На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Охота на красного зверя Роман-притча о ненависти и о рождении мечты Глава пятая

Дм. Добров • 28 мая 2016 г.

От той детской поры прошло много лет. Однажды весной, за полгода до нашествия кудлатых под пятою Малюты, Полох и Горислав, возбужденно переговариваясь, вприпрыжку спешили из школы домой по тесным улочкам родного города, отогревшимся в лучах яркого весеннего солнца. Деревья уже оделись молодой листвой, трепещущей на легком ветерке, зеленела трава, в небе над городом проплывали светлые и чистые облака, в городских садах сладко пели птицы, а в лица прохожих ласково заглядывал Лучка Забавник, принесший из-за моря предвестие теплого лета.

Мальчики болтали на ходу о всяких пустяках, подолгу задерживались у многочисленных объявлений о грядущих событиях, глазели по сторонам, наслаждаясь весной и свободой, как вдруг Горислав заметил в уголке пустую бутылку из-под вина. На бутылочной наклейке красовалась ошалелая щенячья морда, под которой было ясно написано: «Спотыкач терпкий», и ниже: «Нолито в Песьей травке, в среду». Эта оброненная, видимо, неряшливым пьяницей бутылка вызвала у Горислава бурный восторг: метнувшись к оной беде разливанной, он ловко поддел ее ногой, отправив Полоху. Полох принял игру. Смеясь и перекрикиваясь, они погнали бутылку по улице, ловко уворачиваясь от редких прохожих. Бутылка со звоном перекатывалась по каменной мостовой, отдельные любители хорошего поведения, попадающиеся мальчикам на пути, делали баловникам строгие замечания относительно все того же хорошего поведения, а Полох и Горислав, словно бы позабыв наставления Беляницы и родителей, лишь веселее смеялись в ответ.

— Что ты собираешься делать летом?— спрашивал Горислав, направляя бутылку к Полоху.

— А что делать?— Полох принял бутылку.— Ольма собирался бросить свой ученый поисковый отряд на Веселые острова…

Горислав засмеялся.

— Ольма уже который год собирается!

— В этот раз, возможно, бросит. Тогда я попрошусь с ним.

Вдруг Полох пнул бутылку неосторожно, чересчур лихо. С жалобным звоном прокатившись по камням, бутылка разбилась; наклейка сморщилась, прорвалась в нескольких местах, удерживая, однако, несколько крупных осколков.

Мальчики остановились.

— Вот так всегда,— сказал Горислав, укоризненно глянув на Полоха.

Полох, пожав плечами, быстро пошел вперед. Горислав догнал его.

— А чего ты обижаешься?

— Ничего.

— Сам же разбил.— Горислав усмехнулся.— Я вовсе не о бутылке пекусь. Эта печальная закономерность преследует…

— Может быть, хватит?— устало перебил Полох.

— Нет уж! Извини, я продолжу!

— Продолжай, деточка, продолжай! Какие же милые и приятные детишки! Давненько дядька не видал таких хорошеньких, пригоженьких и чистеньких детишков.

Полох и Горислав остановились, будто к земле приросли. В нескольких шагах перед ними, загородив проход и даже солнце на небе, стоял громадный звероподобный детина. Грязные патлы волос и всклоченной бороды обрамляли его широкую хищную морду, длиннющими прядями ниспадая на лохмотья просторной длинной рубахи, разорванной во многих местах. В руках звероподобный детина быстро вертел охотничий нож с желобком на лезвии: могучие руки мелькали в бешеной пляске, нож бегал по рукам, спешил куда-то, оставаясь на месте, вращался, играя солнечными зайчиками,— нож будто ожил в ручищах детины, ожили и громадные бугры мышц на руках и груди, выступающие сквозь прорехи рубахи. Лицу своему детина придал умиленное выражение, но тяжкая злоба лихого человека, убийцы с большой дороги, вечным клеймом лежала на этом лице, затеняя черты его предчувствием скорой поживы.

Полох и Горислав невольно прижались друг к другу, не в силах отвести взглядов от мелькающего в огромных руках широкого ножа.

— Что же вы, деточки?— Детина обнажил в улыбке хищные клыки.— Дядьку испугались? Нет, деточки, дядьку бояться не надо: хорошеньким детишкам дядька зла не причинит — если, конечно, детишки пожалеют бедного дядьку. У таких-то пригоженьких детишков, наверно, злато в карманчиках лежит? Или еще что-нибудь хорошенькое? Вижу, вижу, дядьку не обманешь!— Мгновенно вырвав одну руку из бешеной пляски ножа, продолжая крутить нож в другой, детина погрозил мальчикам огромным мясистым пальцем.— Может, деточки мои, по-хорошему договоримся?

Полох и Горислав осторожно огляделись по сторонам. Они находились в тихой незнакомой улочке, вокруг ни души. От ближних домов раздавались пьяные вопли, там же били посуду и пронзительный женский голос выкрикивал ругательства.

— Деточки мои,— укоризненно сказал детина,— вы заставляете дядьку ждать, а дядька-то ждать не любит.

— У нас ничего нет,— при чрезвычайном усилии выдавил из себя Полох,— мы из школы идем.

— Из школы?— Детина хитро прищурился.— Давным-давно дядька тоже ходил в школу. Дядька был хорошим мальчиком, он никогда не огорчал старших. Врать, деточка моя, нехорошо. Я вот сейчас проверю!

Услышав последние слова, мальчики покрылись испариной, холодным, липким потом; ужас сковал их по рукам и ногам, не позволяя даже пошевелиться. Страшное немое напряжение длилось несколько мгновений: детина продолжал противно ухмыляться, нож бегал по его могучим рукам, а мальчики подрагивали от страха… Вдруг Горислав подтолкнул Полоха в бок локтем, звонко крикнув: «Бежим!» От крика детина шарахнулся, крепкая сталь отыграла быстрым солнечным зайчиком, и нож, выскочив из мощных рук, отрывисто звякнул, ударившись о камни мостовой. Немедленно мальчики бросились прочь, не чувствуя под собой ног. Они летели по улице, а по сторонам мелькали стены домов, то наваливаясь на них, то отступая, то раздвигая спасительный проход, то сужая его, грозя завести их в тупик, последний тупик на жизненном пути. Позади же гремел, метался по узенькой улочке издевательский хохот детины, быстро переросший сначала в гулкий топот огромных ножищ по мостовой, а после и в тяжкое, хрипящее дыхание хищного зверя, загоняющего жертву.

Сердца мальчиков колотились на бегу столь сильно, что в любой миг могли бы не выдержать напряжения — разорваться. Не помня себя от пережитого ужаса, на подгибающихся от смертельной усталости ногах мальчики выскочили на людную улицу, затравленно огляделись и бросились к ближайшему военному. В волнении теребя его за плащ, они на два голоса смущенно и сбивчиво рассказывали ему пережитое, показывали пальцами на улочку, откуда они выскочили, умоляли защитить их…

— Я понял, понял,— спокойно сказал военный с темляками старшего сотника,— не волнуйтесь. Теперь уже не страшно. Сейчас разберемся.

Вскинув руку с плетью, сотник призывно крикнул четырем вооруженным людям, те немедленно подошли.

— Грабитель,— коротко сказал им сотник,— среди белого дня. Совсем обнаглели. Здесь, говорите?— Он показал рукой в переулок.

— Здесь! Здесь!— Полох и Горислав быстро закивали головами.

— Это тупик,— удовлетворенно сказал сотник,— а значит, некуда супостату деваться. Двое останьтесь здесь,— сотник показал плетью на двоих,— остальные за мной. Сейчас возьмем.

Не оглядываясь, он быстро направился в улочку, из которой выскочили мальчики. Двое вооруженных людей остались на перекрестке, остальные, в том числе и мальчики, последовали за сотником. Сотник шел первым и очень быстро, два воина шли за ним, а Полох и Горислав, путаясь у воинов под ногами, пытались держаться вровень с сотником, зачем-то робко пробовали ухватить его за полу плаща, заглянуть в его спокойное лицо, что-то сказать ему, может быть дополнить свой рассказ, снова и снова поделиться с ним пережитым ужасом, но какое-то странное, просыпающееся в них чувство, будто еще не стыд, не давало им говорить, нагоняло на их лица краску и заставляло скромно опускать глаза.

Звероподобного детину они увидели скоро, хотя, как сгоряча показалось Полоху и Гориславу, убегали они от смерти почти целую вечность. Детина сидел, привалившись к стене, в том же месте, где мальчики натолкнулись на него. По-видимому, он никуда не спешил — ни прятаться, ни уносить ноги от возмездия не собирался.

Когда воины и мальчики приблизились к детине, сотник коротко спросил у мальчиков, показав на детину зажатой в кулаке плетью:

— Он?

Полох и Горислав осмелились взглянуть детине в лицо и тотчас же обомлели: перед ними на мостовой сидел вовсе не звероподобный убийца, а жалкий пришибленный увалень с лицом помешанного. Неловкими угловатыми движениями он оправлял на себе ползущую по дырам рубаху; щеки и губы его подрагивали то ли от страха, то ли от душевного напряжения, изо рта бежала слюна, тупые глазенки бессмысленно шарили по сторонам, а патлы всклочены были еще сильнее, придавая ему вовсе не зверский — глупейший вид. И этого безобидного, ущербного дитятю мальчики напугались столь сильно, что готовы были?..

— Он?— повторил сотник уже требовательно.

— Он,— тихо сказал Полох, и мальчики густо покраснели.

— Отдай оружие и встань,— приказал сотник.

— Кого?— беспомощно забормотал дитятя, выпуская изо рта ручеек слюны.— Какое такое?.. Оружиев у нас отродясь… Бедный я, несчастный… калека… Опять нас, калеков, забижают! Житья не дают… Ноги же у меня нету…

При последних словах сотник с улыбкой покачал головой: утверждение это немало позабавило его.

— Ноги, говоришь, нету?— с улыбкой спросил сотник.— Знаю я вас, одноногих: вчера от меня на базаре зайцами разбегались. 

— Нету, нету,— жалобно забормотал дитятя и начал подниматься, опираясь на костыль.— Издеваются-то над нами… Уж и так страдаем мы по дороженькам… несчастные да калечные… Кушать-то нам нечего, проживать-то нам негде, да и на воздухе вольном все одно издевательства терпим… Где же вы, благодетели наши?

Наконец дитятя прочно утвердился на одной ноге, тяжело опираясь на костыль. Военные с величайшим удивлением, а мальчики еще и с ужасом увидели, что ноги у этого человека и правда нет: левая штанина была завязана под коленом в узел… Этот явно не мог скакать зайцем.

— Я в сражениях ногу оставил!— зарыдал дитятя.— До последней кровиночки с кудлатыми рубился! Ох, моя ноженька! где же ты? где изгнили твои крепки косточки? Все бы отдал…

— Замолчи!— перебил его сотник.— Покажи, что у тебя в карманах.

— Чего?— Дитятя выпустил слезу.— Чего ж у нас в карманах, у сирых да нищих… Ходим мы по дороженькам, бродим, кто кусочек хлебушка подаст, а кто…

— Дураком представляться не нужно,— мягко сказал сотник,— хуже будет. Вынимай все из карманов!

С горестным плачем дитятя начал опорожнять бездонные карманы штанов, изымая всякий хлам вроде страдальной нашейной доски с надписью: «Просю подмоги». Ничего любопытного среди хлама не нашлось. 

— Ладно.— Сотник тяжко вздохнул.— Хозяйство свое забери обратно, а сам, пожалуй…

Дитятя испустил тревожное рыдание.

— Если еще хоть раз!..— сотник поднес к носу дитяти кулак с зажатой в нем плетью.— Понял меня?

— Никогда, никогда!— жалобно заголосил дитятя.— Голодом помру! Пусть живот подведет! Пусть вторую ногу кудлатые мне режут! Ох, мне и без первой-то несладко, потому что без но…

— Замолчи!— прикрикнул сотник.— Теперь говори правду: где ногу потерял?

— В сражениях,— неуверенно ответил дитятя.

— Что ж, пойдем тогда.

— Ох, бедный я!— завопил дитятя.— Вру! Вру ведь!.. Всю правду скажу! всю правду истинную!

— Говори.

— Пьяному камнем размозжило,— плаксиво сказал дитятя,— попал по неосторожности. Человек там один был, он мечом ошметки отсек, перевязал меня и отпоил составом целебным. Кабы не он, так помер бы бесславно. В Тихих ущельях это случилось.

— А человека того ты в засаде ждал?— уточнил сотник.— Ограбить и убить хотел?

Дитятя понурил голову.

— Вот и ответь мне,— задумчиво сказал сотник,— могу я тебе поверить после этого? Отпустить тебя, так ты завтра кого-нибудь зарежешь. Скажи!

— Судьба моя такая,— вдруг сказал детина обычным своим голосом, каким разговаривал с Полохом и Гориславом.— Нету у меня здесь ничего, и ничего мне не нужно. Все счастье-то и было — глотку кому перерезать да поживиться хоть денек… Пойдем, что ли?— Он поднял на сотника обычный свой взгляд, без примеси боли душевной.

— Пойдем.

Сотник медленно двинулся вперед, детина, перехватив поудобнее костыль, заковылял следом, а воины с обнаженными мечами замкнули печальное шествие. Отчаявшийся Гулява, потерявший ногу в странствиях по чужие души, со слезами на глазах покидал поле своей дикой предсмертной забавы. Конечно же, на этот раз, последний, как он теперь полагал, раз, Гулява не собирался ни грабить, ни убивать, ни даже пугать детей: даже за мгновение до того, как появились перед ним мальчики, Гулява не знал, что бросится сейчас на первого встречного, заговорит чужими разбойными речами, потребует злата, выкаблучиваясь на мостовой, скорчив из себя опасного человека. Мгновенным озарением нахлынула на Гуляву, некогда потерявшего вместе с ногой все, смысл всей жизни, жаркая волна ненависти, презрения к людям и жалости к себе, лишь только увидел он двух идущих на него мальчиков, немного чем-то озабоченных и все-таки счастливых. При виде идущей на него молодости, здоровья души и тела, будущей жизни, пред которой открыты все пути, Гуляве вдруг захотелось разорвать двух поганых кутят на кровавые клочья, в последний раз сказать этим жалким псам, окружавшим его, свое веское слово, а потом умереть со спокойной душой, и будьте вы все прокляты! Немного отрезвил Гуляву ужас, промелькнувший в глазах мальчиков: ему, может быть, только и надо было, чтобы хоть кто-нибудь, пусть даже ребенок, снова увидел бы в нем опасного человека с большой дороги, грозу проезжачих купцов, лихого всадника удачи, балующего с самой смертью. Гуляве вдруг захотелось умереть, умереть по-настоящему, в жарком злом бою: пусть бы вокруг снова звенела звоном лихим боевая сталь, ржали бы лошади, в смертной муке кричали бы раненые, лилась бы рекой кровь, а плечом бы к плечу с ним стояли его прежние товарищи… Да, мечты, мечты.

За каким-то спросом выпустив ребят за подмогой, Гулява в ожидании последнего боя вдруг с ужасом понял: нет, не будет сейчас ни лихого посвиста боевой стали, ни крови рекой, ни прежних товарищей, которые, к слову сказать, давным-давно лежат по могилам; не будет, разумеется, и лошадей, ибо откуда же им взяться? Ничего не будет, а положат его тут тихо и мирно, без всякого боя, с первого же удара, даже если по зову ребят прибудет сюда лишь один человек. С новым ужасом, ужасом смерти, Гулява осознал, что не хочет он умирать шавкой подзаборной,— напротив, хочет еще пожить, побороться и через несколько лет, пусть даже через несколько лет, умереть человеком. Таким вот образом, только по гордыне своей, и шагал теперь Гулява под охраной к смерти. Впрочем, как хорошо знал одноногий мазурик, пути к смерти извилисты и непредсказуемы…

Полох и Горислав в нерешительности замерли на месте, с тоской глядя вослед уходящим воинам и супостату, который стремительно и нежданно ворвался в их спокойную жизнь, наделал переполоху и ушел под обнаженными мечами на смерть. Зачем же, зачем этот страшный даже внешне человек, знающий вкус крови, напал на них? Разве рассчитывал он на одной ноге догнать мальчиков? Или порешил, что с перепугу они покорно отдадут ему злато и ценности, якобы лежащие у них в карманах? Да неужели похожи они на трусов, сдающихся без боя? Неужели?..

Мальчики робко переглянулись, пытаясь найти ответ и успокоение, но сейчас же оба опустили глаза, заливаясь густой краской стыда: для людей, выросших рядом со смертью, постыдно было бояться смерти, постыдно было и отступать в решительный миг, в смятении бежать от мнимой опасности; не было для них упрека более весомого, чем упрек в трусости. Нет, это только в ужасном ночном видении трусость приходит к человеку однажды и на миг, а в жизни трусость поселяется в душе навеки.

Щеки мальчиков горели от стыда, словно яркое солнце на небе, а взгляды погасли во мраке темных грозовых туч. Жизнь и весна, шумный город и люди еще утром вдохновляли мальчиков, восхищали и вызывали в них многие светлые чувства, а теперь мигом потеряли все разнообразие, потемнели и потускнели, стали совершенно чужими, отстраненными, неприятными и даже враждебными. Теперь мальчикам хотелось спрятаться от людей, побыть в одиноких печальных раздумьях, но некая странная сила влекла их друг к другу, вела их вперед по шумным городским улочкам и не позволяла свернуть в укромный уголок. Со стороны они выглядели людьми, которым необходимо обсудить важнейшее дело, но которые пока не решаются завести разговор или не знают, с чего начать.

Угрюмо глядя себе под ноги, Полох и Горислав то ли с робостью, то ли даже с подобострастием сторонились прохожих, даже малых детей, и уступали дорогу даже бродячим собакам. Город спешил жить, жизнь бурлила вокруг них, а мальчики во мрачных чувствах оставались не у дел да забав…

Прошло, наверно, немало времени, прежде чем испугал их громкий окрик, раздавшийся впереди:

— Стой, проклятая! Стой! Куда?..

Разом вздрогнув, мальчики пришли в себя. Они заметили, как прямо перед ними широкая телега, нагруженная бревнами и запряженная хилой на вид лошадкой, тяжко соскользнула колесом в яму глубиной приблизительно по колено. Громогласный возница, ругая и себя, и лошадь, соскочил с телеги, в задумчивости обошел телегу кругом, остановился, подбоченился и с сосредоточенным видом уставился на колесо, прочно засевшее в яме.

Оглядевшись, мальчики с удивлением обнаружили, что вновь находятся они в пустынной тихой улочке, где нет никого, кроме них и несчастного возницы.

— Надо же было угодить!— Возница всплеснул руками и огляделся. Заметив Полоха и Горислава, он махнул им рукой.— Ребята! Поможете?

Полох и Горислав неуверенно приблизились.

— Видали, какая ямища?— возбужденно заговорил возница, пьяненький крепко.— Я вот думаю, отчего у нас на дорогах ямы образуются? Ведь не нарочно же их копаем? Небось не кудлатые — ямы-то друг на друга рыть!

— Ямы от дождей бывают,— почтительно сказал Горислав.

— Рассказывай!— Возница махнул рукой.— Дожди камень не промоют… Так что? Навалимся дружно?

Полох и Горислав кивнули.

— Давайте.— Возница заметно приободрился.— Возьмите жерди, вон, на телеге нарочно валяются. Значит, вы зайдете сзади, а я стану с боку подпихивать. Ничего! Втроем-то управимся!

Возница дал мальчикам жерди, сам же присел под телегу, намереваясь приподнимать ее на плечах, и работа закипела. Полох и Горислав, обливаясь потом, орудовали жердями, впрочем без видимого успеха, а багровый от вина и натуги возница пытался приподнять на плечах телегу, полную тяжелых бревен, хрипло крича мальчикам: «Да ты плечом! плечом наваливай!» Однако же, сколько ни наваливались на жерди Полох и Горислав, сколько ни кричал возница, сколько ни тужилась несчастная лошадка, понукаемая возницей, телега не двинулась с места.

— Хорош!— крикнул наконец возница.— Отдохнем маленько.

Он выбрался из-под телеги и, с превеликим трудом разогнув спину, дрожащей рукой отер с лица пот.

— Придется, видно, разгружать,— сказал Полох.

— Да я и сам видел, нужно разгружать,— устало сказал возница,— просто хотел попробовать: авось бы получилось и так.

Полох и Горислав с пониманием кивнули.

— Так что? Разгрузим?— Возница беспокойно посмотрел на мальчиков.— Не волнуйтесь, втроем-то быстро управимся.

— Разгрузим, конечно,— согласились мальчики.

— Что ж…— Возница бодро потер руки.— Приступим тогда.

Полох и Горислав начали работать без особого удовольствия — просто потому, что в детстве их научили не бросать товарища в беде. Постепенно, под шутки да прибаутки неиссякаемого возницы, они увлеклись разгрузкой и почти позабыли о грустном: супостат, балующий с ножом, главный свидетель и виновник их, может быть, невольной трусости, уступил место крикливому удалому вознице, способному заполонить весельем весь белый свет. За работой возница с громким смехом рассказывал смешные и глупые истории, подзадоривал ребят, подмигивал, ободрял…

Полох и Горислав сперва отвечали стеснительно, с робостью и неохотно, но буквально с каждым мгновением более и более заражались они неистощимым весельем пьяного возницы. Вскоре они уже улыбались, отвечали на шуточки и даже смеялись. Что ж, возможно, не существует в мире более могучего средства против стыда и страха, чем дружеская улыбка, шутка и смех, вино и шумное веселье, что превращает жизнь в безумный хохочущий балаган. Оглушительный голос возницы, его раскатистый смех, подобный хохоту летнего грома, его багровое лицо, оживленное неизгладимой улыбкой, его уверенный насмешливый взгляд, его сильные руки, цепко хватающие бревна,— все успокаивало мальчиков, придавало им сил, с головой погружало в нарастающий ход работы.

Работа была в самом разгаре, а шутки и хохот возницы в наивысшей точке, когда хилая лошадка, вдруг тронувшись с места, легко вывезла полуразгруженную телегу на ровную дорогу. Полох и Горислав замерли в удивлении, даже в некотором разочаровании: им хотелось бы поработать еще, еще повеселиться, еще побалагурить с возницей и, может быть, пожить еще немножко без тяжести в душе. Ненавистно посмотрев на лошадку, они угрюмо потупили взоры, а возница с радостным криком бросился обнимать свою любимицу.

— Родимая моя!— кричал возница, целуя лошадку в морду.— Сама ведь! сама догадалась! Чудо чудное! Не лошадь, а ума палата!

Мальчики, растерянные и опустошенные, неловко переминались с ноги на ногу.

— Нет, ребята, вы видали? Видали, какая умница? И ведь это же лошадь — не человек! Сейчас, сейчас, красавица моя, загрузим тебе тележку и поедем, поскачем, понесемся…

Услышав слово «загрузим», Полох и Горислав вмиг воспрянули духом, оживились, заулыбались: да как же упустили они из виду, что бревна нужно загрузить обратно?

Загружали они бревна снова весело и свободно — нисколько не ощущая усталости. Возница по-прежнему балагурил, не всегда складно да ладно, но всегда уморительно, а мальчики улыбались, перемигивались и шутили в ответ, за увлечением позабыв о печали.

Последнее бревно положили они на телегу под оглушительный хохот возницы. Закончив работу, мальчики не огорчились предстоящей разлуке с этим замечательным человеком, который со смехом и шуткой стал у них на пути; воспламененные их души продолжали веселиться и петь. Долго прощались они с возницей, клялись друг другу в вековечной дружбе, договаривались о встрече, зазывали друг друга в гости и очень много смеялись.

Распростившись наконец со случайным знакомцем, мальчики, все еще возбужденные, оживленно переговариваясь, зашагали по направлению к дому. Сначала они взволнованно обсуждали проделанную работу, припоминая всякие мелочи разгрузки и погрузки, наиболее удачные шутки и двусмысленности, восхищались природным умом хилой лошадки, ревностно подчеркивали свою роль в успехе, выспаривая первенство до хрипоты, а потом совершенно невольно перешли к происшествию с патлатым супостатом, которое теперь, после встречи с веселым возницей, казалось достойным не столько разбора по косточкам, сколько тонкой насмешки — хотя бы и над собой. Вдоволь посмеявшись и над собой, и над ужимками патлатого супостата, они некоторое время шли в молчании, не предаваясь, однако, опустошительной грусти.

— А я думаю,— неожиданно сказал Горислав,— подобные… Скажу больше: возможно, в будущем эти мысли смогут лечь в основу исследования… Конечно, пока это еще невесомо, даже шутливо… Но кто знает? Это ведь…

— Да что у тебя за привычка,— перебил Полох,— говорить сначала то, чем нужно заканчивать?

— Да я сначала и говорю! Ты послушай! Вот возьмем для примера наш случай, то есть этого здоровенного громилу, который напал… то есть не напал, а… в общем, понятно. Любопытно, что подобная глупость не могла бы случиться, например, с Глебом или Видом. То есть, конечно, гад этот попался нам на дороге случайно и столь же случайно, казалось бы, мог подвернуться на пути Глебу или Виду… Не знаю уж, как они повели бы себя в таком положении — возможно, похожим образом, но знаю точно, с ними ничего подобного просто не может приключиться. Вот загадка! Существуют же люди, у которых на пути всякие неприятности так и возникают!

— Да, хорошее объяснение собственной трусости,— усмехнулся Полох.

— Далась тебе эта трусость!— с негодованием воскликнул Горислав.— Разве ты не знаешь? Нельзя вступать в заведомо проигранный бой.

— Знаю. Но признайся и ты: разве ты не испугался до смерти?

— А ты не испугался?

— Испугался,— мрачно согласился Полох.

— Вот я и говорю! Чтобы это не повторилось, нужно разобрать наше положение, понять…

— Нечего тут разбирать! Нужно искупать трусость, а не разбирать ее!

— Да как же ты хочешь искупать? Что? Пойдем ходить по городу и искать бродячих мазуриков, чтобы сразиться с ними насмерть? Да? Так если Холодный Сах узнает, он по головке нас не погладит — посадит в темный подвал с крысами.

— Пожалуй, с крысами-то не посадит,— усмехнулся Полох.

— Да что ты, в самом деле? Поговорка у меня такая; не знаешь, что ли?

— Знаю, знаю. Я думаю, на Весенней военной игре мы могли бы искупить нашу… трусость. Ждать осталось недолго, всего десять дней.

— На Военной игре?— Горислав засмеялся.— Там ведь нет опасности для жизни; как можно искупить трусость без опасности? Не отговорка ли это?

— Нет. Мы должны совершить не просто отважный поступок, а такой поступок, чтобы… чтобы не было нам равных среди всех! Это должен быть поистине великий поступок, равный, может быть, подвигам Вышаты. Мы должны стать лучше всех, это перечеркнет прошлое!

— Быть равным Вышате?— улыбнулся Горислав.— Не слишком ли ты задаешься? Думаешь, это так просто?

— Конечно, бегать от придурковатых головорезов гораздо проще.

— Ты на что это намекаешь?

— Я не намекаю, а говорю прямо,— утомленно сказал Полох.— Так что же решим?

— Тогда,— Горислав значительно понизил голос,— тогда мы должны сохранить происшедшее в тайне: иначе все станут над нами посмеиваться и нам придется воевать не с… а с насмешками. И потом, гораздо легче совершить просто подвиг, чем подвиг, перечеркивающий трусость: последний никогда не оценят по достоинству.

— Правильно, не оценят… Но может быть, будут правы?

— Возможно. Да нам-то от этого легче не станет.

— Что ж,— Полох нахмурился,— я думаю, мы имеем право хранить нашу тайну по меньшей мере до Весенней игры: если что-нибудь у нас получится, тогда, смотря по настроению, можно будет и рассказать… а если мы окажемся ни на что не способны, тогда… тогда все равно — рассказывай, не рассказывай.

— Так давай же поклянемся,— торжественно сказал Горислав,— хранить нашу тайну до самой Весенней игры!

— И поклянемся совершить на Весенней игре великий, превосходный подвиг! Клянемся?

Они остановились посреди улицы, внимательно посмотрели друг другу в глаза, потом пожали друг другу руки и стальными голосами произнесли:

— Клянемся! Клянемся! Клянемся!

Клятва была произнесена, время клятвы пошло. Теперь жизни Горислава и Полоха навсегда, до великого подвига или до вечного позора, целиком принадлежали клятве. Отныне ни одна сила, сущая в мире, не смогла бы помешать мальчикам идти по избранному пути; отныне даже ветер над морем и птицы, летящие из дальнего края, должны были помогать им на пути к желанной цели. Но вот беда, уже вечером Горислав, как показалось Полоху, нарушил клятву, обещание свято хранить тайну. Вот так, тем же вечером…

До вечера Полох напряженно размышлял о новом своем положении, положении человека, давшего нерушимую клятву, об извилистых тропках судьбы, уводящих человека к победе в первую очередь над собой, о первых шагах по сим хитрым тропинкам и в итоге решил начисто изменить образ жизни. Прямо с завтрашнего утра положил он себе производить телесные упражнения, развивающие силу и ловкость, а более того неустанно трудиться над развитием своего разума, ведь в полете мечты и мысли, как думал Полох, укрывается более весомая сила, чем на острие копья, брошенного крепкой рукой. Список телесных упражнений лежал в личных бумагах Полоха еще с той поры, когда он боролся с величиной своего живота и, отчаявшись, отложил борьбу до лучших времен, а вот над списком нужных в учении книг, в первую очередь — по военному искусству, Полоху пришлось потрудиться до темноты.

Когда солнышко закатилось за край земли, Полох отложил законченный список, встал, размял затекшие руки и ноги и отправился на улицу — подышать на сон грядущий свежим воздухом. Немного он походил по двору, внимая беспокойному стрекоту то ли сверчков, то ли кузнечиков, кто их разберет, потом задумчиво понаблюдал за чистым звездным небом и присел на скамеечку, приютившуюся в глубокой тени раскидистых кустов.

Глядя на звездное небо, Полох замечал отдельные яркие звездочки и проводил между ними воображаемые линии, выстраивая на небе причудливые очертания зверей и людей: звери нападали на людей или только готовились к прыжку, а люди защищались, взмахивая мечами. И думал Полох, в глубокой небесной дали, на маленьких звездах, которые маленькими казались только издалека, живут похожие на нас люди, счастливые и несчастные, веселые и…

Вдруг поблизости раздались голоса. Полох почувствовал скорее сердцем, чем сообразил, что собеседники, говорившие теперь слишком громко, чтобы не очнулся он наконец от очарования звездного неба, давно уже сидят на лавочке поблизости и давно разговаривают. А коли так, то Полох оказался в неудобной роли подслушивающего; сколько бы ни клялся он в обратном, ни объяснял бы свое неведение подлунными мечтами или еще чем, не было бы ему ни прощения, ни понимания со стороны собеседников. Чувствуя себя крайне неловко, Полох затаился… Разговаривали Горислав и Лада.

— Нет, ты не понимаешь,— очень горячо и резко говорил Горислав,— ты не понимаешь… Послушай, я попробую объяснить тебе иначе. В детстве, когда я еще писал сказки, мне захотелось вдруг придумать для себя не сказку, а жизнь… то есть не для себя, а для другого… то есть совсем не для другого, а чтобы никто не знал о нем… или… одним словом, я придумал не сказочного, а живого, как мне казалось, человечка для себя. Я начал выдумывать его жизнь с самого его раннего детства, я хотел провести его по жизни… Это вроде и не рассказ, а… словом, неважно. Этот придуманный человек был очень одинок в жизни, часто его лучшими друзьями были только бумага и перо. Тогда, в детстве, он рисовал на бумаге маленьких смешных человечков и воображал их добрыми волшебниками, своими отважными спасителями, живущими только для него. Он рисовал для них дома и пищу, а они жили вместе с ним, дружили… Жизнь его отражалась в рисунках на бумаге, и на бумаге жизнь была счастлива. Он разговаривал со своими человечками, любил их больше людей, смеялся вместе с ними и вместе с ними огорчался, когда бывало грустно. А потом он научился писать…

— Тот, придуманный, или?..— смущенно спросила Лада.

— Конечно, конечно… тот. Я ведь и без него писал… Я вообще про него рассказываю. Так вот, детские его написания отличались странным холодом души: он никогда не упоминал о людях, да и в жизни он чурался людей, писал только о себе или, например, о животных, деревьях, траве… Ему было больно, и он, может быть сам того не понимая, переносил свою боль на бумагу уже не в образе человечков, а в образе мыслей — еще детских, неуверенных, но уже исполненных глубокой обиды, а иногда и злости. Занятна, например, его история о собаке. Жила, как он писал, в одной деревне несчастная собака — у людей, разумеется. Так вот, люди, или, как он писал, «злобные хозяева», ели пироги да плюшки, а несчастной собаке бросали изглоданные кости, мало того, каждый день беспощадно лупили ее палками. Однажды бедная собака не выдержала побоев и убежала из деревни в дремучий лес. Не успела она обрадоваться свободе, счастливому избавлению от побоев, как выскочил из чащи серый волк и загрыз ее. Из последних сил собака приползла обратно, в деревню… Закончил он так: «Я видел ту собаку перед тем, как она умерла».—

— А о себе он писал исключительно хорошее, просто удивление берет…

— Ты говоришь о нем так, словно это посторонний человек. Ведь он — это и ты тоже? Ведь…

— Да нет, нет! Я не для того… Здесь ведь впечатление важно, а не событие! Он — это он, а я — это я. Это ведь придуманный человечек, придуманная душа! Вот, о впечатлении… Впечатление-то у меня такое, словно бы с этим моим злобным и грустным человечком произошло нечто очень радостное в моем рассказе, вовсе не присущее ему, то есть мне как… или я вроде бы не участвовал, то есть не я написал… словом, понятно?

— Нет, не очень… даже совсем не понятно.

— Да как же ты не понимаешь!— горячился Горислав.— Это же так просто! Вот, еще… конечно, так проще… Бывает у меня такое странное ощущение, будто бы я сплю, но в то же время — и нет, то есть я вроде бы как могу управлять своим сновидением. Во сне я могу изменять события, даже возвращаться во времени назад, чтобы еще раз пережить прошедшее событие, возможно даже в исправленном виде. Тогда вот и возникает такое странное ощущение… вот, да… это лучше. Понимаешь?

— Нет,— задумчиво ответила Лада.— У меня такого никогда не бывает.

— Ладно, оставим это. Вообще, противно как-то…

— А вот это я понимаю!— Лада потихоньку засмеялась.

— Вот-вот, все вы только это и понимаете.

— Ты о ком?

— Да так, ни о ком.

— Понимаю, понимаю…— Лада снова засмеялась.— Ты мне вот что лучше скажи, друг ситный: если бы тебе, то есть этому твоему придуманному человечку, пришлось бы вот теперь, не сходя с места, сочинить новую сказку, что бы ты, то есть он, сказал? Только быстро, особенно не думай!

— Что бы он?..— задумчиво повторил Горислав.— Он сказал бы… Он написал бы сказку… про медведя! «Шел медведь по обрывистому берегу, да засмотрелся на тучки и плюхнулся в воду — вот так и потонул. Жаль медведя!»

Они весело рассмеялись.

— Понятно, понятно…— сквозь смех сказала Лада.

— Что это тебе понятно?— вдруг подозрительно спросил Горислав.

— А то и понятно, что ничего не понятно!— Лада вздохнула.— Была бы несчастная любовь, я бы еще поняла… А то медведь какой-то…

— Какая любовь!— загорячился Горислав,— какая может быть любовь, когда кругом одна ненависть!

— И не говори!— притворно вздохнула Лада.— Иду вот я вчера по нашей улице, а бабка Прилучиха так ненавистно и шепчет мне в спину: «Ишь! Разогналась — сорока! Поди на свидание спешит! Только хвостом и вертят, только и вертят, будто делов больше нету! При нашей-то молодости выдрали бы ременными вожжами для разуму, да и к стóроне! А ноне воспитание!»

— А ты… на какое это свидание? Любопытно, любопытно…

— А любопытной бабане нос на базаре оторвали!

— Да и пожалуйста…— обидчиво проговорил Горислав.— Мне вообще безразлично. Шуточки эти вечно… насмешки.

— А чем тебе шуточки не нравятся? По-моему, весело.

— Мне не шуточки… а когда надо мной вечно насмехаются! Вот и все!

— Так уж и вечно?

— А ты думала? Ты вот сегодня насмехаешься, другой вчера, третий завтра… и каждый-то удивляется: что ж, и посмеяться нельзя раз в жизни?

— Бедненький!

— Смейся, смейся…

— А я и не смеюсь уже! Кто же над тобой, например, вчера насмехался, злодей такой?

— Опять!

— Да ладно, не обижайся…— Лада смутилась.— Я вовсе и не хотела… так, само вырвалось.

— Само!— Горислав горько усмехнулся.— Словечко-то какое емкое! Само! Звучит! И как звучит! У вас ведь все само! Само сделалось! Только у вас само! Нигде больше! Куда ни плюнь, везде само все происходит… а вы и сидите, сложа рученьки да поплевываете на сторону! Само! Черт бы побрал это само! Дайте же хоть одного человека, способного… К черту!

— Что же теперь, ругаться станем?— притворно испугалась Лада.— Если нехорошими словами, то я пока уши зажму: нам матушка не разрешает…

— Да брось ты! В самом деле, хватит! Не чересчур ли? Слишком много смеху… Слишком много смеху…

Лада вздохнула уже печально.

— Слишком много смеху,— мрачно повторил Горислав,— слишком… Я помню насмешки, помню…

— Да ладно тебе,— примирительно сказала Лада.

— Вот и ладно… всегда так. Ладно, пойдем по домам, что-то я устал сегодня, страшно устал…

Более Полох не расслышал ни звука, лишь где-то в ночи по-прежнему звонко стрекотали то ли кузнечики, то ли сверчки — кто их разберет.

Еще некоторое время Полох сидел, затаившись, сдерживая дыхание и боясь пошевелиться, прислушиваясь ко мнимым шорохам весенней ночи. Вскоре полная тишина и кромешная темень успокоили его, он вздохнул свободнее и принялся обдумывать услышанное. Показалось ему, верно показалось, Горислав нарушил клятву, рассказал Ладе об утреннем происшествии, плакался в подол…

Полох долго ходил кругами по двору, обдумывая новое положение, пытаясь объяснить для себя странное поведение Горислава. Одних своих мыслей он стыдился, поскорее гнал их прочь, ибо были они слишком нескромными; другие мысли нравились ему больше, но они были слишком неправдоподобны, если не сказать глупы. Нет, снова и снова возвращались к нему навязчивые постыдные мысли, и снова прогонял он их от себя, стараясь найти что-нибудь еще… В итоге, так ничего и не решив, Полох отправился спать.

На следующее утро Полох, в полном соответствии с распорядком новой жизни, чуть свет выскочил во двор — произвести на свежем воздухе телесные упражнения. С превеликим удивлением увидел он во дворике Горислава, неспешно гуляющего из стороны в сторону по дорожке перед домом. Горислав был одет для пешей прогулки, немного растрепан то ли со сна, то ли от бессонной ночи, в целом же выглядел спокойным: ни следа не осталось от вчерашнего волнения.

— Спешишь?— вместо приветствия задумчиво сказал Горислав.— Собрался упражнения делать? Давненько, давненько ты не баловался…

Полох густо покраснел и ответил, попытавшись придать голосу безразличие:

— Тебе-то что? Сам-то куда в такую рань поднялся?

— Так,— Горислав пожал плечами,— не спится.

— Понимаю… Я тоже не очень-то хорошо спал — все думал…

— О чем это?— удивился Горислав.

— О разном, вообще… Почему ты спрашиваешь?

— Просто так, из чистого любопытства,— Горислав легко улыбнулся,— без какой-либо определенной цели. Не спится, вот и захотелось с кем-нибудь поговорить. Я почему-то подумал, ты именно сегодня начнешь заниматься упражнениями, вот и вышел навстречу.

— То есть тоже решил заняться упражнениями?

Горислав засмеялся.

— Нет, просто поболтать хотел.— Он выжидательно посмотрел на Полоха.

— А я хотел сделать необходимые упражнения,— твердо сказал Полох.

— Так делай.— Горислав снова улыбнулся.— Я пока погуляю: погода хорошая, воздух чистый…— Он ленивым прогулочным шагом направился прочь.

Полох вздохнул, недолго постоял в нерешительности и все же начал выполнять упражнения, твердо решив довести дело до завершения.

Пока Полох изводил себя упражнениями, Горислав с блаженным видом прогуливался по двору, уделяя более внимания светлому утреннему небу да покрытым росой кустам, нежели потеющему товарищу.

Поднимая тяжести, приседая, неистово работая руками и ногами, Полох краешком глаза поглядывал на Горислава. Казалось, по двору прогуливался в раздумьях не сверстник Полоха, а взрослый, умудренный опытом жизни мужчина с усталым лицом воина: резкая, выстраданная складка нахмуренных бровей, тяжелый в задумчивости взгляд, плотно сжатые губы, обескровленные и сухие, нездоровый цвет лица — каждая черточка, каждая морщинка оттеняла лицо Горислава неимоверной усталостью, и оттого-то, наверно, Полоху почудилась даже легкая седина, тронувшая волосы Горислава.

Когда Полох закончил упражнения, поспешив свернуть до неприличной краткости последний круг нагрузок, Горислав быстро подошел к нему.

— Закончил?— с улыбкой спросил Горислав.— А выглядишь ты беспечно, даже как-то легкомысленно. Мне кажется, ты даже похудел немножко.

— Хватит, хватит издеваться.— Полох сумел не покраснеть.— Эту шуточку мы слышали уже не раз и не два, придумай что-нибудь новенькое.

— Попытаюсь как-нибудь на досуге,— легкомысленно пообещал Горислав.

Полох с удовольствием улыбнулся, Горислав поддержал его слабой улыбкой.

— Так о чем же мы поговорим?— спросил Полох с плохо скрываемым нетерпением, ведь по распорядку новой жизни после телесных упражнений должны были последовать обширные занятия умственные.

— О чем?— Горислав пожал плечами.— Так… Скучно мне отчего-то… Тебе не бывает скучно? Нет? Такое впечатление, что в жизни уже давно ничего не случалось, достойного… внимания, что ли? не было приличной встряски для… Вот и тянется жизнь скучно, серо и однообразно; оглянуться не успеешь, как пройдет она без следа… и не останется даже скуки.

Подивился Полох этим странным словам, виду, однако же, не подал.

— Каждому случается поскучать,— спокойно заметил Полох,— так что с того?

— Да нет!— Горислав раздраженно махнул рукой.— Я говорю совсем не об этом, не та это скука, не обычная, какая бывает… Понимаешь?

— Нет, не понимаю.— Полох внимательно посмотрел Гориславу в глаза.— Объясни.

— Это просто не объяснишь…— сказал Горислав, задумчиво разглядывая облака.— Дурные сны — как ты их объяснишь? Тоска и скука во сне и странное возбуждение, когда просыпаешься… Знаешь, это трудно объяснить толково… Это вовсе не скука в прямом смысле слова — это какое-то… стремление укрыться от скуки или, возможно, от чего-то еще. Все время хочется что-то делать, куда-то спешить, бежать сломя голову, чем-то заниматься, переворачивать горы, искать и находить; кажется, потеряно нечто важное, единственное, дорогое, без чего нельзя ни жить, ни просто существовать, но никак невозможно определить, что именно потеряно. Сначала охватывает страшное возбуждение, а потом тоска от него берет: любое дело кажется большим и нужным, приятным и правильным, а как возьмешься за него, тотчас же становится безразлично… и ты кидаешься уже совсем ко другому… Возьмешь, бывало, книгу, начинаешь читать, да вдруг через некоторое время ловишь себя на странном ощущении: глаза следят за строчками, распознают слова и правильно складывают их в предложения, но смысл-то прочитанного остается вне разума, потому как в голове крутятся уже совсем иные мысли, с книгой никак не связанные, и снова хочется куда-то спешить… Трудно и почти невозможно довести какое-нибудь дело до конца. Возбуждение и тоска, как они совместимы? Не знаю, не знаю…

— И давно у тебя так?— осторожно спросил Полох.

— Давно?— Горислав улыбнулся.— Да, кажется, очень давно; кажется, прошла целая жизнь… Отчего это, пока сказать трудно: надо разбирать прошлое. Одно могу сказать точно: это присуще вообще всем людям. Я построил тут новое исследование… Тебе скучно? Если скучно, то я могу и не рассказывать, мне все равно.

— Расскажи. Это, на мой взгляд, любопытно.

— Что ж…— Горислав приободрился.— Я часто задавал себе вопрос: как возникли у человека представления о времени, чем же, собственно, является для человека время? Для меня теперь очевидно, время — понятие глубоко личное, это постепенное изменение личности человека, его представлений и ощущений в связи с окружающей природой, и нет ничего глупее, чем измерять его ход численно. Время относительно и неповторимо для каждого человека: ощущение своей личности в текущий миг можно назвать настоящим, воспоминания — прошлым, а мечты — будущим; отсчет же шагов природы, то есть смена времен года или смена времени суток, никакого отношения к данному человеку не имеет. Да, человек уходит в прошлое, когда вспоминает, и перемещается в будущее, когда мечтает; для каждого человека время течет с особенной скоростью.—

Горислав внимательно посмотрел на Полоха, помолчал и продолжил:

— Для сосредоточения своего человек способен принять единовременно только один образ, в прошлом или в будущем. Долгое сосредоточение на этом образе приводит к подмене его личностью человека, так как ни один человек не умеет мыслить отвлеченно, то есть не олицетворяя себя с созданным образом или не помещая себя мысленно рядом с ним. При таком сосредоточении важно прочувствовать сущность, то есть обращаться к вещам простым, односложным, ведь прочувствовать сущность гораздо труднее, чем увидеть связи между частями сложного образа, состоящего из нескольких простых. Любопытно, что похожие явления протекают во сне, когда человек уравнивает себя с мысленным образом, которым является, как правило, он сам. Уравнивание во сне не всегда бывает полным: иногда человек чувствует, что видит сон. Да, многому нужно еще учиться…—

Горислав быстро вздохнул и украдкой глянул на Полоха.—

— Например, хорошо бы попытаться олицетворить себя не с самим собой, как человек невольно поступает во сне, а с иным образом… Понимаешь? Совершенство в этом деле открывает перед нами удивительные возможности! Если человек обращается к прошлому и почти полностью олицетворяет себя с избранным образом прошлого, то он может предсказывать будущее, потому что события жизни имеют в своей основе равномерное чередование, не постижимое умом, воспринимаемое только чувством. Или человек может, например, угадать мысли другого человека, если созданным образом был другой человек. Если же человек обращается к будущему, то есть просто мечтает, олицетворяет себя с образом будущего, то он легко может влиять своей личностью на образ и, следовательно, на будущее; отсюда, по моему мнению, вытекает умение всяких кудесников. Нет, нельзя недооценивать чувство времени, возникшее в глубокой древности…—

— Таким образом, чтобы хорошо жить, нельзя воздействовать на образы будущего, ведь это очень трудно и непредсказуемо. Можно и нужно воздействовать на прошлое путем создания в нем образов, воспоминаний, чтобы, естественно, узнавать грядущее и суметь разобраться в нем. Вот! По-моему, неплохо! Что скажешь?

— Любопытно,— задумчиво сказал Полох.— Только я не понимаю, каким образом связано все это со скукой или…

— Да? А тебе обязательно прямую связь подавай? Подловить хочешь! Нет, врешь, знаю я тебя!

— Ничего я не хочу — я просто высказал свое мнение!

— Нет, ты хочешь, ты постоянно об этом думаешь! Почему ты постоянно думаешь, что я ни на что не способен? Почему ты постоянно подозреваешь меня? Неужели это доставляет тебе удовольствие?

— Никогда!— горячо сказал Полох,— никогда я не думал ничего подобного и ни в чем тебя не подозревал!

— Да? Правда? А я ведь слышал кое-что краем уха…— Горислав многозначительно примолк.

— Что ты слышал?

— Говорили мне, что вчера… вчера?.. а кажется, это было не вчера — много дней назад… Да… Говорили мне, ты вчера похвалялся кое-где своей смелостью и называл меня трусом, дескать я первый побежал… Припоминаешь, о чем я говорю? Не так это было? Скажи, что этого не было, скажи, Полох, и давай не будем ссориться! Только скажи, что это было не так! Скажи!

— Значит, ты слышал краем уха?!— Полох в гневе покраснел.— Да? Значит, так? Прелесть какая! А не приходило тебе в голову, что и я умею слушать краем уха? Я ведь вчера вечером, или много дней назад, тоже слышал кое-что краешком уха — жаль вот, не с начала. Занимательный был, доложу я тебе, разговорчик вон под теми кустиками, на лавочке!— Полох показал рукой на лавочку.

— Что?— Горислав со злобой улыбнулся.— Что ж… понимаю. Ты всегда был склонен к подслушиванию, наушничанью и мелкой подлости. Что же ты слышал? Может быть, ты обвиняешь в чем-то меня? Меня? После того, в чем ты признался, ты обвиняешь меня?

— Обвиняю!— выкрикнул Полох в лицо Гориславу.— Не далее, как вчера мы принесли с тобой общую клятву, а ты в тот же день нарушил ее! Ты подло нарушил клятву! Кто рассказал Ладе о нашем бегстве? А мы ведь поклялись! поклялись никому не говорить! Кто жаловался на злую судьбу, на мнимых насмешников и плакался? Не ты, скажешь? Скажи, скажи, что было не так! Да как же с тобой после этого?..— Полох умолк, задохнувшись от возмущения.

— Вот оно как,— презрительно бросил Горислав.— Понятно теперь, куда ты клонишь. Ему, видите ли, не нравится, что я с Ладой разговаривал… на разные предметы. Может быть, тебе самому захотелось, да вот беда, чувствуешь себя неполноценным? Завидно стало? Так ты не стесняйся, так и скажи, я ведь понятливый…

Полох, вздрогнув как от удара, выкрикнул неразборчивое проклятье и сей же миг, толкаемый неведомой силой, бросился на Горислава с кулаками. Натиск Полоха был столь силен, что они, вцепившись друг во друга мертвой хваткой, повалились на землю. Катаясь по земле, они изо всех сил молотили друг друга кулаками, каждый пытался намертво прижать врага к земле, нанести ему страшный удар, повергнуть его в прах…

Поднятая столбом пыль, режущая легкие и глаза, великое напряжение схватки и ненависть к врагу совсем скоро отняли у них последние силы — они прекратили бой. Задыхаясь от усталости и пыли, с трудом поднялись они на ноги и разошлись на расстояние — вздохнуть свободнее и отряхнуться.

— Что, трусливый наушник?— прерывисто выдохнул Горислав,— взял, да? Попробуй еще сунься, я тебя так отделаю, своих не узнаешь! Наглый слухач и завистник! Сплетник!

— Негодяй, негодяй,— тяжело дыша, твердил Полох.— Предатель! Подлый клятвопреступник! Изменник!

— Изменник — это ты, черная душа! Изменник, он же завистник, всегда…

— Я не желаю больше с тобой разговаривать, подлец! Отныне между нами все кончено! Человек, предавший клятву и дружбу, достоин только презрения! Будь ты проклят!

Полох бросил на Горислава последний взгляд, исполненный жгучего презрения, повернулся и, пошатываясь, побрел домой. Горислав, проводив его насмешливым и не менее презрительным взглядом, в сердцах плюнул вслед и пошел прочь со двора, наобум, гонимый искренним негодованием и обидой; в глазах его стояли слезы, и казалось ему, он уходит навеки…

Остаток дня Полох провел в тяжких, дурманящих размышлениях, предав полному забвению распорядок новой жизни. Ученые книги и личные заметки, забытые и покинутые, лежали на столе, а Полох, застигнутый тревожными мыслями врасплох, во мрачной задумчивости ходил взад-вперед по комнате, низко наклонив голову. Он кипел негодованием, мысленно предавал позору предательство, преступление клятвы, а также и Горислава как нижайшего, подлейшего и злейшего из преступников. Погодя, отчасти успокоившись, он вдруг почувствовал себя неудобно: в самом деле, откуда же известно ему точно, доказательно, что Горислав нарушил клятву? Конечно, как казалось ему, это следовало из услышанного разговора, из некоторых выражений и словечек, пышущих подлостью, из голоса Горислава, даже из тихих шорохов весенней ночи… Да, но если принять во внимание любовь Горислава к суждениям в общих чертах, напрочь отвлеченным от действительности, то, пожалуй, следовало бы по меньшей мере усомниться в явном преступлении клятвы. Мысль эта доставила Полоху мучения, совесть его восстала: немедленно захотелось ему броситься к Гориславу, по-дружески тепло побеседовать с ним, помириться, предать ссору забвению… Он удержал себя от порыва, решив переговорить с Гориславом завтра, на свежую голову, а теперь подумать.

Однако же на следующий день Полох не сумел отыскать Горислава. Что удивительно, с раннего утра Горислава видели многие, в том числе и родители, но никто не мог сказать определенно, где именно находится Горислав в данное время, никто не мог похвалиться, что разговаривал с ним. Горислав будто сквозь землю провалился. То же самое случилось и еще через день, и еще через день…

Горислав словно бы превратился в уходящего призрака: на рассвете его можно было увидеть в конце улицы, но совершенно невозможно было догнать его, поговорить с ним, похлопать его плечу, посмеяться вместе с ним, ибо сей же миг он без следа растворялся в бледном утреннем тумане. Вместе с тем Полоху казалось, Горислав постоянно присутствует рядом — то ли бродит за ним по пятам, ловко укрываясь за заборами да за углами домов, то ли, неведомо и зачем, таится впереди на пути в коварной засаде. Неистребимое это впечатление никак не проходило, хотя Полох ни единого разу не заметил Горислава, даже тень его ни разу не мелькнула на солнце,— словом, даже намека не было, а впечатление стойко сохранялось.

Под впечатлением Полох стал ходить по улицам словно охваченный страхом преследования — то и дело резко оглядывался, то вдруг разворачивался и бросался бежать назад, чтобы застигнуть коварного лазутчика с поличным, а то и подолгу сторожил своего ненавистника за ближайшим углом. Прохожие стали посматривать на Полоха с подозрением и некоторой жалостью, ведь «как молод-то мальчик, а уже…» И хуже косых взглядов, незримая тень его, странная вечная спутница, вечно же ускользала от него потусторонними путями, словно бы и вправду был это лишь призрак вражды, вовек не дающий покоя.

Однажды Полох ясно различил в бурлящей уличной толпе бледное лицо Горислава, его горящий осторожный взгляд, выслеживающий соперника, его темную рубаху, на левом обшлаге которой был вышит яркими нитками подземный копуша, вылезший на свет из норки,— ведь даже в легком взмахе руки, отершей с бледного лица пот, заметил он маленького подземного копушу на рукаве Горислава. С невольным криком, расталкивая людей, бросился Полох к презренному пластуну, схватил его за грудки и затряс со всей силы, в приступе ненависти выкрикивая ему в лицо:

— Следишь, негодяй! Следишь за мной! Подлец, подлец, подлец!..

— Что ты? Что ты?— удивленно и испуганно повторял бледный незнакомый мальчик, пытаясь вырваться из рук Полоха.— Опомнись! Опомнись!

Убрав руки, Полох перевел исступленный взгляд на рукав мальчика. На темном обшлаге был вышит золотой нитью обыкновенный сокол, раскинувший в полете крылья.

— Сокол,— пробормотал Полох, дико глядя мальчику в лицо.— Это сокол? Я думал, мне показалось… это подземный копуша… Извини, извини, я ошибся… Мне показалось… Извини…

А вокруг уже собралась толпа любопытных и сочувствующих. Раздавались призывы к скорой помощи бедному мальчику, Полоху, другие сомневались, мол в таком сложном научном случае даже сам Онфим не поможет, ведь каково извращение — спутать человека с подземным копушей! Где же это видано, дорогие граждане! Неслыханно, невероятно! Нужнейший, верно, дорогие граждане, для науки случай: бедный мальчик, перезанимался, должно, перед весенними проверочными прениями. Что ж, видения и не таких ломали, дорогие…

Не слушая никого, Полох робко протиснулся сквозь толпу и быстрее направился прочь.

После сего прискорбного случая Полох перестал бегать за своей невидимой тенью, справедливо рассудив, что с ума-то сходить незачем, а если Гориславу нравится за ним следить, то и пусть следит — пожалуйста, нисколько не жалко. Мудрое решение, однако же, не устранило неотвязного соглядатая. По-прежнему след в след за Полохом крался осторожный и внимательный спутник; не было слышно ни шороха шагов за спиной, ни взволнованного дыхания, не видно бегущей от солнца тени, обязательной для всех людей,— не было совсем ничего, а преследование продолжалось. Полох не обращал внимания, а вернее, делал вид, что не обращает внимания, правда каждый вечер отходил ко сну с тяжестью в душе и с ножом под подушкой, закрытый в спальне на засовы.

Еще один раз призрак Горислава или, пожалуй, сам Горислав померещился Полоху в толпе, мелькнув среди прохожих утомленным бледным лицом с тихой грустью во взоре. Полох не поддался на очередную уловку, и призрак нехотя отступил за спины людей. Потом еще пару раз утомленное и бледное лицо мелькнуло в темноте весенней ночи перед окном, накрепко запертым на задвижки, но Полох лишь с презрением задернул окно занавесью.

Преследование продолжалось вплоть до дня Весенней военной игры, и только утром, в день Весенней игры, Полох вздохнул спокойно: неотвязная тень отступила.

Зову живых