На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Охота на красного зверя Роман-притча о ненависти и о рождении мечты Глава шестая

Дм. Добров • 28 мая 2016 г.

Военная игра, которую проводили обыкновенно осенью и весной, после нашествия кудлатых, представляла собой не игривое побоище рать на рать, ибо, по убеждению высших военных начальников, разить мечом или стрелой следовало только в бою и только злого неприятеля,— Игра была соревнованием по определению путеводных вех на местности, составлению и чтению карт, умению быстро разобраться в обстановке и принять верное решение, управлению положением и отрядом, созданию взаимодействия между воинами, получившими разные приказы; старшие дети учились приказывать, а младшие подчиняться.

Перед началом Военной игры старшие ученики, пожелавшие в ней участвовать, проходили особое собеседование и в итоге получали допуск к Игре, то бишь могли собрать отряд определенной численности из младших детей, тоже, разумеется, добровольцев. Отряды, созданные волей начальника, вступали между собой в борьбу попарно, и в каждой паре выделялся свой победитель, а единого победителя Игры либо не определяли вовсе, либо, если приемлемо было по условиям, определяли по времени, затраченному на выполнение задачи. Задание на Игру придумывали, как правило, старшие полковники, иногда при посильном содействии ученых; каждый раз задание бывало иным; постоянно в основе Игры лежала лишь общая цель для двух противоборствующих отрядов. Например, в минувшем году, на Осенней военной игре, перед отрядами поставили задачу обнаружить человека, переодетого под вражеского лазутчика, скрытно идущего на участок, отмеченный на карте. Сначала начальники отрядов должны были продумать возможные пути лазутчика, проявив при этим и знание местности, и умение работать с картой, потом распределить подчиненных таким образом, чтобы лазутчик не проскользнул между ними, например одних выслать навстречу ему, других оставить в засаде, а уж дальше в права вступали последствия тонкого расчета: чьи же люди первыми заметят вражьего тихохода…

В текущем году тоже предполагали разбить отряды на пары противников, определить для пар участки, потом выдать начальникам противоборствующих отрядов карты местности с нанесенным расположением игровых вешек. В каждом месте намеревались поставить две вехи, по одной для каждого из противников, причем количество вешек превосходило количество людей в отряде. Начальник должен был определить пути движения своих подчиненных по участку от начальной точки, заданной строго, до конечной, также указанной строго, таким образом, чтобы подчиненные собрали все вешки до единой и обязательно соединились бы в отряд в конце пути; побеждал, естественно, тот отряд, что приходил к завершающей точке первым, в полном составе и со всеми вешками. Различные положения вешек, особенные для каждой пары соревнующихся отрядов, были продуманы Ольмой и Беляницей, которые честью поклялись: в каждом случае существует только одно верное решение, приводящее к быстрейшему прохождению пути.

Ранним утром в день Военной игры участники соревнования собрались в школе Беляницы. Многие почему-то пришли гораздо раньше назначенного срока и теперь с нетерпением поглядывали на ворота, поджидая товарищей, имеющих обыкновение даже в волнительные дни приходить вовремя. Обширный школьный двор заполонили в основном мальчики, девочек почти не было: с раннего утра девочки и прочие болельщики отправились в поле, к исходной судейской палатке, где должно было начаться состязание, где собрались уже военные и где ждали теперь только участников. Разбившись на горстки по увлечениям и дружеским пристрастиям, мальчики вели степенные разговоры, как взрослые, умудренные жизненным опытом мужчины. Держались они с достоинством, несколько, правда, напряженно, но старались не подать и тени волнения. В целом же во школьном дворике царили сосредоточенность, полная готовность к предстоящему испытанию и спокойствие.

Без всплеска, однако же, не обошлось. Большого переполоху наделал Ольма, прибывший в тесном окружении учеников и поклонников. Когда Ольма, цветущий радостью и праздничной одеждой, показался в воротах, среди собравшихся во дворике послышались приветственные возгласы и восхищенные крики, над собранием взметнулись в воздух шапки, а кто-то даже рассыпал над головами прибывших огромную охапку цветов. Окружающие Ольму немедленно взорвались ответным восторгом, а сам Ольма лишь еле заметно улыбался и кивал головой, невольно показывая скрытым недоброжелателям, что видал приемы и повосторженнее. Впрочем, недоброжелателей не было даже скрытых, только Беляница недовольно поморщился, как поступал всегда, когда видел чужую нескромность. Но поприветствовал он Ольму вполне дружелюбно, с радостью. Число же его учеников и почитателей было нисколько не меньше — да, нисколько не меньше.

Глеб, Вид и Полох стояли в тесном кружке товарищей. Они поддерживали общий разговор о грядущем соревновании, о возможных задачах на Игру — словом, каждый высказывал ни на чем не основанные предположения и в горячем споре отстаивал свою точку зрения. Совершенно бесконечный спор все продолжался и продолжался, потихоньку набирая обороты, привлекая в кружок все новых и новых горячих сторонников спора самого по себе, в отрыве от предмета.

Полох, не принимая участия в споре, внимательно слушал; был он задумчив, отчасти даже и мрачен. Пламенные речи товарищей не зажигали его, не увлекали невероятностью предположений и предсказаний: почему-то было ему совершенно безразлично, простое или сложное задание на Игру выдумали на сей раз Ольма и Беляница в тиши и полумраке просторных личных кресниц. Изредка Полох поглядывал украдкой на Горислава, присевшего на скамеечку возле дверей в школу; каждый раз взгляд его прямо-таки натыкался на острый, проницательный и чуточку насмешливый ответный взгляд соперника, и Полох, покраснев со стыда, поспешно отводил глаза в сторону. От первого же мига, едва вошел он во дворик, едва увидел этот жгучий насмешливый взгляд, проникающий в самую душу, Полох чувствовал себя неудобно — будто не успел он сделать нечто важное, не полностью подготовился к Игре или не осознал всех предстоящих трудностей. Неуверенность его, неуверенность, быть может, даже в силах своих, искупало одно утешительное предположение: возможно, думал он, Горислав испытывает похожие чувства, вполне возможно…

Горислав выглядел совсем спокойным. По виду его казалось, совсем ничто его не волнует, ничто уже не заботит, ибо все давным-давно решено, даже предопределено, а ему предсказано. Удивительная просветленная грусть легкой тенью легла на бледное его лицо, а во взгляде его тонкий наблюдатель за людьми поймал бы праздное утомление победителя, сию томную горечь от трудностей, оставшихся позади, и волнение от почестей грядущих,— смотрелся он даже не просто уверенным в победе, а безусловным победителем, хотя, конечно, вполне возможно, радовался он совсем иной победе, совсем иной…

По обыкновению последних дней, Горислав думал о прошлом. Затуманенным от воспоминаний взглядом он обводил дворик, иногда рассеянно усмехался мыслям приходящим, иногда озабоченно хмурился, но всякий раз, стоило Полоху украдкой посмотреть на него, стремительно подбирался и отвечал тем пронзительным насмешливым взглядом, что и вгонял незадачливого Полоха в стыдливую краску. Не обращая внимания на стеснение противника, даже не замечая сего стеснения, Горислав все глубже и глубже погружался в бездонную пропасть воспоминаний. Сначала он думал о недавних событиях, потом, поскольку это не доставляло удовольствия, постепенно уносился в воспоминаниях все дальше и дальше от текущего дня, переходя от случая к случаю, через годы и дни в детство, и вот наконец приблизился к любопытному случаю.

Во времена, когда ему и его товарищам было лет по двенадцать или тринадцать, по городу, среди вечно беспокойных мальчишек, горячим шепотом в подворотнях и криками во дворах пронесся слух, будто на Топяных болотах, во чреве их, опаснейшем и почти недостижимом, живет некий странный человек, который верно предсказывает будущее. Болтали мальчишки, мол прозорливец — это якобы бывший одинокий странник, решивший осесть в уединенном месте, где нет людей, на болотах. Впрочем, если не увлекаться мальчишескими выдумками, можно по меньшей мере усомниться, что одинокому страннику пришло бы в голову осесть вдали от людей, тем более на каких-то вонючих болотах. Что ж, так или иначе, будь этот человек хоть одинокий странник, хоть просто бродяга, он действительно жил на Топяных болотах, имелись тому явные доказательства: охотники видели его, даже говорили с ним.

И вот однажды Глеб, Вид, Горислав и Полох, донельзя возбужденные слухами и глупыми россказнями, собрались наконец на Топяные болота, на встречу с человеком, умеющим предсказывать будущее. Наверно, волновало их не столько будущее, сколько сама встреча, утонченная беседа, сущность возвышенных откровений… Прихватив с собой запас еды и оружие, несколько ножиков, на рассвете они ловко выскользнули из города, позабыв, понятное дело, и про занятия в школе, и про разрешение родителей. Воротиться они рассчитывали к вечеру.

До Топяных болот они добрались без происшествий и достаточно быстро, немногим только медленнее, нежели взрослые охотники. Расположившись станом у берега болот, они с удовольствием вкусили всяких сластей, даже щербетов рассыпчатых из-за третьего моря, поболтали о возможных неожиданностях, отдохнули перед главной, трудной и опасной дорогой через топи, а затем смело отправились в путь по болотам, в самое их чрево, на окруженный трясинами маленький островок земли, где, по рассказам охотников, и стояла хижина прозорливца.

Нестройной цепочкой, след во след, шли они по колышущейся почве, мягко плывущей из-под ног, прямо через лужи, не обращая внимания на хлюпающую в сапогах воду, тщательно прощупывая путь впереди себя длинными сухими жердями; обширное зеленое поле, тяжко качающееся под ногами, уводило ребят опаснейшей тропинкой охотников во глубины Топяных болот. На болотах стояла тишина, да было бы и совсем тихо, если бы над головами ребят не кружили с мерзкими криками большие черные птицы, эти проклятые вороны, от которых даже в лесу нет спасения.

Берег был еще виден, когда Глеб, по праву старшего шедший первым, вдруг провалился в нежданную топь. Неловко барахтаясь в открытой промоине, ожидая помощи, Глеб опирался на жердь, концами упавшую на края глуби. Мальчики осторожно приблизились на безопасное расстояние, протянули товарищу жердь и после долгих изнурительных трудов вытянули Глеба из смертной топи, которая глубиной была, быть может, в немеряну чертову сажень. Некоторое время они стояли, переводя дыхание и не решаясь пока двинуться дальше, а злосердое воронье, словно радуясь первой их неудаче, с громким карканьем летало над болотами, снова и снова заходя на круг над головами ребят…

И вдруг увидели мальчики, как из самого сердца болот с громким трубным криком несется на них стремительный лось с раскидистыми рогами, в длинных и мощных скачках взлетая над коварной зеленью трав, сокрывшей смертные топи, будто совсем не различая дороги. Не было у ребят времени подумать, откуда же взялся-то лось на Топяных болотах, как забрел он сюда, чем напуган и почему мчится прямо на людей, презрев вековечный страх перед ними? Может быть, загнал его сюда хитрый да удачливый охотник? Или все-таки существует на свете та потаенная нечистая сила, что и гонит бедную животину на смерть в болотистых топях, даже и на людей? Без оглядки, в порыве испуга обгоняя друг друга, дерзая каждое мгновение сбиться с верной охотничьей тропки и ухнуть в трясинные глуби, мальчики ринулись от безумного лося к берегу, а громкий трубный крик преследовал их, подгонял в спину, заставляя бежать скорее…

На полпути догнал их раздирающий душу стон лося, провалившегося в трясину. Оглядываясь на бегу, ребята увидели, как несчастный лось с пронзительными криками бьется в трясине — беспомощно колотит передними ногами по обманной траве, по грязной жиже, погружаясь все глубже и глубже, в последней предсмертной надежде запрокидывая голову с ветвистыми рогами…

И вдруг Горислав, бегущий последним по выбору судьбы, оступившись внезапно, провалился, ухнул в тягучую трясину Топяных болот. Из последних сил закричал Горислав друзьям, призывая их на подмогу. Увы, за страшными, оглушительными стонами лося, почуявшего верную свою погибель, друзья не расслышали слабенький голосок товарища. Не чувствуя под собою ног, друзья улепетывали от опасности, а несчастный Горислав, покинутый товарищами в беде, рвался из липких объятий трясины и истошно кричал, молил о подмоге, напрасно теряя последние силы. Коварная трясина быстро обволокла мальчика, сковала его слабое тело и потянула его вниз, в свои глубины, к смерти. И так далеко от него мелькали теперь в стремительном беге спины верных товарищей, расплываясь перед глазами, полными слез, в неясные, прыгающие пятна, и так высоко над ним стояло чистое синее небо, по которому плыли в бесконечные дали легкие облака, отливающие на солнце белым снегом…

Острая, режущая сердце тоска охватила мальчика, он кричал и рыдал, рвался из проклятых смертных объятий, протягивая дрожащие руки к друзьям… Нет, Горислав не запомнил, как вырвался из смертного омута. Очнулся он стоящим посреди болот, грязным и промокшим. Пошатываясь то ли от усталости, то ли на нестойкой почве Топяных болот, он что-то яростно кричал бегающим по берегу друзьям, потрясал кулаками, плакал от обиды и смеялся от радости, а над головой его с печальными криками тяжко кружили эти злосердые черные птицы, зажиревшие предвестницы беды.

Долго друзья переругивались на болотах, долго носились над затаившейся смертной топью негодующие крики мальчишек на потеху кружащимся черным птицам. Наконец ребята разругались совсем: Горислав в порыве негодования пустился в дальнейший путь через болота один, а друзья, оскорбленные его нападками до глубины души, в гневе ушли домой, предложив ему на прощанье подавиться хоть своими ругательствами, хоть вонючей болотной грязью.

Одинокий и промокший, тихонько брел Горислав через болота к цели, с удвоенной осторожностью ощупывая путь длинной жердью. И опять колыхалась у него под ногами нестойкая почва Топяных болот, опять зловеще кружили над его головой притихшие черные птицы, но было это уже во много раз страшнее, ибо верные друзья покинули мальчика…

Понятно, Горислав, несмотря на опасности пути, все-таки добрался до обиталища прозорливца. Хижина отшельника клонилась на сторону, грозя в одну прекрасну ноченьку схоронить хозяина под обломками: видать, прозорливец был не слишком-то трудолюбив, а впрочем, мыслящие люди все таковы.

Когда измученный Горислав выбрался на твердую землю островка, прозорливец вышел из хижины. Очень долго они смотрели друг другу в глаза, потом прозорливец мягко сказал:

— Проходи, раз пришел. Поговорим.

— Спасибо,— робко ответил Горислав.

Они зашли в кособокую хижину и присели друг против друга за крепкий стол. Прозорливец широким движением руки показал на расставленные по белоснежной скатерти яства. Горислав, поблагодарив хозяина кивком, с устатку навалился на еду, а прозорливец тяжело задумался, ожидая, пока мальчик утолит голод.

На вид прозорливец был еще далеко не стар, однако в лице его была почти неприметная черточка смерти, нечто отжившее уже, мертвое. Может быть, странный мертвящий облик придавала прозорливцу почти полная неподвижность лица, полное почти отсутствие разных выражений, сменяющих друг дружку; даже глаза его казались застывшими раз и навсегда в едином долгом и проницательном взгляде, устремленном куда-то в вечность. Он производил впечатление человека, нарисованного на холсте, или, может быть, приснившегося во сне…

— Спасибо,— сказал Горислав, отодвинув пустую тарелку,— очень вкусно.

— Да-да,— рассеянно ответил прозорливец,— на здоровье. Чего же еще ты хочешь, мальчик? Зачем ты проделал столь долгий и опасный путь?

— Я…— смущенно начал Горислав и покраснел.— Говорят, ты, о кудесник с болот, умеешь предсказывать будущее? Может быть…

— Врут,— безразлично перебил прозорливец,— я не умею предсказывать будущее.

— Как?!— Горислав вздрогнул.— Неужели?..

— Верно,— прозорливец натянуто улыбнулся,— я не умею предсказывать будущее. Я знаю будущее, будущее открыто передо мной на ладони…— Он вытянул вперед руку с открытой ладонью.

«Сумасшедший, наверно»,— опасливо подумал Горислав.

— Грядущее, грядущее,— вдруг горячо заговорил прозорливец, уже не обращая внимания на мальчика, будто только для себя,— я знаком с грядущим, я вижу его воочию, у меня очень острые глаза! Хотя — прошедшее, будущее… какая разница? Для меня нет ни прошедшего, ни грядущего: я один над временем, а ваша презренная вечность — для меня лишь мгновение, только мгновение во тьме. Да стоит ли предсказывать во мгновении, а не в вечности? И если вдруг вообразить, что существует истинная вечность, стоит ли предсказывать даже в вечности? Нет, я ненавижу предсказателей, я даже не понимаю их: человек, решившийся вдруг предсказывать будущее, а не утверждать его, для меня странен, если не сказать — слишком пуст душой, дабы быть услышанным. Предсказатель событий, а не больших судеб — это лишь сослагатель и толкователь вымышленных образов, подменяющих собой истинные явления нашей жизни. Большую судьбу можно предсказать, только если жить ею, утверждать ее каждый день, каждый час, каждый миг… и тогда предсказание вдруг превратится в убеждение. Ты понимаешь, мальчик, почему предсказатель не имеет понятия о будущем?— Прозорливец улыбнулся.—

— Видел ли ты этих людей, предсказателей и их милых поклонников? Эти люди не видят мира и никогда не узрят его воочию, ибо мир сокрыт от них за образами событий, рожденными над бездной, рожденными пред самой гибелью, о которой они, кстати сказать, тоже не подозревают, поскольку убивает-то нас чужая ненависть, а знакомы они только с образом ненависти, чужой или своей. Сами они не умеют по-настоящему ненавидеть или любить, поскольку образ человека, именно образ, не достоин ни того, ни другого: образ не имеет души. Смысл жизни и состоит для них в утверждении образа человека — тусклого совершенства, которое не может ни страстно любить, ни бешено ненавидеть. Совершенством они полагают полное отрешение от чувств и строгость мышления, не поддающегося ни страстной любви, ни обжигающей ненависти: человек их уже не занимает. Притворство, мальчик, притворство, все одно только притворство и закрытые глаза, не желающие уже смотреть на жизнь от усталости.—

— Будущее сокрыто от них, теперь уже навсегда, до самой их гибели, которая придет нежданно: просто молния сверкнет над бездной, разверстой в их печальных душах, и наступит наконец вечная пустота, тот вечный покой, который воспевали они всю свою жизнь. И может быть, жестоко посмеется над ними тот, кто умел видеть большую судьбу, необъятные широты человеческой души, самую великую любовь, не знающую ни преград, ни предательства, и ужасающую ненависть, даже мысленно разрывающую врага на кровавые клочья. Великое это искусство — видеть человека не как связь пустых и бессмысленных явлений его жизни, образ, а как светлую глубину чувств, представлений и мыслей, даже как мрачную бездну его вечных пороков. Все сокрыто в душе человеческой, и не нужно ничего угадывать — нужно просто жить этим. Тот, кто сумеет заглянуть человеку в самую душу, не станет предсказывать будущее: сам он и есть творец грядущего, будущее принадлежит только ему. И вечная его беда, может быть, в том и состоит, что принадлежит ему пока только будущее…— С печальной улыбкой прозорливец умолк, внимательно глядя на мальчика.

Горислав после некоторого размышления робко спросил:

— Как же мне отличить?..

И вдруг прозорливец захохотал. Черты его лица особенно не изменились, но широко открытый в приступе смеха рот придал лицу дикое, сумасшедшее выражение, и Горислав, дрогнув от страха, отскочил к дверям хижины.

— Как отличить?— выкрикивал прозорливец сквозь смех.— Ты не умеешь отличить? А ты загляни себе в душу! Загляни хоть на миг! Загляни и увидишь! Может быть, увидишь!

— Сумасшедший!— крикнул Горислав и бросился бежать прочь, снова через болота, к дому.

— В душу! В душу загляни!— догнал его бешеный крик прозорливца.— Загляни себе в душу, если сумеешь; там ты найдешь ответ! В душу! В душу!

— Сумасшедший! Сумасшедший!— кричал Горислав, боязливо оглядываясь на бегу.— Болотная крыса, сошедшая с ума! Сумасшедший!

— А ты не слыхал ли, как дядя Дрёма на заборе однажды сидел?

— Что?— Горислав, вздрогнув, отвлекся от воспоминаний.

Перед ним стояли улыбающиеся Млада и Лада.

— Да,— сказала Млада,— сидел на заборе, сидел, ворон считал, да вот отвлекся, на ворон засмотрелся, и упал!

— Нос разбил вдребезги!— с жалостью добавила Лада.

— Какой нос?— Горислав удивленно, все еще приходя в себя, посмотрел на девочек.— Каких ворон? Какой дядя Дрёма? Что вы болтаете?

— А то и болтаем,— строго сказала Млада,— наши уже все пошли, тебя бы только не потерять. Видишь, все уже уходят.

— Что ж,— задумчиво сказал Горислав, поднимаясь со скамеечки,— надо, значит, идти. Значит, надо идти…

— Пойдем, пойдем,— поддержали девочки,— всех ворон не сочтешь.

Они направились вслед за мальчиками, нестройными рядами уходящими к городским воротам. Во главе шествия степенно шли Ольма и Беляница, ведущие праздную беседу. Поскольку мальчики шли в строгом молчании, изредка над шествием участников Игры гремел взволнованный голос одного из ученых: «О дорогой мой ученый товарищ! Этот вопрос представляется мне…»— и окончание предложения терялось в порывах весеннего ветерка, гуляющего по крышам.

— Скажи-ка нам, Горислав, честно,— спросила Млада,— как тебе понравилась напутственная речь Ольмы?

— Речь?— Горислав подумал.— Хорошая речь — выдержанная, цельная.

Девочки засмеялись, а Горислав так и не понял, то ли Ольма произнес невоздержанную речь, то ли незаконченную, то ли вообще никакой речи не произнес, то ли что-то еще случилось…

— А мы пирожок испекли!— похвасталась Лада,— весь румяненький, пышненький! Дома лежит, нас поджидает —­ для праздника, для победителя, если, конечно…

— А он, может, невкусный?— усмехнулся Горислав.

— Сам ты невкусный! Как это — невкусный? Думай, что говоришь!

— Невкусный! Тебе, может, и есть-то его не придется!

— Да шучу я,— успокоил девочек Горислав,— шучу. Просто вспомнил, как вы однажды кренделей напекли, тоже вот к праздничку. Столько соли набухали…

— Да откуда же в кренделях соль! Думай, что говоришь!

— В кренделя, если хочешь знать, вообще соли не кладут!

— Уж не знаю, не знаю,— добродушно усмехнулся Горислав,— не знаю, чего туда кладут, а только есть совершенно невозможно было — так во рту и горело от соли.

— Да когда это было?— обидчиво спросила Млада,— скажи, когда?

— Это было?— Горислав задумался.— Когда-то было. Было это, значит…

— Не было ничего подобного!— перебила Лада.— Выдумываешь много!

— Не было, не было,— посмеялся Горислав,— забыли вы просто… Все забывается, все когда-нибудь забывается… Разве, думаете, я врать стану? Да зачем мне исправлять прошлое? Может, кто нарочно в тесто соли подсыпал, для смеху, вы ведь все большие потешники… Откуда я знаю? Было — значит, было. Правду я говорю!

— А мог бы и промолчать,— заметила Лада,— коли ты такой памятливый, что больше всех помнишь.

Прекратив разговор, они в тягостном молчании, все ускоряя и ускоряя шаг, догнали Глеба, Вида и Полоха, шедших в последнем ряду.

— Ага, вот и отстающие!— весело воскликнул Глеб, заметив девочек и Горислава.

— Мы не отстающие, а догоняющие,— засмеялась Млада.— Гляди, перегоним сейчас!

— Да пожалуйста, перегоняйте, коли сумеете.— Глеб улыбнулся.— А ты, Горислав, где был? Откуда ты?

— Там и был,— Горислав пожал плечами,— вместе со всеми.

— Что-то мы тебя не видели.

— А разве вы меня искали?

— Да мы как-то…— Глеб смутился.— Мы, в общем-то… ты бы сам… я даже не знаю…

— Да что, он девица красная?— резко сказал Полох.— Чего нам его искать? Захотел бы, сам подошел!

«Предатель проклятый»,— безразлично подумал Горислав и сказал вслух:

— Ясно, ясно… Полох волнуется перед Игрой, злобу срывает… Это, конечно, понятно всем. Что ж, желаю совершить великие дела; мне хотелось бы надеяться, что ты к ним готов.

— Ты, я смотрю, готов,— проворчал Полох.

— Да, между прочим!— засмеялся Глеб.— Сам-то ты, Горислав, готов к великому делу? Поди всю ночь готовился, заснуть не мог…

«Подлый наушник»,— взволнованно подумал Горислав.

— К великому делу готовиться не нужно,— спокойно ответил он,— готовятся обыкновенно ко всяким пустякам, а великое дело должно все время жить в душе, вечно вести человека в бой.

— Хорошо сказано!— засмеялась Лада.

Горислав не обратил внимания.

— Стало быть,— осторожно предположил Вид,— в твоей душе уже живет великое дело? Отныне и навеки, до самой смерти?

— В моей душе?— Горислав насупился.— Да нет… Или… Вернее… Это, понимаешь ли, очень веский вопрос, и к нему нельзя подходить… Я вот в последнее время думал о признании заслуг. Это ведь какой важный и любопытный вопрос! Вы подумайте только! Как ведь у вас получается? Если человек совершил что-нибудь… пусть самое-самое великое, громадное, необозримое… такое, что и помыслить страшно… Но что же потом? Поймут ли его? Оценят ли его современники ваши? Нет, плюнут ведь прямо в лицо с презрением да еще и скажут: много, мол, вас таких… умных! А годы его и поглотят… Будет он, великан непризнанный, лежать во сырой земле-матушке, а лет через сто потомки спохватятся: дескать, как же это мы? что же это мы? да как же мы раньше-то не понимали? Да, вот так! Вы ведь если в морду с ходу не плюнете, так со слезами умиления целоваться лезете — правда, бывает, целоваться-то и опаздываете. Что? Поздно, братья: косточки-то в могиле уже изгнили, некого теперь в слезах целовать! Да ведь сколько их по дорогам валяется, косточек-то этих великих, мертвых людей, в бесславии незаслуженном так и почивших. Кто же знает о них? Кто помнит? Да кто хоть раз, хоть чисто умственно допустил такое, подумал об этом, пожалел да покаялся за всех вас? Нет, никогда…—

— Ведь не может же веками так длиться? Не могут же люди великие в бесславии вечно пропадать? А как надоест? А если иной и побоится жизнь свою положить на дело великое? Так и скажет: все равно, дескать, не поймут, так зачем жизнь гробить? ради кого? пусть, дескать, не способные понять и прозябают в своем невежестве! И что же? Снизойдете ведь постепенно и до кудлатых, в леса уйдете бродить, если не кончится это презрение всеобщее к судьбе великой… Да! Что вы думаете? Улыбаетесь? Примеров разве мало? Сначала грязью забросают, а потом до небес превознесут: вот, дескать, величие наше признанное! вот краса наша всенародная! Противно, противно! Ведь в жизни так и бывает! Скажете нет?

— А ты, значит, боишься, что тебя не заметят?— задумчиво спросил Глеб.— Это ведь как ужасно — собственное величие, погибшее втуне.

— Да нет! Не о себе пекусь!— Горислав небрежно махнул рукой.— Какая мне разница? Зачем мне исправлять настоящее? Я просто думаю, я думаю… Вот, например, молодой человек, находящийся в начале пути, выбирает обыкновенно не свою дорогу, то есть не именно дорогу по жизни, а всего лишь общий образ совершенства для дальнейшего подражания ему, после чего просто следует в делах и мыслях избранному образу — на свой лад, конечно. И в этом случае особенную важность приобретают образы совершенства, выставленные обществом для подражания. Если молодой человек не найдет в обществе достойного, по его мнению, образа, или, вернее, если он вдруг почувствует всю низость и мелочность главных образов совершенства, выставленных обществом для подражания, то… не родится ли тогда в душе его величайшее презрение к сему обществу, злоба, готовность хоть сейчас смести всякую шваль в сторону и утвердить новых истуканов? И если живет в его душе хоть немного твердости, разве не начнет он рвать, уничтожать, бить по растрескавшимся от времени, заплесневелым головам старых истуканов? Разве не прольет он целое море крови во имя нового, светлого и прекрасного? Нет! Не сможет маленький человек, просто один человек, только начинающий жить, смести истуканов целого общества, хоть и прогнивших до основания. Неуверенность в завтрашнем дне родится у него в душе, страх перед будущим, смятение души. И если не найдет он себе на пути единомышленников, то, скорее всего, погибнет в страшных муках…— Горислав усмехнулся и неопределенно прибавил:

— И ведь не вернешь.

— Ты это, разумеется, не о себе говоришь?— с уверенностью спросил Глеб.

— Разумеется, нет. Я в общих чертах… Это общие размышления.

— Уверенность в завтрашнем дне,— отвлеченно заметил Глеб,— влечет за собой приспособление к сущему положению вещей, нежелание что-либо изменить. По моему мнению, человек должен быть уверен не в завтрашнем дне, а в себе: это единственное, что позволяет двигаться вперед, создавать новое и открывать людям глаза на непознанное. А спокойствие души — это всего-навсего последствие уверенности в себе.

— Спокойствие души и уверенность в завтрашнем дне,— добавил Вид,— всегда рождаются из великого единения со своей родной землей, и это уже величие души. А осиновые истуканы не живут долго ­— их ставят уже гнилыми. Осина, знаешь ли, не дерево, только на черта и годится.—

— И еще я скажу! Никогда, никогда ни один великий человек не отвернет со своей дороги, испуганный отсутствием награды. Великий путь открыт далеко не каждому, и ступивший на него не отвернет уже никогда, ведь некуда ему больше идти!

— Да, да,— усмехнулся Горислав,— никуда, как говорится, с корабля в открытом море не денешься.

— А хотя бы и так!— в запальчивости воскликнул Вид.— Одна дорога лежит перед подлинным величием, ведь истина только одна, двух истин и двух правильных мнений попросту не бывает.

— А ты, значит, истине служить собрался?— угрюмо спросил Горислав.— Да? А видел ли ты когда-нибудь истину — настоящую, подлинную, не прикрытую сладкими словесами, какими ты пользовался? Да что ты знаешь об истине?

— А ты что знаешь?

— Я знаю… знаю,— тихо сказал Горислав.— Я очень много думал… Это очень страшно… Нужно быть очень смелым человеком, чтобы смотреть истине прямо в лицо. Истина никогда не бывает красивой — красивой бывает только ложь; только ложь содержит в себе красоту, завораживающую и обманчивую. Истина груба, истина даже чудовищна; служитель истины незаметно обращается в чудовище, отвратительное, страшное, пожирающее на своем пути к истине все сущее: только истина живет для него, а все остальное — да погибнет в огне! Именно так! Что ж, красота глупа, а истина уродлива, но от уродства всегда трудно отвести глаза. Уродство притягивает, притягивает лишь немногих, искателей по духу. Страшно служить истине — лжи служить гораздо легче, приятнее да и выгоднее.

— А ты испугался?— с легким презрением спросил Полох.

— Испугался?— Горислав покровительственно улыбнулся.— Нет, это не то слово… Понимаешь ли, многие делают заключения о трусости или храбрости кого-либо, исходя из того, что самое страшное в жизни — это смерть человека. Но мы-то знаем: существуют вещи и пострашнее…

— Какие именно?

— Например,— Горислав нахмурился,— исходя из рассуждений Вида, это смерть целого народа. С этой точки зрения любой взгляд на вещи нежданно оборачивается иной стороной… Допустим, ты испугаешься убить человека ради себя лично — из мести, например, или из лихой корысти,— но для жизни своего народа, по своему разумению, ты с легкостью убьешь сотню людей, на части порвешь и не дрогнешь. И ведь хорошо, если положение ясное, война, например. А если нет никакой войны, а угрозу ты уже почувствовал, уже нужно убивать, рвать на части, но ты пока сомневаешься: положение-то неясное… вдруг ошибка в прошлом? Или у идущего к истине, у подлинно великого человека, ошибок не бывает? Да, скажу я, пожалуй не бывает. И все равно — страшно, очень страшно…

За таким вот разговором о великом они наконец и пришли к большой палатке, раскинутой в чистом поле, откуда все соперничающие пары отрядов должны были выйти в разные стороны на поиски своих вешек. Ольма и Беляница зашли в палатку, а мальчики удобно расположились на траве неподалеку от палатки, ожидая, пока их призовут для распределения по игровым участкам, для вручения карт да заданий на Игру. Немногие же сопровождающие их девочки отправились к зрителям, ведь женское место в бою — сторона.

Вокруг судейской палатки скопились многочисленные зрители, которые хотели поприветствовать участников Игры, выразить бурный восторг и посмотреть, как отважные подростки подобно взрослым воинам отправятся на свой маленький подвиг. Далее, в полном согласии с личными пристрастиями, зрители собирались разойтись по многим точкам окончания пути. Каждый из зрителей с замиранием сердца уже начал переживать за своего сына или брата, то ли иного родственника, принимающего участие в Игре, а особенно переживали те, чьи родные или близкие возглавляли поисковые отряды.

Разноцветная, пестрая толпа зрителей стройно колыхалась, стремясь подобраться поближе к главной судейской палатке с откинутыми пологами, где уже началось распределение противоборствующих пар. Тихий голос держателя Первой стрелы, объявляющий противоборствующих начальников, тотчас же подхватывали десятки зрителей, стоящие в первых рядах, и весть с быстротою звука разносилась на все четыре стороны.

— Глебу,— торжественным голосом объявил держатель Первой стрелы,— соперником будет Вид, так выпал жребий.

Взяв со стола две карты местности, он шагнул к строю мальчиков и протянул Глебу и Виду карты.

— По жребию ваш участок справа, предпоследний,— тихо сказал держатель Первой стрелы.

Глеб и Вид почтительно склонили головы.

Подойдя к столу, держатель Первой стрелы по-прежнему торжественно объявил:

— И последний участок достался…— он глянул в лежащие на столе бумаги,— Гориславу и Полоху. Соперниками они будут не по жребию, а по личной их просьбе и общему их согласию.

Полох, занявший место на предельно возможном удалении от Горислава, не поверил ушам своим. Окинув подлого обманщика удивленным, а после неприязненным взглядом, Полох попытался легким движением руки привлечь внимание Горислава, чтобы взглядом же выразить ему непонимание и презрение, дать ему понять, что уж сей-то очередной предательский поступок станет последним, мол ныне и сочтемся. Теплые дружеские чувства к Гориславу, какие в последние дни возродились было в душе Полоха, уступили место прежнему жгучему презрению и злобе, восставшей из пепла; пронзительный взгляд Полоха, горящий подлинной ненавистью, пригнул бы сейчас к земле с десяток-другой кудлатых, случись тем кудлатым по беспечности попасться Полоху на глаза. Горислав же, кажется намеренно не обращая на Полоха ни малейшего внимания, в притворном насквозь умиротворении разглядывал провисший потолок палатки и задумчиво улыбался.

— Что-нибудь случилось?— с едва заметным беспокойством спросил держатель Первой стрелы, протягивая Полоху карту.

Полох смущенно опустил глаза. Миг поколебавшись, он твердо ответил:

— Нет, ничего. Все правильно.

— Да?— задумчиво сказал держатель Первой стрелы, будто и не обращаясь к Полоху.— Значит, мне показалось?

Полох почтительно наклонил голову.

Задержавшись около Полоха на мгновение дольше, чем требовалось, держатель Первой стрелы медленно и собранно, словно бы заметил он мелькнувшую впереди опасность, пошел вдоль строя мальчиков к Гориславу; на строгом его лице, совсем непроницаемом для чувств, не отразилось ничего, но шел он, пожалуй, уже не так уверенно, как прежде.

Полох искоса, стараясь не выдать охватившее его волнение, наблюдал за держателем Первой стрелы. Он видел, как держатель Первой стрелы остановился против Горислава, как протянул ему карту, что-то негромко спросил или сказал, как Горислав принял карту и что-то кратко ответил, кивнув при том головой, а потом держатель Первой стрелы, глядя Гориславу в глаза, настойчиво задал другой вопрос или, скорее, повторил первый, что было по меньшей мере удивительно, и Горислав вдруг растерялся, в беспокойстве зашарил глазами по сторонам, должно быть выискивая ответ…

Сердце Полоха забилось чаще, а щеки его покраснели от стыда.

Несколько мгновений, отмеченных дробным перестуком враждующих сердец, Горислав, быть может, колебался или, возможно, подыскивал нужные слова. В конце концов ответил он смело, во всяком случае без тени сомнения. Держатель Первой стрелы скупо кивнул головой, показав, что удовлетворен ответом, а Горислав и Полох, бросив друг на друга быстрые взгляды исподтишка, с облегчением перевели дух.

Много медленнее, нежели шел от Полоха к Гориславу,— возможно, скрывая былое замешательство,— держатель Первой стрелы вышел на серединное перед строем место и обратился к мальчикам:

— Пришла мне на мысль любопытная, на мой взгляд, притча. Не подумайте, это не напутствие на Игру. И все-таки мне хочется рассказать ее вам именно сейчас. Послушайте.— Держатель Первой стрелы улыбнулся.—

— Жили-были на белом свете два маленьких ежика. Жили они, конечно, дружно, но однажды, всего лишь однажды, поспорили между собой очень горячо: кто же из них сильнее да удатнее? Каждый, разумеется, полагал, что он гораздо лучше товарища, и каждый, разумеется, высказал свое мнение открыто и честно. Увы, слова, ведь это были всего лишь слова, так и не помогли им разобраться. Разругались они в пух и прах, перегрызлись и стали смотреть друг на друга не ежатами, а лютыми волками. Для разрешения вековечного вопроса и порешили они устроить небывалое доселе состязание: победителем, по их разумению, стал бы тот, кто быстрее соперника обежал бы мир кругом. Что ж, сказано — сделано. Насобирали они в лесу кучу грибов да ягод в награду победителю, а в судьи призвали одного знакомого лиса. По знаку лиса ринулись они от кучи грибов и ягод в разные стороны; каждый был уверен тогда, что обежит мир кругом скорее соперника.—

— Бежали они вперед до самого позднего вечера, пока не загорелись на небе яркие звездочки. И ни конца, ни края не было огромному миру, даже высокие звездочки обещали им бесконечный путь. Да, может быть, впервые в жизни каждому из них открылось тогда подлинное величие мира; каждый из них, должно быть, подумал: «Истинно, велик наш мир, очень велик… Да так ведь можно добегаться и до того, что грибы протухнут!» И сейчас же каждый из них решил возвратиться.—

— Ранним утром следующего дня встретились они, усталые и голодные, в том самом месте, откуда начали безумную гонку вокруг мира. Сытый и довольный лис, свернувшись калачиком, сладко посапывал во сне: ни единой ягодки не оставил лис победителю. Уныло смотрели ежата на спящего лиса, оплакивая в душе пропащее лакомство, да так, кажется, и не поняли, что лучше бы им было съесть свои запасы сообща да не бегать вокруг мира вовсе: это ведь невозможно.

Держатель Первой стрелы со значением смотрел на мальчиков, дабы суть притчи до глубины души пробрала их, главным, конечно, образом Горислава и Полоха. Нельзя, однако, утвердить, что притча сия повлияла на Горислава и Полоха иначе, нежели на прочих мальчиков,— нет, соперники и виду не подали, что обличительная повесть преподана им в назидание. Может быть, это удивительно, но гораздо более притча о ежатах и съеденной лисом награде взволновала Ольму — скажем прямо, до глубины души. Задумчивый на протяжении рассказа, вместе с последними словами держателя Первой стрелы Ольма вдруг оживился и горячо зашептал на ухо Белянице:

— О дорогой мой ученый товарищ! Притча эта, кстати говоря — не самая изысканная на мой тонкий слух, натолкнула меня на свежую научную мысль. Вдумайся же, дорогой мой друг! Все перемены, в природе встречающиеся, такого суть состояния, что сколько чего у одного тела отнимется, столько присовокупится к другому.— Ольма победоносно глянул на Беляницу.— Я даже думаю, сей всеобщий закон простирается и в самые правила движения!

— Любопытно, любопытно…— забормотал Беляница, погружаясь в ученые размышления.— Поистине… это может составить… И в самые правила движения? Весьма занятно… Каков же будет опыт, дорогой друг?

— О дорогой друг! Обсудим же это теперь!

Бурный порыв страсти первооткрывателей подхватил Ольму и Беляницу на свои широкие крылья, закружил их головы вихрем новейших мыслей и на предельно возможной скорости понес их прочь — в неизвестном направлении. Казалось, под сводами палатки еще звучало, переливаясь всеми оттенками восторга, последнее восклицание: «О дорогой друг!»— а Ольма и Беляница уже скрылись в толпе зрителей.

Тем временем держатель Первой стрелы закончил напутственное слово:

— Карты местности у вас в руках, а ваши подчиненные уже разошлись по участкам. Что ж, идите и вы. Ваше время настало.

Стараясь не очень-то торопиться, ведь противник мог расценить это как слабость, мальчики парами направились к участкам, которые избрал для них жребий. На ходу они не заглядывали в карты, не стремились поскорее открыть поиск пути к удаче, поскольку правилами Игры для разрешения задачи было отведено время и устроено место: на каждом участке в исходной точке стояло две палатки, одна под черным знаменем, другая под золотистым, по цветам Вышаты. Некоторые соперники весело переговаривались по дороге, подшучивая друг над другом, отчаянно задирая друг друга; иные обсуждали вещи весомые, с Игрою никак не связанные, и только Горислав да Полох шагали в гробовом молчании — сосредоточенно глядя себе под ноги. Странное чувство скованности, несвободы, навалилось вдруг на мальчиков, подавило все их желания, исключая одно — любой ценой одолеть соперника. Всем существом своим постигнув великую цель, лежащую впереди, шли они к палаткам тяжкой поступью воинов, ради победы презревших смерть.

Выйдя на свой участок, заклятые противники остановились в нерешительности, как будто в преддверии смертного боя собрались сказать друг другу нечто важное, последнее, то именно, что, возможно, не придется уж высказать после. Нет, ничего не сказали они друг другу — обменялись долгими напряженными взглядами, в которых, на удивление, не было ни ненависти, ни обжигающего презрения, ни гневного высокомерия, а было лишь неподдельное любопытство к противнику. Несколько мгновений смотрели они друг другу в глаза, пытаясь, быть может, приоткрыть для себя душу соперника, потом неспешно разошлись по палаткам.

В палатке Горислава, над которой развевалось по легкому ветерку золотистое знамя, царили возбуждение и разброд. Подчиненные Горислава, лишенные руководящего надзора и строгого окрика, в дикой радости шныряли друг за другом вокруг тяжелого стола, опрокидывая на бегу стулья, галдели и хохотали, зычно переругивались. Двое, очевидно зачинщики, даже влезли с ногами на стол и не на шутку развоевались, к шумной радости болельщиков стараясь повергнуть друг друга вниз.

— Что тут такое?!— вскричал Горислав, заходя в палатку.

Галдеж мгновенно утих, подчиненные приняли вдумчивый вид, вопиющий о чистоте и глубине помыслов. Зачинщики, воевавшие на столе, слезли, понурив буйны головы, и словно бы ненароком попытались затеряться среди товарищей.

— Ты и ты!— Горислав показал на зачинщиков.— Вон отсюда! Ждите на воздухе.

— А чего мы?— обиженно, в нос загудели зачинщики.— Мы не нарочно… Мы больше не будем…

— Вон отсюда! Кому сказал!— прикрикнул Горислав.

Зачинщики уныло повлачились к выходу, жалобно хлюпая носами. По счастью, вовремя Горислав вспомнил, нужно ведь будет и им показать карту, распределить между ними вехи на пути, согласовать их действия…

— Ладно уж, оставайтесь,— строго разрешил Горислав.

Зачинщики расцвели васильками; разумеется, о проступке своем они позабыли мгновенно.

— Идите все сюда,— сказал Горислав, раскладывая на столе карту.— Смотрите внимательно, сейчас я подумаю, кто куда побежит…

Глядя на карту, Горислав попытался с ходу, счастливым озарением, без простого перебора различных путей и утонченных ученых расчетов, вникнуть в расположение вешек. Мысленно он проводил от палатки, тоже обозначенной на карте, хитрые извилистые тропинки, по которым, забирая вешки, должны будут устремиться к победе его подчиненные, и вдруг расположение вешек показалось ему знакомым, хорошо позабытым, да все же знакомым, а хитрые тропинки, проведенные им совершенно произвольно, нежданно соединились в безупречные верные линии — решение задачи.

Яркая веселая молния сверкнула в глазах у Горислава; тщательно прорисованная карта участка, карта чьей-то победы и чьего-то позора, мигом потеряла четкость очертаний, поплыла перед ослепленным радостью взором. И сей же блистательный миг Горислав вспомнил, как давным-давно, в прошлом году, на занятии в школе они разбирали эту задачу. Очевидно, от этой задачи, придуманной Беляницей в тиши пространной личной кресницы, взяла начало нынешняя Военная игра. Кто знает, допустил ли Беляница оплошность, включив задачу в Игру без изменений, или решил он, что ученик, прилежно запомнивший решение, достоин легкой победы на Военной игре? Что ж, при любом раскладе Гориславу повезло просто неописуемо, неслыханно повезло.

Сомневаться в победе теперь не приходилось, однако из зарева грядущей победы, уже бушующего в душе Горислава, слабо, исподволь проступила одна темная мысль: да хорошо ли, достойно ли будет поразить Полоха в Игре столь несомненным образом, с готовым ответом в руках? Да, но разве виноват здесь кто-нибудь, помимо Беляницы? Разве Горислав из-за Беляницы должен отказываться от победы? Тотчас же успокоившись, Горислав отогнал тревожную мысль и начал отдавать подчиненным приказы…

Окрыленный грядущей победой, радостный и счастливый, Горислав последним выскочил из палатки и невольно, повинуясь смутному движению души, рванулся было к палатке под черным знаменем, к сему поганому гнезду Полохову, чтобы успокоиться уж окончательно, проверить, не опередил ли его Полох. Сейчас же услышал он приглушенные голоса своих противников, горячий спор, отдельные громкие выкрики, даже, как показалось, брань и чуть только не рассмеялся: он, он, Горислав, которого вскоре непременно назовут Победитель, уже стал первым, он уже впереди и всегда будет впереди этого презренного толстокожего наушника, этого подлого подслушивателя разговоров, этого…

Да как же прекрасно быть первым! Ведь теперь даже этим безмозглым малым остолопам, устроившим в палатке побоище, яснее ясного: Горислав станет первым среди участников Военной игры. С каким же подобострастием, с каким восторгом смотрели они на Горислава, когда он объявил, что задача им решена, что можно уж трогаться в путь: они понимали, прекрасно понимали, никто, даже самый умный да разумный из соперников Горислава, не сможет столь скоро разрешить подобную задачу. Нечего и говорить, Гориславу с задачей просто повезло — да, просто-напросто повезло, и всё тут. Проклятая полоса неудач закончилась, оборвалась внезапно, и Горислав немного даже пожалел о ней, уходящей. Впрочем, глупости это, а главное-то лежит на поверхности: он, он, Горислав, наконец-то пробился через хваленые преграды судьбы, ставшие на пути многих, многих счастливчиков. Что ж, человек, прорвавшийся вперед, пройдет по улицам города с гордо поднятой головой, поглядывая на сверстников с легким, не оскорбительным высокомерием, а если придется ему остановиться на перекрестке для степенной ученой беседы или, допустим, даже для праздной болтовни, то в разговоре он скажет последнее, самое веское слово — приговор, который обжалованию не подлежит. И отчего бы человеку, с боем прорвавшемуся вперед, не похлопать однажды по плечу Вида или даже Глеба? Вот именно, при случае похлопать по плечу да сказать с улыбкой: «Да, брат, дал ты, однако, маху…»

Вдруг размечтавшийся Горислав запнулся на бегу о предательскую кочку и со всего маху стремительно приземлился, взбороздив лицом свежую весеннюю траву. И хотя искрам, сыпанувшим из глаз Горислава от удара о землю, по яркости сияния далеко было до веселой молнии грядущей победы, плясавшей перед глазами раньше, Горислав невольно подумал, мол хорошо бы после Игры зайти к Онфиму да на всякий случай попросить у него снадобье от содрогания в голове. Быстро вскочив, Горислав, впрочем, сразу позабыл о голове и огляделся: уж не сбился ли он по рассеянности с пути? Нет, мечты и приятные мысли, как с облегчением отметил Горислав, не увели его в сторону. Вдалеке, на пригорке, рядом с вехой, неподвижно стоял человек в военной одежде.

Быстро добежав до человека в военной одежде, Горислав выменял у него вешку на желтый железный кружок, что тоже было предписано законом Игры и, кстати сказать, делало бессмысленным непродуманный сбор вешек, ибо железные кружочки, выданные по числу вех, начальник обязан был распределить между подчиненными в самом начале Игры, еще в палатке, и коли уж выдан был игроку единственный кружок, то взять на него, например, две вешки игрок уже не мог.

От человека в военной одежде Горислав со всех ног бросился к близлежащему холму, с вершины которого взору открывалась прямая и короткая дорога к победе — обозначенная на карте тропинка, ведущая к судейской палатке. Именно здесь, на холме, и должен был соединиться отряд Горислава, чтобы в полном составе прибыть в судейскую палатку за наградой победителям.

Но что же, что достанется в награду победителю Военной игры? Будет ли это предмет, исполненный смысла: старинная ученая книга, то ли роскошная заздравная чаша, украшенная дарственной вязью, то ли забавная безделушка для подвешивания на шею? Кто знает, что достанется победителю? Крайне редко победитель знает верно, что именно ждет его за порогом победы: судьба немилосердна, судьба глупа, судьба умеет обращать великие победы в постыдные поражения. Будущее сокрыто от человека во мраке, но частичку грядущего, лишь малую частичку его, судьба явила Гориславу уже теперь. Там, впереди, в самом ближайшем будущем, с нетерпением поджидает Горислава преходящая отрада победителя: первый чин, темляки для боевого оружия, видимо темляки младшего десятника, а также огромный, писаный старинными буквами свиток, хранящий право Первого среди сверстников, рукоплескания восхищенных зрителей, унылые и веселые взгляды товарищей, признание толпы и, наконец, почет и слава, слава и почет победителю Военной игры. И пусть потом все провалится в Чербузы, пускай не останется и камня на камне от былого величия — пусть, пусть это будет потом. Потом на пути станут новые трудности — Первый преодолеет их с легкостью. Нет, Первый не имеет права на отступление, и пусть Последние сломают головы. Человек, однажды прорвавшийся вперед, никогда уж не забудет яркого пламени победы, для мира блеснувшего на миг, но навеки воссиявшего в его душе,— до самой своей смерти не расстанется он с великим упоением победой, преображающим душу, и никогда не перестанет он быть Первым, даже если коварная судьба и задвинет его в дальние ряды. Победивший однажды, будь он даже повергнут после в дорожную пыль, в жизни уже не остановится возле маленьких соблазнов, не станет бороться с препонами судьбы, не достойными его победы,— он просто не заметит их, обойдет, поднимаясь все выше, выше и выше…

Поднимаясь, таким образом, все выше и выше, выше и выше, Горислав вскоре очутился на вершине холма, где по замыслу должен был соединиться его летучий отряд; прибыл он первым, ибо шел кратчайшим путем. Вдалеке Горислав увидел своих маленьких воинов, вовсю спешащих к вершине холма, к начальнику, к общей победе. Вздохнув с облегчением, он обратил пылающий нетерпением взор к судейской палатке, раскинутой примерно в половине полета стрелы от холма.

Немногочисленные болельщики и зеваки, скопившиеся около палатки, призывно размахивали руками, подбрасывали в воздух шапки и что-то громко кричали то ли Гориславу, то ли уж поддерживали собственный боевой дух. Разрозненные их громкие крики сливались на просторе равнин в однообразный раздражающий гул, и Горислав ничего толком не разобрал. Вид этих людей, охваченных беспричинной радостью, чуть подбодрил Горислава, охваченного таким же беспричинным волнением. Горислав смотрел на веселых свидетелей своей победы, силясь различить знакомых и задумчиво улыбаясь. Безоблачные грезы и сказочные виды победы — победы, до которой осталось уже немного,— проносились в воображении Горислава стремительной чередой, с невероятной скоростью сменяя друг друга, открывая все более далекие черты грядущего, озаренные блеском, да вдруг единственное видение, нежданно пришедшее из тьмы, черной тучей заслонило сияющие дали. Гориславу вдруг почудился среди зрителей Полох: на шаг выдвинулся он из толпы, махнул Гориславу рукой и с издевкой улыбнулся; впрочем, улыбку-то издалека не заметишь. Мгновение, лишь одно мгновение, призрак Полоха парил перед толпой зрителей, но и за сей краткосрочный миг Горислав сполна испытал безнадежную горечь поражения, жгучий стыд да жалкую трусливую зависть. Кровь бросилась Гориславу в лицо, белый свет померк для него, а перед глазами поплыли яркие разрывающиеся круги.

— Нет!— пронзительно выкрикнул Горислав.— Это не он! Я не хочу!..

— Кто? Кто?— обеспокоенно закричали в ответ набегающие подчиненные Горислава.

Затравленно оглядевшись, Горислав увидел рядом всех своих воинов — запыхавшихся, раскрасневшихся и уставших, тем не менее готовых исполнять его приказания, спешить к победе даже из последних сил.

— Вперед! Быстрее!— крикнул Горислав и первым бросился вниз по склону.

Горислав бежал вперед, не различая дороги. Хрипящее его дыхание казалось ему громоподобным, гулко разносящимся по всей широкой равнине, а бешеный стук его сердца, рвущегося из груди, по обманному острому ощущению гулкими и мощными толчками колыхал под ногами землю. Страшная, бьющая толчками сила крепко сдавила Гориславу виски, железными клещами вцепилась в голову, крепя и учащая тяжкие биения… Увы, Горислав уже не мог замедлить бег: ему хотелось быстрее убедиться в очевидном, быстрее развеять сомнения, восставшие из глубины души вместе с недавним видением. Теперь Горислав отдал бы все на свете, бросил бы к ногам судьбы самое дорогое, даже и жизнь свою, только бы проклятое видение не обернулось правдой, только бы придти ему первым, только бы Полох оказался позади. Стараясь заглушить беспочвенный страх и дробный грохот сердца, Горислав отрывисто выкрикивал на бегу: «Пер-вый! Пер-вый! Пер-вый!..» И бесконечные эти слова, сливаясь в стремительном чередовании со стуком его сердца и тяжким биением в висках, подобно небесному грому, оглушающему, правда, одного Горислава, неслись над равниной к морю…

Очень быстро сокращал Горислав расстояние до судейской палатки, до полной победы, до успокоения. Едва лишь стали отчетливо видны лица зрителей, Горислав перестал кричать, устыдившись слабости; как и положено воину, он попытался принять суровый беспристрастный вид, да глаза его сами собою по-детски широко раскрылись от удивления. Яркие праздничные наряды зрителей, восхищенные лица, знамена, нестройные рукоплескания, звонкие крики детей и приветственные возгласы взрослых, летящие в небо шапки — все и всё, счастливые люди и бездушные предметы, пели победителю Весенней игры громкую хвалу. Настал, наконец-то настал радостный миг победы! Позади волнения, впереди жизнь. Да будут преданы забвению тревоги и сомнения последних дней, но пусть среди грядущей радости останется немножечко тихой грусти для одиноких размышлений. Наверно, Победителю Военной игры придется часто бывать на людях — что ж, тем приятнее ему будет погрустить в одиночестве, укрыться ото всех, заставить их поискать себя… почему бы и нет? Победителю Военной игры дозволено все: быть грустным, быть чуточку высокомерным, забывчивым или раздраженным и, главное, быть счастливым. Да, и он сможет простить, от души простить этого разжиревшего на батькиных харчах подслушивателя разговоров и тайного наушника, который теперь так лукаво… Запнувшись на бегу, Горислав чуть не упал, с разгону пробежал еще несколько шагов и остановился, как вкопанный: в двадцати шагах перед ним стоял Полох, улыбающийся и счастливый.

С ужасом и бездонной болью во взоре посмотрел Горислав в глаза Полоху — Победителю Весенней военной игры. Вспомнил он наконец, что расположение вешек на участке соперников одинаково: равные условия, честная борьба… Как он мог позабыть об этом? Да как же мог он, теряя драгоценное время, пререкаться с молокососами, приходить в себя от радости да еще избрать для себя легчайший, начальственный путь, тогда как следовало выхватывать у времени мгновения?

С больным стоном Горислав шагнул по направлению к Полоху. Он задыхался, губы его подрагивали, на глаза навернулись слезы. И засверкало вдруг в небе весеннее солнце, палящий полуденный зной обдал Горислава своим жарким дыханием, сильнее сдавил ему грудь. Горислав хотел закричать, броситься от нестерпимого жара в тень, да проклятые солнечные тени, ставшие вдруг длинными, сами метнулись к нему, извиваясь и хохоча, отплясывая на горячей траве танец подступающей смерти… Пошатнувшись, Горислав упал в обморок.

Зову живых