлович в каком-то кабинете, просторном и светлом служебном кабинете. В единый миг успел он уловить взглядом огромный письменный стол, крытый зеленым сукном, чей-то портрет на стене над столом, настольную лампу на мощной подставке, красивый чернильный прибор на столе и несколько пухлых папок. От окна в глубине кабинета развевалась по ветру легкая белая занавеска, и во всю мощь веселой песней гремело радио. Так и остался Алексей Михайлович, как был в своей комнате, на коленях, заплаканный, испуганный и жалкий. За столом, прямо напротив Алексея Михайловича, стоял взъерошенный, гневный, с горящими глазами человек в распахнутом пиджаке; на напряженном его лице блестели крупные капли пота, и волосы его развевал ветер, сквозняк от окна. Человек за столом дрожал от ярости, трясся, аж крупные щеки подрагивали; в гневе он простер вперед руку, пальцем указывая на Алексея Михайловича. И несчастный Алексей Михайлович вдруг снова визгливо зарыдал, протягивая к человеку руки с мятыми листами бумаги, которые возникли невесть откуда. В тот же единственный миг человек за столом тряхнул указательным пальцем, по лицу его пробежала быстрая тень ненависти, и он хрипло выкрикнул, перекрыв и рыдания Алексея Михайловича, и оглушительную песню по радио:

— Алеша, тебя посадят!

— Не…— проплакал Алексей Михайлович,— не посадят…

Но тотчас пропал и гневный человек, и кабинет, перед глазами мелькнула хохочущая от счастья старуха с клюкой, и очутился Алексей Михайлович на берегу широкой речки — берега зеленые да воды быстрые… Рядом с ним оказалась и супруга его, Елена Ивановна, а вдалеке, на зеленой лужайке, играл с мячиком их маленький сынок Петя. Алексей Михайлович смеялся от счастья, показывал рукой на лужайку, где играл Петя, и взволнованно рассказывал Елене Ивановне, какой прекрасный дом со ставнями построят они здесь, на берегу, как счастливы и веселы будут они в этом доме, как счастливы вместе с ними будут их дети, которые еще родятся у них. Старшего, Петеньку, они обязательно будут учить музыке, чтобы вырос образованным и культурным, а там и для младших дело по сердцу найдется: пусть детишки растут умными и счастливыми. Елена Ивановна задумчиво улыбалась, часто поправляла платок на плечах и ласково смотрела на Алексея Михайловича, тоже представляя себе близкое счастье…

И вдруг, откуда ни возьмись, поднялся на берегу дом со ставнями, которого никогда не было. Алексей Михайлович с Еленой Ивановной оказались на летней террасе, за столиком на плетеных из ивовых прутьев креслах. Сосредоточенный Алексей Михайлович просматривал газеты, а Елена Ивановна просто смотрела не него, ласково и задумчиво. На зеленой лужайке перед домом играли их маленькие внучата, мальчик и девочка, сынок подросшего Пети и дочка Петиной сестры, Оленьки. Внуки бросали мячик, бегали за ним, много смеялись и кричали:

— Дедушка! Бабушка! Смотрите, мячик!

— Не убегайте далеко!— обеспокоенно крикнула в ответ Елена Ивановна.

Дети засмеялись, и девочка крикнула:

— Дедушка, а ты купишь нам велосипед кататься?

— Конечно,— важно и громко ответил Алексей Михайлович.— Сегодня суббота, завтра будет воскресенье, а послезавтра мы вместе поедем в магазин и выберем лучший велосипед. Вот как, Машенька!

— Самый лучший?

— Конечно!— весело крикнул Алексей Михайлович.— Самый-самый лучший!

Дети засмеялись и побежали за мячиком.

— Н-да,— задумчиво сказал Алексей Михайлович, отложив газеты.— Так что, Лена, у нас сегодня на обед?

— Ну, как же, Леша!— Елена Ивановна улыбнулась.— А грибы-то с утра собирали…

— А-а! Грибы!— Алексей Михайлович засмеялся.— Конечно! А я-то уже и забыл… А в прошлый раз, помнишь, грибочков насолили? На всю зиму хватило, да еще и с гостями.

— Да мы, Леша, и в этот раз засолим много,— улыбнулась Елена Ивановна,— тоже наберем немало — всей-то семьей.

— Да,— улыбнулся Алексей Михайлович,— да… А помнишь, Машенька какой замечательный гриб нашла?

— Что ты, Леша!— Елена Ивановна, махнув рукой, засмеялась, и Алексей Михайлович тоже весело засмеялся.

Тут вдруг на террасу вышел Петя, вернее уже Петр Алексеевич.

 — Вот, папа,— он протянул Алексею Михайловичу телефонную трубку,— опять тебя.

— Да что же это такое,— прошептала Елена Ивановна,— отдохнуть не дадут даже в субботу.

Петр Алексеевич присел на стул в сторонке.

— Да!— громко сказал Алексей Михайлович в трубку, потом долго слушал и ответил:— Понятно… Да понятно, Егор, понятно. Ты вот что… Я думаю, нянчиться с этими жуликами мы больше не будем — передавай материалы прямо в прокуратуру.— Егор что-то быстро сказал в ответ.— Как?— Алексей Михайлович нахмурился.— А вот мы увидим — увидим, Егор, увидим, у кого там куплено, у этих негодяев или у закона! Все! Вот так! Направляй бумаги срочно в прокуратуру, и провалиться мне сквозь землю, если до суда это дело не дойдет!— Он выслушал ответ и уже мягко сказал:— Ну, ладно, жду тебя к ужину.— Он быстро глянул на Елену Ивановну, которая кивнула головой.— Вот и Лена привет тебе передает… Ладно, и ей передам!— Алексей Михайлович засмеялся.— Ну, всего хорошего! До вечера.

Вздохнув с облегчением, он отдал трубку Петру Алексеевичу.

— Что-нибудь серьезное, папа?— с беспокойством спросил Петр Алексеевич.

— Да нет,— Алексей Михайлович махнул рукой,— чепуха. Давайте-ка лучше обедать! Обедать, друзья мои, обедать, а то я что-то проголодался…

И вдруг терраса поплыла перед взглядом Алексея Михайловича, потускнели яркие краски дня, померк свет, и где-то в стороне снова промелькнул черный плащ старухи с клюкой. Опомнился Алексей Михайлович уже в длинном и темном коридоре: бледные коричневые стены, выкрашенные метра на полтора от пола, выше побелка, под ногами облезлый, но очень чистый дощатый пол, тоже выкрашенный коричневой краской, но темнее, а по сторонам через равные промежутки, метра через два, мощные широкие двери, тоже коричневые, обитые листовым железом и с накладными замками. Окружали Алексея Михайловича какие-то незнакомые люди, человек, может быть, шесть или восемь, некоторые в военной форме. Все медленно шли по коридору — молча, целеустремленно и напряженно. По страшному, щемящему чувству безысходности, по тихому ужасу, охватившему его, догадался Алексей Михайлович, куда они идут, а вернее, куда его ведут. Он хотел было закричать, вырваться, убежать, умолять этих людей на коленях, плакать, биться в истерике, но тут вдруг почувствовал, что все это бесполезно, ничего ему уже не поможет: всё позади, всё… Слезы, горькие слезы навернулись ему на глаза, он всхлипнул, и ноги его стали ватными. Уже в полуобмороке, когда перед глазами поплыл густой белый туман да пляшущие разноцветные пятна, он вдруг рванулся вдаль, протянул вперед руки и полетел по воздуху…

Пропал из глаз коридор, пропали незнакомые люди, и Алексей Михайлович вновь очутился на знакомой террасе. На глазах его были слезы, а в руках, еще протянутых вперед, он держал мятые листы бумаги, документы. Тоска, страшная эта безысходность, которую испытал он в коридоре, окруженный незнакомыми людьми, никуда не пропала, а напротив, стала острее, сильнее. Бессмысленно перебирая в пальцах бумаги, Алексей Михайлович со слезами на глазах следил за внуками, которые катались на лужайке на новеньком велосипеде.

— Бабушка! Бабушка!— закричал вдруг мальчик.— Смотри, какой нам дедушка велосипед купил!

Что-то встрепенулось и разорвалось в груди у Алексея Михайловича. Он зарыдал, потрясая руками, сминая бумаги и разрывая их в клочья. Вздрагивая от рыданий, он вдруг на мгновение перестал плакать, дико посмотрел на клочья бумаги, лежащие под ногами, перевел взгляд на счастливых внуков и из последних сил закричал, рванулся вперед, протягивая руки уже к детям…

В комнате по-прежнему сидел Егорка, старухи не было. С криком Алексей Михайлович подскочил к столику и пнул его ногой; несколько бутылок коньяка и закуски разлетелись по комнате. Егорка удивленно посмотрел на бывшего приятеля, а Алексей Михайлович крикнул ему в лицо:

— Сволочи! Сволочи! Понял я!..— Он снова зарыдал.— Понял я… какой ваш суд… страшный… Знаю, чего хотите! Я видел!

Ему стало тяжело дышать; задыхаясь, он схватился за грудь и из последних сил крикнул:

— Плевать!.. на все! Лучше!..

С грохотом наступая на посуду и закуску, яростно расчищая ногами путь, он бросился к открытому окну. Егорка вскочил со стула, растопырив руки, собираясь, видимо, задержать…

— Уйди!— страшно крикнул Алексей Михайлович, бросаясь на бывшего приятеля.— Убью, гад! Уйди!..

И тут к горлу Алексея Михайловича подступила страшная тошнота, ноги снова подогнулись, свет в глазах снова стал меркнуть. Уже падая на пол, Алексей Михайлович снова почувствовал удушье. Тотчас же в ушах у него зазвенело, звон все нарастал и нарастал, бил колоколом по голове, оглушая и погружая в страшный сон…

Из последних сил корчась на грязном полу среди бутылок и закусок, Алексей Михайлович ловил открытым ртом воздух, тянул руки к окну, пытался ползти и почти неслышно хрипел, задыхаясь:

— Уйди… я сам… уйди…

Когда он затих, Егорка, не глядя на бывшего друга, подошел к огромному платяному шкафу и принялся что-то искать. Он небрежно выдвигал ящики, распахивал дверцы и наконец вынул из шкафа чистую белую простыню. С простыней он подошел к Алексею Михайловичу, расправил ее и одним взмахом накрыл бывшего друга с головой.

Так ничего и не сказав, Егорка вышел из комнаты. И немедленно же в комнате раздался прежний тяжелый голос:

— Я же говорил тебе, человек, самое страшное еще впереди.— Раздался глубокий и мощный вздох.— Да, самое страшное всегда впереди. Это…

Не договорив, голос утих. Алексей Михайлович, накрытый белой простыней, неподвижно лежал на грязном полу среди осколков посуды, остатков закуски и лужиц коньяка. По всей комнате была во множестве раскидана красная и черная икра…

V

Через неделю после гибели Алексея Михайловича Сергей Данилович в обеденное время зашел в ресторан «Нептун» выпить чашечку кофе. Смерть Алексея Михайловича он пережил относительно легко, виноватым себя не чувствовал, даже напротив, полагал, что сделал доброе дело — избавил кого-то от убийства. Ну, зачем жил такой человек? Да и человек ли? Правильно сказал Семен Васильевич, явление природы.

Зайдя в ресторан, Сергей Данилович увидел, что возле фонтана столпились официанты, даже повара и немногие в дневное время посетители. Здесь же были два милиционера. Все они наблюдали за чем-то, видимо, очень любопытным, происходящим в фонтане…

Без особого любопытства Сергей Данилович пробрался поближе к фонтану и тотчас же остолбенел: в фонтане, дружески обняв каменного Нептуна за плечи, стоял Алексей Михайлович, живой, здоровый и даже пьяный. В левой руке, обнимающей Нептуна, держал он букет алых роз, а в правой, которую призывно поднял вверх, сжимал бутылку коньяка. Мокрый он был с головы до ног, но обстоятельство это его ничуть не печалило. Нептун же, как обычно, хмурился и крепко сжимал трезубец…

— Гражданин,— устало проговорил один из милиционеров, видимо уже не в первый раз,— немедленно покиньте фонтан.

— Снимай, сукин сын!— откликнулся Алексей Михайлович.— Не видишь, милиция торопит!

— Алексей Михайлович!— нервно ответил человек с фотоаппаратом на груди.— Я вас сфотографировал уже двадцать раз. Выходите, прошу вас.

— Двадцать раз он сфотографировал! За такие деньжищи мог бы и двадцать один сфотографировать! Чуть по миру меня не… Сереженька! Друг! Снимись со мной на память! Врачи, паскуды, в больницу забрали — насилу вырвался!

Все присутствующие, все без исключения, как по команде, повернулись к Сергею Даниловичу и стали его разглядывать. Сергей Данилович почувствовал, что краснеет, наливается яркой краской стыда…

— Снимай нас с другом, тунеядец!— возмущенно закричал Алексей Михайлович.— Сереженька! Лезь скорей сюда, пока не повязали! Желаю сниматься на память!

Вслед за краской стыда Сергей Данилович покрылся потом. Он вдруг почувствовал, что стоит не только красный, но и весь мокрый… Не думая ни о чем, ничего не желая, Сергей Данилович развернулся и бегом бросился прочь.

— Сереженька!— завопил Алексей Михайлович.— Не покидай старика!

Будто бичом подстегнули Сергея Даниловича эти слова. Быстрее ветра он вырвался из ресторана и, теряя силы, побежал по улице, слепо натыкаясь на прохожих…

Зову живых