На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Охота на красного зверя Роман-притча о ненависти и о рождении мечты Глава восьмая

Дм. Добров • 28 мая 2016 г.

На Веселые острова Горислав приехал успокоенный, вполне счастливый, правда немного еще тихий, будто не совсем расставшийся с тихим безмолвием. Еще до отъезда с легкостью было предано забвению ненужное и плохое, и началась обычная жизнь.

Дикая природа Веселых островов, которую давно не тревожили люди, свежий воздух осенних морей, уже готовые к бурям просторы, открытые взгляду до края небосвода, серое безоблачное небо, ожидающее скорых вестей от гонителя туч Крайнего Стриба,— все располагало человека к жизни, к ожиданию больших перемен, к осеннему трепету сердца, к предчувствию великой судьбы.

Сразу же по прибытии дети и взрослые стали укреплять оборону, и первые вечера над Веселыми островами царила тишина усталости и покоя: уставшие за день дети рано ложились спать и рано засыпали. Постепенно же, день за днем, некогда долгожданные часы сна наступали все позднее и позднее, вечера становились длиннее и веселее; у костров наконец зазвучал беззаботный смех, развели тишину и скуку песни, хранящие для души частичку родного края, повести о былом и волшебные сказки, а у самых маленьких взялись откуда-то силы день-деньской играть в прятки и прочие догонялки, и звонкие голоса их с утра до вечера звучали над Веселыми островами…

Все были заняты, все умели работать и отдыхать, а уж выдумке и шутке не было предела, порой и предела приличия. Однажды два весельчака в лицах представили товарищам заседание Ученого совета, или, выражаясь яснее, ученую схватку между Ольмой и Беляницей. «О мои седины!— с притворной болью в голосе восклицал мальчишка, переодетый Беляницей.— До каких же пор это вопиющее невежество,— обличительный перст его указывал на товарища, изображавшего Ольму,— будет терзать разверстые раны науки?! Я вас спрашиваю, дети мои!» Дружок его, переодетый Ольмой, отвечал еще более гневной речью о мракобесии как таковом, проистекающем от невежества, о прочих ужаснейших пороках, тоже берущих начало в невежестве, а там и прочее, прочее, прочее… В конце своего краткого представления весельчаки, обливаясь слезами притворства, рухнули друг ко другу в объятия.

Осенние вечера и красочные закаты уводили от друзей Глеба и Младу, а прощальное пение птиц и холодный ветерок с моря, как это ни странно, располагали их к пространной, неторопливой ученой беседе на природе, посреди могучих деревьев над высоким обрывом, где внизу шумели морские волны. Спору никакого нет, подобные места, освещенные лишь заходящим солнцем, не пригодны для ученого собеседования, ведь совершенно же невозможно развернуть перед ученым товарищем чертежи, исписанные листы или всякие расчеты. И разумеется, нетрудно предположить с наскоку, что беседовали‑то молодые поклонники отнюдь не научно, однако тому противоречили случайные наблюдения Горислава: пару раз, и Горислав слышал это своими ушами, разговор между Глебом и Младой шел именно научный. Что ж, мир не без загадок, к тому же и Горислав мог ошибиться.

Вид вечерами рассматривал сборники военных приказов, особое внимание уделяя распоряжениям для разведки. Изредка, не каждый вечер, он прерывал свои одинокие размышления и отправлялся ненадолго к кострам — поболтать, послушать, посмеяться. Можно только удивляться, раз в два‑три дня Вид успевал перекинуться парой слов с каждым, даже с самым маленьким.

Горислав же, Лада и Полох чаще сидели вечерами у костра. Иногда они просто молчали, иногда разговаривали о еде на завтрак, обед или ужин, поскольку погода не баловала переменами, а чаще обсуждали работу, проделанную сегодня или предстоящую завтра. Увы, все трое воспринимали и понимали происходящее совершенно различно: у одного и в мыслях не было заботы другого, а уж у третьего… Мальчики исподтишка поглядывали друг на друга, подолгу смотрели в огонь, иногда на Ладу; в волнении, охватившем их, сбивались они даже с привычной беседы о работе. Лада откровенно скучала, вздыхала, отводила глаза, краснела и со значением покашливала, но даже покашливание мальчики понимали по‑разному… Неведомая сила держала их вместе, но каждый понимал и чувствовал эту силу особенно, не так, как прочие.

Бывало, собирались друзья и все вместе. Тогда уж разговоры у костра шли и о многом другом, минуя еду, труды и науку, без чего не обходится ни одна жизнь,— круг обсуждения был широк, но никогда, ни в радости, ни в грусти, не проскальзывали в речи друзей даже намеки на недавнее прошлое, досадное для Горислава. Все они, в том числе и Горислав, жили теперь волнениями о будущем, желанием разгадать тайные знаки судьбы, писанные ветром по воде бескрайнего моря: вдалеке за морскими туманами остался в беде любимый город, остались родные и близкие, осталась неведомая доля…

В иные вечера, под хорошее настроение, уходили они на берег моря — провожать заходящее солнце. Стояли они у края обрыва, внизу подмывали берег шумные осенние волны, а над головами гонял тяжелые тучи пронзительный Крайний Стриб. Северный ветер рвался в лес, свистел в облетевших деревьях, напевая печальные осенние песни, возвращался из леса в вольготные дали над морем, налетал на детей и покалывал их напряженные лица своими холодными иголочками…

Нехорошие дела начались от такого пустяка, как правильно разгаданный приказ — приказ сложный, коварный и навевающий на человека с пониманием восторг великой победы. Обрадованный Вид переходил от костра к костру, слушал, о чем говорят, рассеянно улыбался и нигде не мог задержаться надолго: восторг победы вел его вперед. Мимо Вида проплывали веселые и усталые лица, огни, обрывки разговоров, кто‑то пытался заговорить с ним… Вид, опьяненный победой, отвечал невпопад и устремлялся все дальше, мимо новых людей, мимо новых огней и новых разговоров. Эта запутанная в клубок дорога победителя, обвившись хитрыми петлями вокруг всех костров, наконец и вывела Вида к друзьям.

К костру, возле которого скучали Горислав, Полох и Лада, Вид подошел с прежней рассеянной улыбкой, с весьма отстраненным видом и с горящим от счастья взором. Не успел Вид присесть к костру и ответить на важный вопрос о течении своих дел, как из темноты буквально выпорхнули на огонек Глеб и Млада. И тотчас же радость плеснула через край, поднялся невообразимый гомон, переливчатый на разные голоса и возгласы. Заговорили все разом, даже Полох и потихоньку Горислав, а впрочем, Горислав сердито пробормотал что‑то о тишине и умолк.

Когда улеглась наконец суматоха, Млада с радостью сообщила:

— А мы смотрели на волны… Хорошо бы сейчас на корабле поплыть по волнам…

— Куда плыть,— под нос пробормотал Горислав.

— В тридевятое царство!— засмеялся Вид.

Горислав с легким подозрением посмотрел на него.

— Да это я так,— смутился Вид,— шучу…

Повисла вдруг тягостная тишина, и Вид суетливо добавил:

— Я сейчас сказочку забавную слышал, вот и пришло на ум… Кстати, могу рассказать! Рассказать?

— Расскажи, расскажи!— обрадовались девочки.

Мальчики выразили желание послушать более сдержанно.

— Вот странно,— Вид улыбнулся,— слушал‑то я сказку невнимательно, вроде бы и не слушал даже… а оказывается, помню. Странно, правда?

— Ты сказку говори, а не о странностях своих,— мягко сказала Лада.

— Да, сказку, сказку…— Вид принял строгий вид, как и подобает рассказчику, которому внимают несколько человек.— Жил да был один царь, и было у него, как у всех царей, три сына. Старший был умный, средний, как говорят стихотворцы, был и так и сяк, а младший, по тем же источникам, вовсе был дурак. Отец‑то знал, как природа распределила разум между его сыновьями, но сами сыновья считали, что все обстоит наоборот — тройной такой наоборот. Как полагал старший, он еще очень многого не знал; часто он называл себя глупцом. Средний радовался, что все у него хорошо, что он такой же, как другие, того и достаточно. А младший, дурак то бишь, возомнил себя величайшим на свете мудрецом. Что ж, в жизни так оно и бывает. И вот как‑то раз…

— Замолчи!— вдруг взорвался Горислав, вскакивая на ноги.— Замолчи! Или я!..— Не договорив, Горислав сжал кулаки и словно бы на всеобщее обозрение ударил себя в грудь. Он был очень сильно возбужден; лицо его налилось болезненным румянцем, губы тряслись от гнева, руки крупно подрагивали.

Вид смотрел на Горислава широко раскрытыми от удивления глазами, остальные были поражены не меньше, и лишь Полох, казалось, был готов к такому повороту событий. Впрочем, возможно, это просто казалось, ибо лето напролет Полох занимался упражнениями не только тела, но и духа; на теле‑то мучения его не отразились, а вот на духе… да разве разберешь сразу?

— Я не намерен больше терпеть!— выкрикнул Горислав.— Намеки? Видишь, заговорил… заулыбался! Почувствовал?..

— Да я ничего…— ошарашенно проговорил Вид, в беспокойстве оглядываясь на друзей, которые тоже еще не успели придти в себя.

— Ничего?— Горислав засмеялся.— Что же раньше‑то молчаливый ходил? Знаю я тебя, тихоня! Только и ждешь! Подстерегаешь, как бы!..

Глеб попробовал заговорить с Гориславом, успокоить его. Горислав грубо отмахнулся и быстро зашагал прочь, по направлению к морю.

— Постой же! Постой!— Вид догнал Горислава.— Я ведь просто… я приказ разбирал, и потому…

— Уйди отсюда со своими приказами! Знаю я твои приказы! Предатель!

Вид остановился, как вкопанный, а Горислав, не обращая внимания ни на него, ни на друзей, скрылся в темноте среди деревьев.

Быстро, иногда переходя на легкий бег, Горислав шел сквозь лес к дальнему берегу моря. Обида, горькая до слез обида, боль и стыд терзали Горислава. Да, всегда больно потерять друга, а вдвойне больно потерять в постыдном для себя положении; обида и стыд всегда идут по жизни рядом. Подозрения? Подозрения возникают из страха, подозрения часто беспочвенны и смешны, но не подтвердились ли они в данном случае? Кто скажет, что он, Горислав, испытывал страх теперь? Нет, он был холоден и внимателен. Во глубине сердца он чувствовал, его подло обманывают и потешаются над ним в душе; он даже знал это, знал во глубине сердца, и вот, пожалуйста: весьма красноречивое подтверждение знанию. А он‑то, он‑то поначалу поверил им, даже пытался согласиться с ними… Так уж, видно, сложилась судьба: никогда ему и им, остальным, не понять друг друга, не приблизиться друг ко другу. Над ним всегда будут злобно насмехаться, прятать косую улыбку за воротник, а когда вдруг почувствуют его слабость, вернее его желание подать руку, перейдут и к открытым насмешкам, ибо же почувствуют безнаказанность,— так было, так и случилось, так будет, ибо как же иначе? Как рассудить, может быть, он затаился намеренно, до поры, как говорится, до времени, дабы проверить, каким образом поведут они себя при таком непохожем раскладе? Да, скоро же кончилось их терпение… Да, ненависть никогда не укроешь под личиной беспристрастного добродушия: она всегда вырвется и покажет свое истинное, перекошенное от злобы лицо. Да, чтобы вывести ненависть на чистую воду, нужно лишь затаиться на время, дать ей почувствовать, что ее уже не замечают, что она свободна. Да, вывести ненависть на чистую воду очень просто. Пусть же ненависть бросится в бой, ведь не умеет она ни отступать, ни обороняться. И ненависть обязательно потерпит поражение в этом неравном бою. Не так ли и перевоспитывают заклятых ненавистников? Ненависть, доведенная до конца, до нелепости, неизменно обращается в жалкую слезливую любовь. Да, при сильном давлении, при великой опасности, даже и при опасности потерять лицо, из человека всякая грязь уходит, верно говорят.— За этими мыслями Горислав вышел к берегу моря.

Тьма над взволнованным морем и немногие тусклые звезды в вышине неба поманили Горислава в дальнюю даль. Легкий вечерний ветер спешил во плотную тьму над волнами, ветер пробирал Горислава холодом ночи, и Горислав острее почувствовал одиночество, боль и стыд, жгучий стыд. Заплакав от боли, он шагнул ближе к волнам; холодная морская вода обдала ему ноги, но он не почувствовал холода. И вдруг манящая темная прорва раскрылась над морем: пропали из глаз высокие звезды, улетел во тьму легкий ветер, затаилась морская волна и простерлась над миром одна только черная темень, призывающая к себе. Знакомая пропасть, знакомая боль и знакомые чувства соединились вместе…

Горислав в испуге отступил на шаг. Напряженно вглядывался он в густую тьму, тщетно силясь различить хоть что‑нибудь, хоть далекую звездочку, хоть взлет недалекой волны. Тьма была пуста, широка и безмолвна: словно черной дырою восстала тьма перед ним, совсем преградив ему путь. Медленно глубокая тьма пробуждала от сна черные образы ночи. Уже мерещилось Гориславу хлопанье мощных крыльев, уже взлетела над морем кровавая птица с изогнутым клювом, уже приближалась она, беспощадная и быстрая на лету, уже несла на вороном крыле…

Горислав закричал и бросился прочь от моря. Тотчас от темной громады леса отделились зловещие образы людей, безмолвные и длинные, пляшущие на ходу жуткий танец смерти. Развернутой цепью поплыли они на Горислава, загоняя его прямо в когти чудовищной птицы, летящей на него из тьмы. Дикий, холодящий кровь ужас охватил мальчика. Он беспорядочно заметался по берегу в поисках спасения от наплывающих образов зла и кровавой птицы, несущей на крыльях смерть, а глубокая ночная тьма, ставшая вдруг тяжелой, надвигалась все ближе и ближе. Уже и трудно стало дышать, уже и смерть была рядом…

Уже поддавшись тяжкому гнету смерти, теряя сознание, Горислав вдруг услышал голоса людей, знакомые, милые, родные, дорогие сердцу голоса,— это зловещие образы людей, плывущие от леса, обернулись друзьями, спешащими на выручку. С громкими рыданиями, что‑то радостно и неразборчиво выкрикивая на ходу, Горислав бросился к друзьям — прижать их к сердцу, благодарить их, радоваться вместе с ними… Тут память изменила ему: до самой своей смерти он вспоминал, да так и не вспомнил, что случилось потом.

Опомнился он уже у костра. Рядом с ним сидели Глеб, Вид и Полох, девочек не было. Яркое пламя костра металось под напряженными взглядами мальчиков, мирно потрескивали горящие ветви, и звук этот казался мальчикам оглушительным, разносящимся по всему белому свету, ибо сидели они в скорбном молчании, слушали тишину, напрасно ожидая друг от друга спасительного слова. Может быть, они и хотели поговорить, да никто из них не решался сказать первое слово, да и не знали они, бедные, о каких же делах или праздностях допустимо теперь говорить. Может быть, каждый из них думал, что хорошо бы теперь всем отправиться спать, а разговоры — разговоры отложить на завтра; но как же, прямо ли, или намеком, предложить товарищам разойтись, да и возможно ли разойтись без разговора, ни один из них тоже не знал. Может быть, они ждали счастливой случайности, чудесного, внезапного освобождения, когда бы всем вдруг стало хорошо, а уж неприятности улетучились бы сами собою…

Чудесный случай, малость потомив мальчиков, все‑таки явился в образе двух весельчаков, представлявших некогда в лицах заседание Ученого совета. Видно, после первого представления весельчаки высоко выросли в своих глазах, потому и порешили закатить товарищам новое представление.

Один из весельчаков переоделся в грубые шкуры, очень похоже прикинувшись кудлатым, а другой водил его на веревочке от костра к костру и торжественно провозглашал: «Новинка проклятой осени! Кудлатый с пониманием! Полностью приручен и хитро обучен! Спешите видеть! Сия особь на людей не бросается, все сама понимает и на вопросы отвечает!» Таким вот порядком, один ведущий, другой на веревочке, весельчаки, переходя от костра к костру, явились к поджидающим случая друзьям. Тут вдруг, то ли утомившись от однообразия, какое настоящему‑то лицедею что нож поперек горла, то ли заметив слишком уж напряженные взгляды, весельчаки без колебаний изменили постановке событий: веревочка была отброшена, а освободившийся лжекудлатый, злобно оскалив длинные вставные зубы, с разъяренным рыком прыгнул к костру. Ведущий, как и договаривались, вышел следом. Увы, ведущий не успел произнести заветное слово «Сидеть!», услышав которое, ряженый должен был присесть на корточки и свесить лапки около груди… Горислав, ветром сорвавшись с места, даже, очевидно, не успев ничего сообразить, подскочил к весельчаку лжекудлатому и одним веским ударом повалил его на землю. Ведущий крикнул: «Сидеть!»— потом с опозданием: «Стой! Это не кудлатый!»— потом лжекудлатый попытался сорвать с головы кудлатую рожу, но Горислав уже ничего не слышал и ни на что не обращал внимания: изо всех сил пинал он поверженного, стараясь попасть по голове и тем закончить…

Новое это происшествие, разрядив мгновение, принесло новые тяжести. Голова пострадавшего, по счастью, осталась в целости; были сломаны ребра и, наверно, повреждены, даже отбиты внутренности, так как мальчику стало трудно дышать, а изо рта у него с кашлем выходила темная кровь. Смерть, смерть изготовилась к броску, да вдруг затаилась, может быть поджидая новой крови…

Первые кровавые вести взбудоражили маленький поселок на островах. Одни дети осуждали весельчаков, забывших о приличиях, другие — Горислава, ослепленного ненавистью, третьи говорили о недопустимости, и ночью никто не спал. Спех Трудолюб сгоряча посадил Горислава и здорового весельчака на ночь под замок, дабы оставить им время хорошенько подумать, одному о подражании кудлатым, постыдному для приличного человека, а другому об увечьях, нанесенных товарищу уже в те мгновения, когда совершенно ясно было, что в пыли и крови у костра лежит не кудлатый, ряженый; да и откуда бы взяться кудлатому на Веселых островах?

Ночь напролет Спех Трудолюб думал о том, что придется ему делать, если пострадавший мальчик умрет. К утру, так ничего и не надумав, Спех выпустил Горислава и весельчака, долго беседовал с ними, внушал, стыдил, выговаривал и потом назначил их на самые тяжкие работы, а на ночь — в слежение за морем.

И снова наступили для Горислава черные проклятые дни, уже слегка побагровевшие от крови. За ночь, проведенную в заточении, Горислав не сомкнул глаз: всю ночь он размеренно ходил взад‑вперед по комнате и думал. Весельчак пару раз пробовал заговорить с ним — Горислав не обратил на него внимания, ибо ничего не видел, ничего не слышал, да и не хотел ни видеть, ни слышать: он снова остался один. Снова страх прокрался ему в душу, и снова навалился на него огромный беспорядочный мир. Он никак не мог сосредоточиться, взять в голову все события разом, не мог припомнить нечто важное, постоянно ускользающее: мысли убегали от него, оставляя ему только глубокую тоску. С невероятным напряжением он вспоминал, собирал мысли воедино, складывал в уме цепочки событий, которые распадались тотчас же. Единственный вопрос, самый важный вопрос, мучил его теперь: что происходит? Что происходит, как увязать, как соединить в прочную мысленную цепочку самую суть событий, разбитую последним днем вдребезги? Когда‑то, еще очень давно, ему было понятно все, но теперь, теперь он растерялся совершенно. С одной стороны, он твердо знал, все происходящее так или иначе связано с ним: если восходит солнце — значит, для него начинается день; если подует вдруг ветер — значит, нужно ему одеться теплее; если волны набегают на берег — значит, жизнь для него еще продолжается. С другой стороны, почему же тогда люди вмешиваются в его жизнь, почему они пытаются подчинить его себе, заставляют его отвернуть с дороги? Разве люди могут избрать себе путь? Да разве же люди знают что‑нибудь о путях? Это верно, они не знают — они чувствуют, они подчиняются судьбе. Они всегда подчиняются судьбе: нет, в жизни не бывает случайностей. Всего три, только три, дороги открыты каждому путнику. Он, он, Горислав, познал уже две дороги, и теперь перед ним легла третья — значит ли это, что он стоит теперь на распутии, а судьба и люди, послушное орудие в руках судьбы, готовят ему последнее испытание? Должно быть, так оно и есть…

Так что же случится дальше? Что будет завтра или зимой — или, например, через год? Теперь его, возможно, будут судить… Что они могут поделать? Нет, мальчика не изгонят прочь от людей — тем более, что одинокому человеку на равнине грозит неминуемая смерть от кудлатых и Малюты. Они не поймут всего, они решат… тем более что тот может еще выжить. Да, теперь все будут настроены против него — послушные орудия в руках судьбы. И пусть! Он покажет им… Они увидят еще, как он выдержит последнее испытание. А уж после, как, собственно, и бывает, судьба сама выведет его на ровную дорогу, избранную вначале, судьба позволит ему спокойно идти вперед. Может быть, теперь ему только и остается ждать знака судьбы? Но цепь событий?.. Ибо не может же судьба вести человека на испытание без подготовки. Разве это подготовка? Кто знает, кто знает… Пока ему было ясно только одно: следует терпеливо и внимательно ждать знака судьбы, затаиться…

На следующую ночь, после дня тяжелой работы, Горислав вышел в дозор — слежение за морем. Не очень‑то и огорчился он предстоящей бессонной ночи — напротив, обрадовался счастливой возможности подумать в одиночестве о своем деле, а что до сна, то сон занимал его мало. Под вечер, когда померкло хмурое осеннее небо, он пристроился на берегу, под деревянным грибком, укрытым среди кустов и деревьев, и принялся внимательно смотреть на море: не мелькнут ли в волнах чужие огни, бортовые огни чужого, враждебного корабля, а если не будет огней, ибо враг подходит скрываясь, то не послышится ли среди волн хлопок паруса, приглушенный голос начальника, удар о заградительные сваи, скрип уключин…

Пока солнце еще не зашло, он просто смотрел на море, не думая ни о чем: тяжелые размышления он решил отложить до полной темноты, когда мир погрузится в полный покой,— так вернее. Пропустить же врага он не боялся: звуки над водой, да еще ночью, разносятся очень далеко. Привычный к длительным созерцаниям, к томлению взора, он нисколько не тяготился однообразием вида, открытого перед ним: кусочек берега, бескрайние волны и ничего кроме. Нет, мир приятен везде и всегда,— говорил он себе раньше и мог бы повторить теперь,— нужно просто смотреть на него и радоваться, если радостно, или грустить, если уж стало грустно, но никогда нельзя с ним спорить.

Чтобы до положенного времени не впасть ненароком в размышления о деле, он начал выполнять упражнения для взгляда, придуманные им еще при подготовке к летним созерцаниям. Совершенно случайно — увидев летящую над волнами птичку — он обнаружил значительный пробел в круге упражнений: оказывается, летом он не подумал о плавном углублении взора. Это случайное открытие вселило в него радость, и он печально улыбнулся. Отрабатывая новое упражнение, он замечал вдалеке волну и старался проводить ее взглядом до берега. Что ж, вполне понятно: предмет наблюдения приближается, постепенно увеличиваясь в размерах, а взор плавно углубляется.

Оттачивая мелочи, совершенствуя степень углубления, прикидывая в уме наиболее благоприятную скорость движения предмета, он совсем забылся от увлечения, а потому даже вздрогнул от неожиданности, когда вдруг услышал голоса у воды. По первому побуждению хотел он было броситься к дозорному начальнику — доложить о прокравшихся на острова вражеских лазутчиках, потом сообразил, голоса‑то свои, знакомые: говорили Полох и Лада. Он замер в напряжении и прислушался.

— У него же было очень трудное детство,— говорил Полох,— это ведь известно. Он скучал и мечтал, он бродил по улицам города, и детские мечты вели его по жизни; ни одна из них не сбылась. Очень грустно расставаться с мечтой, когда уходит она от тебя навсегда, а ему‑то приходилось расставаться не раз. Я думаю: может быть, потерявший мечту и должен невзлюбить людей? Кого же еще винить‑то, ведь не себя же? А может, он родился слишком чувствительным к раздражениям? Он ведь тоже был склонен к постоянным раздумьям, был крайне замкнут, часто помышлял о величайших, ни с чем не сравнимых…

И вдруг голос Полоха стал утихать, уже доносились к Гориславу только неразборчивые бессвязные звуки. В чрезвычайном волнении отняв от лица ладони, которыми он прикрыл глаза, сосредоточив себя на слухе, Горислав увидел, что Полох и Лада удаляются от него вдоль берега. «Проклятье!— подумал он.— Хотел бы я знать, о чем они будут сейчас говорить… Договорятся ли?» Потом мелькнула у него мысль: не подобраться ли поближе к Полоху и Ладе тайно, хоть ползком? Увы, берег был открыт для взгляда, никаких тайных укрытий не было. Да, в этот миг он пожалел, что не умеет летать.

С тревогой во взоре и в сердце Горислав продолжал следить за Полохом и Ладой. Он видел, как остановились они на влажном побережном песке, уже за кромкой прибоя; иная ненасытная волна, спешащая на берег, могла бы замочить им ноги. Он видел, как смотрели они друг на дружку и разговаривали о чем‑то далеком, не доступном ему. Он видел, как снова направились они в его сторону, а позади них набежала на берег широкая волна, размывая оставленные следы…

Вскоре до него донесся голос Лады:

— Ведь, наверно, нужно убедить его, что он не прав, что никто ему зла не желает. Ведь если все останется по‑прежнему… может случиться что‑нибудь очень плохое.

— Да,— угрюмо сказал Полох,— трудно даже вообразить, что может случиться… Да знаешь, достаточно и того, что уже было.

— Так грустно… И все эта проклятая осень. Я не люблю осень… Я не могу понять, зачем, зачем он бил его, когда видел уже, что перед ним не кудлатый, а человек? Ты знаешь, зачем он бил его? Разве он хотел убить?

Полох пожал плечами.

— Теперь он, похоже, и сам не знает… Помнит ли он, что ему померещилось? Я сомневаюсь.

— Да ведь не может он не отличать человека от кудлатого? Или ему все равно теперь — что кудлатый, что человек?

— Может, и все равно, кто знает?

— Но ведь это страшно!— взволнованно сказала Лада.— Возможно, нам удастся убедить его, а если нет, то не призвать ли Онфима?

«Еще и этого тайного травителя душ поминают,— с негодованием подумал Горислав.— Любопытно, уже договорились или пока нет?»

— Убедить его нам вряд ли удастся,— сказал Полох,— слова ему уже не помогут. Он находится сейчас вроде как в избушке на курьих ножках, которая беспорядочно блуждает по дремучему лесу. Он не чувствует мягкой поступи чертова дома, и он боится. От страха забился он в угол, иногда посматривает в окно и не может понять: почему могучие деревья движутся на него, куда бегут они? Уже все перемешалось у него в голове от этих неразрешимых вопросов, он уже очень устал, ему больно и страшно, а тут вдруг приходит к нему некий мудрец и предлагает покинуть избушку, последнее его убежище… Нет, словами тут не поможешь: говори, не говори, а из этой избушки он по своей воле не выйдет.

Они помолчали, замедлив шаги, и Горислав с опаской вобрал голову в плечи.

— Вот если бы только,— задумчиво продолжил Полох,— произвести в нем потрясение в обратную сторону, устранить…

И вдруг голос Полоха стих, поглощенный приморским простором.

«Все понятно,— покойно подумал Горислав,— произвести потрясение в обратную сторону и устранить. Так, значит, договорились — устранить? Да, я так и знал, они договорятся. Это ведь было очевидно: у них не было выбора. Теперь внимание! Это, возможно, и был знак… Да, нечто странное в этом, несомненно, присутствует, присутствует, присутствует… Полностью свободный, не приставленный, человек не станет расписывать в разговоре какую‑то темную избу с заросшими паутиной углами: маленькие оконца, помутневшие от грязи, мусор на дощатом полу — и шагу не ступить, крупные щели между досками пола, прокопченная печь в углу, а рядом — вязкая паутина и пауки… Да, пауки… пауки, пауки… Пауки? Пауки неприятны на вид…»

Ночь Горислав провел в размышлениях. Он понял и сердцем, и разумом: настал для него час великих испытаний — испытаний, по сравнению с которыми вся его прошлая жизнь покажется лишь песчинкой в стремительном вихре времен и событий. Сердцем он понимал, закружит его этот вихрь, собьет с дороги, запутает в своих удушающих петлях, но разум возражал: нужно бороться, нужно жить, нужно быть внимательным и хитрым, нужно научиться распознавать тайные знаки судьбы, а главное — никогда не поддаваться чужому, потому как теперь, когда смерч уже мчался над морем, даже направление ветра могло приобрести ослепляющий смысл.

Страшный, раздирающий душу вопрос стал перед ним, ибо спорили сердце и разум: нужно ли бороться с судьбой, чтобы, может быть, проиграть эту схватку, или следует поддаться закономерностям судьбы — поддаться, чтобы, может быть, победить? Да, он хотел бы бороться, жить и смеяться над смертью, но угроза проиграть последний бой приводила его в ужас. Не менее соблазнительно бы было поддаться судьбе, теперь уже, как он думал, благосклонной к нему, однако такой выбор грозил сбоем в закономерностях судьбы, ведь у судьбы тоже случаются ошибки. За ночь он не решил ничего, а следующим днем по стечению обстоятельств начал действовать невольно.

В перерыве на обед Горислав с удивлением заметил, как Полох, отдалившись от товарищей, присел поесть рядом с приземистым деревом во четыре обхвата, которое одиноко раскинуло крупные ветви, оголенные ветром и осенью, над пустынной полянкой, прикрытой павшей листвой. Привалившись к стволу, Полох устремил взор в небо, затененное плывущими над лесом тучами, а о еде, как казалось, и совсем позабыл.

Горислав поколебался, взвешивая возможность ловушки или ошибки, и все‑таки дерзнул приблизиться. Опустившись на землю рядом с Полохом, он быстро сказал:

— Хорошо! Люблю светлые и открытые места, люблю свет и простор. А всякая там теснота, полумрак избушек, мусор на полу — нет, это не по мне.

Полох удивленно посмотрел на него.

— Да,— Горислав с грустью улыбнулся,— теперь я немного страдаю от того, что Спех поселил нас с этим… вдвоем в маленьком домике: мрачновато как‑то. Знаешь, все время хочется выбраться из этого домика, погулять с кем‑нибудь и где‑нибудь, например по лесу… Через ночь мы с ним, с этим, будем сторожить, смотреть за морем, так что жить придется в одиночестве. Это тоже очень плохо. Мне даже грустно немножко… Вообще‑то, ты не думай… я, конечно, против всяких там потрясений, ведь у меня‑то в жизни их было уж предостаточно; может, хватит и былого? Зачем же,— Горислав заглянул Полоху в глаза,— устранять?

— Я тоже против потрясений,— осторожно ответил Полох.— Давай будем жить в дружбе — как и раньше, как и всегда.

— Да‑да! В дружбе!— с воодушевлением подхватил Горислав,— чтобы не строить козней за спиной друг у друга, не договариваться тайно о всяких там…

— Это что же ты имеешь в виду?— неприязненно перебил его Полох.

— Да нет…— Горислав испугался.— Я ничего… Я так сказал, случайно… Ты извини, я пойду.— Он быстро встал.— Я ненадолго подходил… Ты извини…

И он поспешил прочь.

— Да постой!— крикнул вдогонку Полох.— Куда же ты?

— Ничего‑ничего!— Оглянувшись на ходу, Горислав махнул ему рукой.— Поговорим как‑нибудь потом. Ты только не забывай…

Полох проводил его напряженным взглядом и, покачав головой, принялся за еду.

Не в пример Полоху, начавшему обедать с обычным вкусом, Горислав напрочь позабыл о еде. Он корил себя за податливость, за слишком поспешный и опрометчивый поступок, но отойти в тень, то есть затаиться и не поговорить с Ладой, уже не мог: большей глупости, нежели несоблюдение равновесия, невозможно себе и вообразить. 

Не представляя пока, ни о чем он станет говорить, ни даже как, под каким предлогом, завести нужный разговор, Горислав отправился на кухню, где должна была находиться Лада. Может быть, увлекало его вперед не только стремление к равновесию, но и совсем иное чувство, грозящее опрокинуть наземь незримые чаши весов судьбы,­— чувство, отдаленно похожее на стыд или, быть может, на благородную печаль ущемленной гордости. В иных случаях,— твердо говорил он себе,— соперничество бывает постыдным. Да, такие случаи совершенно ясны… Почему же так? Для настоящего благородства, благородства от чистой крови, просто не существует в мире достойных соперников, всякая борьба с человеком лежит ниже… А может быть, постыдно бездействие? Для настоящего благородства, когда играет чистая кровь, бездействие, даже бездействие при виде самой ничтожной низости, даже копошащихся земляных червяков, является нижней ступенью лестницы, ведущей вниз же, а ниже лежит только смерть. Как же выбрать? Может быть, судьей и здесь должна стать чистая кровь? Или голос крови уже слышен? Да как‑то еще рассудит кровь? Кто знает?

К Ладе он подошел, приняв по возможности легкомысленный вид — так, казалось, надежнее.

— Я слышал,— сказал он без приветствия и прочих глупых условностей, не обращая внимания на остальных девочек, суетящихся на кухне,— ты, как будто, обижаешься на меня…— Он многозначительно посмотрел Ладе в глаза.— Это совершенно неправильно… Я просто… Я хочу объяснить тебе… устранить… если, конечно…— Снова он глянул на Ладу с печалью или с мольбой и опустил глаза, ожидая хоть слова в ответ.

— Что ты хотел бы объяснить?— равнодушно спросила Лада.

— Так… Есть в жизни множество вещей, о которых не скажешь вдруг, сразу, тем более — если с тобой не хотят разговаривать.— Он обреченно вздохнул.

— Почему же?..— Лада несколько смутилась.— Давай поговорим, если хочешь.

— Может быть, не здесь?— Горислав обвел взглядом окружающую суету.— Хотелось бы поговорить в спокойной обстановке.

— Давай отойдем в сторонку,— предложила Лада.— Мы как раз закончили с обедом.

— Да, давай отойдем в сторонку,— обрадовался Горислав.

Они медленно отошли от кухни, держась на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Хлопочущие девочки сделали вид, что не заметили их уединения, а бабка Шелонь со вздохом перевела взгляд на небо: может быть, она вспомнила свою молодость, первую любовь и первые волнения?

— Знаешь,— печальным голосом заговорил Горислав, и печаль в его голосе была неподдельна,— знаешь ли ты, как грустно, когда не с кем объединиться? Да… Ты знаешь, ты должна понимать… Много разных людей вокруг: рядом живут и хорошие люди, и плохие… Ты понимаешь? Да, ты понимаешь… Ведь живут и кудлатые! Хотя какое нам дело до кудлатых? Поверь, я тоже хотел бы дружить, я тоже хотел бы любить и жить… Я тоже человек! Мне ненавистно одиночество, мне больно быть одному… Не каждый способен понять, тогда у меня было потрясение, обыкновенный срыв, какой бывает у всех людей… Многие отвернулись… Хотят устранить… Не знаю… Да, это было очень неприятно; если я обидел тебя, прошу, извини меня. Теперь это прошло, почти. Мне осталось совсем немного, поверь мне, все уже позади… Скоро вернется жизнь… Люди… Этот разрыв времени, когда живешь в настоящем и не можешь восстановить прошлое, не ощущаешь себя в прошлом… Это петля, смертельная петля… и кажется, нет выхода… она затягивается… неизвестность расширяется… Это было… все теперь позади… все… Устранить… Я справился, мне осталось… совсем немного…— От волнения Горислав не мог уже говорить.— Ты… веришь мне?

— Я… верю,— робко сказала Лада.— Ты…

— Как хорошо! Как хорошо, ты веришь! Мне всегда не хватало доверия. Если бы ты знала! Мне и теперь требуется только доверие… пока только доверие! Доверие всегда побеждает договоренность! Если ты станешь доверять мне, то ты сможешь понять меня и — кто знает?— возможно, я тоже смогу договориться с тобой.

— Да о чем? о чем  договориться? Ты говоришь как‑то…

— О чем? Да это я так… это вроде бы как условное название.— Горислав беспечно махнул рукой.— На самом‑то деле я буду рассказывать тебе о… обо всем, и ты сможешь понять, ты сможешь убедить других… некоторых… устранить… речь, конечно, не о них. Я многое могу рассказать тебе, я могу многому научить тебя, я могу… Как это было бы прекрасно! Мы могли бы проводить с тобой больше времени вместе. Мы гуляли бы, ходили бы вдвоем хоть по лесу, хоть по берегу и договаривались бы, просто говорили бы о жизни, о домиках, об избушках, о людях… Как бы это было прекрасно, договориться! Я мечтаю об этом со вчерашнего дня! Я просто…

— Со вчерашнего?— Лада задумчиво усмехнулась.

— Да… то есть, конечно же, нет! Я много думал о тебе всегда, я вспоминал… Ты должна помнить, как… Устранить… нельзя. Ты понимаешь, ты понимаешь? А теперь, когда нет… Мне… мне плохо… Я ведь не такой…

— Не слишком ли много ты всегда говоришь о себе?— быстро спросила Лада.— А о других, некоторых, как ты их называешь…— Пытаясь справиться с волнением, Лада замолчала и посмотрела Гориславу в глаза.

— Что? Я… не совсем понимаю… О чем же… Как?..— Горислав готов был заплакать.— Ты ведь сказала, доверяешь мне. И потому я…

— Да, я сказала, что доверяю тебе. И что же дальше?

— Да я… Ты пойми, ты просто не понимаешь… Доверие предполагает личность: если ты доверяешь мне, ты не можешь у меня за спиной…

— Значит, ты думаешь,— перебила Лада,— нельзя доверять многим? И ты говорил о дружбе? Разве у человека не может быть многих друзей, которым он доверяет? Ответь!

— Да как ты можешь!— закричал Горислав.— Ты хочешь обмануть меня! Ты хочешь?! Не выйдет! Я все знаю о ваших подлых договорах против меня! И я поверил тебе, я думал… А ты! Ты хотела проникнуть ко мне в доверие, а потом…—В ужасе обхватив руками голову, Горислав злобно выкрикнул в лицо Ладе последнее оскорбление и бросился прочь, запинаясь на ходу…

Первые выкрики уязвленного безумия Лада восприняла твердо, даже не отводя взгляда,— только краска, залившая ей лицо, выдавала волнение, охватившее девочку. Вместе с последними словами, вместе с последним оскорблением, выдержка изменила Ладе: лицо ее приняло беспомощное и жалобное выражение, совсем детское, слезы покатились по щекам градом, губы задрожали. Когда же Горислав скрылся из виду, Лада прикрыла лицо ладошками и громко, по‑детски, заплакала навзрыд, содрогаясь всем телом,— словно бы вернулась в мир та маленькая девочка с косичками, которая вместе с сестрой горько плакала над пепелищем их детской избушки, сгоревшей по вине противных жуков с длинными усами…

Остальные девочки подбежали к Ладе, сбились вокруг нее в тесный кружок, ласково обнимали ее, что‑то шептали ей на ушко, приглаживали ей волосы…

Бабка Шелонь, потрясая костлявым кулаком, гневно проклинала трусливого негодяя. Громоподобный ее голос разносился над лесом по островам и летел, подхваченный ветром, в открытое дальнее море…

А Горислав бежал напролом по лесу, бежал в неизвестном направлении, в никуда, наудачу, только бы оказаться подальше от подлости и предательства, подальше… Колючие ветви диких кустарников беспощадно хлестали его по лицу, так и норовя ужалить больнее,— он не обращал внимания и не чувствовал боли. Он не чувствовал ничего, ни о чем уже не думал, и лишь три страшных слова били в его сознание огромным колоколом, отдавая острой болью в самое сердце: «Они договорились — крепко… Они договорились — крепко… Они договорились — крепко…»

Очень скоро, ведь Веселые острова невелики, он выскочил на пустынный берег и остановился, прижав руки к груди, задыхаясь от быстрого бега. Море, взволнованное, бескрайнее синее море слишком резко для моря метнулось к нему — ветром и брызгами от прибрежного камня бросилось ему в лицо, ослепило его едкой солью. Белый свет померк у него в глазах, без сил повалился он на песок и безутешно заплакал.

— Они договорились… они уже против меня,— шептал он сквозь слезы.— Сколько же подлости… тайно, за спиной… как больно, как больно… стыдно… презренные трусы… Они… Они на этом не остановятся, они всегда идут дальше… А я? Мне трудно с людьми, а они умеют проникать в доверие… Подлость всегда и все умеет…

Ему стало жалко себя, одинокого и печального странника в краю людей. Огромная, непереносимая боль охватила его усталую душу; он уже почти кричал, захлебываясь от слез и рыданий:

—­ Проклятые! Проклятые… Кого? кого они еще уговорили? Они всегда уговаривают многих… Они слишком трусливы, чтобы сражаться в одиночку! Снова, снова, снова опасаться… Они стали хитрее, они изворотливы… Я… я покажу им…

Долго, очень долго плакал он на побережном песке, выкрикивал угрозы и осыпал кого‑то проклятьями. Только шумное осеннее море да пронзительный Крайний Стриб слышали одинокий его голос…

Очнулся он вечером, когда отшумели дневные работы, а Веселые острова погрузились в обычное недолговременное затишье перед ужином, перед вечерними посиделками у костров, перед сказочным блеском заката. Приподняв голову, он долго смотрел на волны. С болезненной печалью во взоре мечтал он о далекой прекрасной стране, где исполняются великие желания, где нет места ни для подлости, ни для предательства, а люди беспечны и счастливы… Впрочем, людям‑то эта страна показалась бы отвратительной, ибо кто же из них способен обойтись без подлости и предательства? Люди никогда не будут допущены в эту прекрасную страну — даже если настанет их время. А время скоро настанет: грядет время открытых путей, когда каждый… Если бы можно было чуть‑чуть опередить время, если бы хоть на шаг… ведь все равно не будет никакого соперничества, так какая же разница — теперь или спустя мгновение? Ныне бы, ныне уплыть по волнам из этого страшного места, которое словно в насмешку над ним, Гориславом, назвали Веселым,— и плыть далеко‑далеко, куда угодно, лишь бы подальше, прочь от ненавистников и всякой мерзости, плыть против бегущей волны, пока не откроется за дальним пределом…

И вдруг Горислав увидел над морем паруса, большие, обдутые ветром паруса корабля, идущего на Веселые острова. Он прижался к песку, затаившись на миг, и быстро отполз под защиту леса, в укрытие. Трясущимися руками раздвигая высокую траву, он впился глазами в корабль.

— Сюда?— удивленно прошептал он.— Корабль? Или это не корабль, а… знак?— Он вздрогнул.— Знак… Знак… Может быть, это знак… Я ведь знал… Я чувствовал…

Продолжая что‑то бормотать под нос, он начал осторожно пробираться по берегу к пристани.

Вскоре неизвестный парусник, ведомый уверенной рукой, приблизился к островам, ловко проскользнул по невидимому извилистому проходу между заградительными сваями и на малом ходу приткнулся к пристани. На помосте и на берегу не было никого, только Горислав, укрывшийся в побережных кустах, горящими глазами наблюдал за людьми, столпившимися у сходней.

Первым на пристань сошел Ольма — нет, даже и не сошел, а возбужденно выскочил, огляделся и сей же миг начал что‑то кричать находящимся на корабле людям; голос его, надо признать, оставлял желать лучшего, более приличного обхождения. Судя по всему, Ольма был очень сильно взволнован. Он размахивал руками, подносил ладонь ко лбу, показывая свое чрезвычайное утомление, очевидно, от чьей‑то глупости, возносил руки к небу, призывая небесный гром на чьи‑то несчастные головы…

— Старый скоморох,— прошептал Горислав.— Подползти, что ли, поближе, послушать, что он там вопит?

— Да как же вы ставите сундук?— возмущался Ольма.— Это ведь вам не деревяшка бестолковая, а сундук, сундук с книгами! Подумайте только! Другой, другой стороной его подставляйте! Притворами друг ко другу!

Один из четырех грузчиков, которые обливались потом под тяжестью Ольминого сундука, громко крикнул: «Бросай!» Сундук грохнул о помост, а грузчик гневно развернулся к Ольме.

— Ответь мне, о мудрейший,— ядовито сказал он,— какая тебе разница, как станет этот сундук на пристани, если все равно мы снесем его на берег, а потом и в поселок?

Ольма подбоченился, быстро оправившись от испуга — конечно же, от испуга за книги.

— Отвечаю,— с обезоруживающей вежливостью сказал Ольма.— Это мои сундуки, так что позволь мне расставлять их так, как мне будет удобно.

— Позволяю, позволяю…— Покоренный бунтарь вздохнул.— Давайте‑ка отнесем эту тяжесть сразу на берег.

— Можете нести и на берег, однако не подумайте, что на берегу сундуки с книгами можно разбрасывать как попало.

Четыре грузчика подняли сундук и понесли его на берег, а Ольма, насупившись, стал прогуливаться по пристани. Не хотел Ольма отплывать на Веселые острова, не хотел покидать город и уютную личную кресницу. Сдался он под напором военных, который изобиловал такими хитрыми словечками, как «тишина и покой», «удобство для мысли», «все там будем» и прочими приятными на слух сочетаниями звуков,— тем более что Беляница тоже дал согласие, пообещав прибыть «через несколько дней или вскорости». Уже в самом начале плавания, как только любимая земля Вышаты скрылась из глаз, Ольма понял, не будет ему на Веселых островах ни тишины, ни покоя, ни удобства для мысли, ни прочих обещанных прелестей: как ни удивительно, он не в состоянии плодотворно работать вдали от своей личной кресницы, где за многие годы ученых трудов даже воздух пропитался светлыми мыслями, где каждая книжечка лежала на своем, отведенном ей месте… К тоске по личной креснице прибавилась морская качка — совершенно непереносимое явление природы, и Ольма начал привередничать. При помощи повторяющихся склок и вкрадчивых бесед за едой ему удалось вырвать у начальника корабля обещание провести на Веселых островах три дня — с целью единой: по истечении срока забрать Ольму в город, если обстановка на Веселых островах окажется неблагоприятной для ученых изысканий. Слово «если» было произнесено для начальника корабля, для вящего его спокойствия: сам‑то Ольма уже не сомневался, он проведет на островах день или два, ибо коли уж приехал, следует посмотреть, что изменилось тут за время…

— О мудрейший,— Горислав подергал Ольму за рукав,— дозволь прервать твои высокие мысли.

— Что?— Ольма посмотрел на Горислава.— Да‑да… Я приветствую тебя, мальчик.

Горислав скромно наклонил голову.

— Что скажешь?— спросил Ольма с любопытством.

«Старому шуту надо бы рассказать в облегченном виде,— беспокойно подумал Горислав,— а то ведь не поймет…»

— У меня накопились некоторые мысли,— стеснительно сказал Горислав.— Если позволишь, я хотел бы поделиться ими с тобой, о мудрейший.

— Мысли?— Ольма оживился.— Это очень хорошо! Рассказывай поскорей свои мысли; я выслушаю тебя с превеликим удовольствием. Давай‑ка присядем.

По предложению Ольмы они пристроились на травке, и Горислав начал рассказ. Выражаясь иносказательно, он говорил о каких-то «ужасных тарбаганах», распоясавшихся вконец. На тарбаганов сих ушел смертным походом некий правитель, ушел и не вернулся. Забавно, правда?

Рассказывал Горислав очень долго, Ольма даже заскучал. Закончив же наконец повесть, Горислав с подозрением глянул на Ольму. Да, целую бездну мыслей и сокровенных чувств вложил Горислав в это свое маленькое научное исследование и теперь ждал от собеседника проницательной ученой беседы, как и принято среди умных, беспристрастного обсуждения, взаимного проникновения в поставленные вопросы еще глубже…

— Это…— в некоторой растерянности пробормотал Ольма, под взглядом Горислава почувствовав себя неудобно,— это… как бы сказать?.. это, пожалуй, любопытная сказка. Сам придумал?

— Что?— Горислав вздрогнул.— Сказка? Сказка…

На мгновение Гориславу стало неимоверно тяжело, снова проклятая давняя тяжесть сдавила виски и грудь, дыхание остановилось… Тяжесть сменилась невероятной легкостью, освобождением: Горислав понял…

— Сказка?— повторил он и тотчас же весело рассмеялся.— Да‑да, сказка…— Он насмешливо посмотрел на Ольму.— Это всего лишь сказка! Просто сказка и ничего больше. Да, это ведь сказка…

— Видишь ли,— беспокойно заговорил Ольма,— подобные ученые работы, даже если считать это ученой работой, вызывают… как бы это сказать-то?.. Я тоже в молодости думал о пути человечества и написал подобную работу. Она была… несколько, скажем так… Ну, ладно. Тут, видишь ли, дело такое: в сказках намеки не могут…

Горислав перебил его:

— Да, о мудрейший, это всего лишь сказка.— С задумчивой улыбкой он посмотрел Ольме в глаза и веско добавил:

— Так пусть же она и останется сказкой —­ если, конечно, это возможно.

Легко поднявшись на ноги, Горислав легкой же, танцующей походкой направился прочь.

— Сказка, всего лишь сказка…— с печальной улыбкой повторял он на ходу, а об Ольме, оставшемся в крайнем недоумении, он и думать уже позабыл.

Ольма, увлекаемый непонятным порывом, бросился Гориславу вдогонку, но сей же трепетный миг, исклятый потом на сто рядов, вдруг словно наткнулся на невидимую и мощную преграду, поднявшуюся у него на пути,— нечто вязкое и обволакивающее, осевшее в душе, удержало его, не позволив ступить ни шагу. Волнение затихло, и спокойная, полноводная грусть, сдавившая старое сердце, открыла Ольме предчувствие большой беды. Ольма испугался, не наломать бы сгоряча дров, к тому же и научная добросовестность помешала ему влезть в незнакомое дело, не изучив предварительно задачи и трудности, лежащие на пути. Проводив Горислава задумчивым взглядом, Ольма решил нынче же вечером посовещаться насчет этого дела со Спехом, прояснить сколько возможно обстановку, а уж завтра-то утром что‑либо и предпринять. Утром, однако, обнаружилось, что предпринимать что‑либо уже поздно, ибо же прошедшей ночью открылись на Веселых островах истоки самых темных дел, мутная вода подхватила Горислава и унесла его прочь.

Продолжение последует 28.10.2016

Зову живых