На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Охота на красного зверя Роман-притча о ненависти и о рождении мечты Глава четвертая

Дм. Добров • 28 апреля 2016 г.

Раздумывая о прошлом и будущем, Ольма записывал в дневнике наблюдений, что в иные мгновения задумчивой грусти приходит к человеку удивительное ощущение двойственности происходящего: так и чудится ему, будто грусть эту он испытывал уже раньше, да и краски, пестреющие вокруг, уже складывались в этот неповторимый узор, и жизненный миг этот давно уж оставил он за плечами, а теперь повторяет былое. Но вдруг в то же мгновение уходит грусть, растворяются краски в суете текущего дня, а остается только легкое недоумение и сожаление о чем-то потерянном навсегда, невозвращенном…

Нет, человек способен вернуть в мечтах почти все: и шелест молодой листвы на ветвях, и журчание прохладного горного ручейка, и затяжной полет сокола над равниной, и пропетые однажды песни, и ушедшую навсегда любовь, и товарищей, погибших в боях,— невозможно вернуть только сны, далекие и прекрасные сновидения, парящие возле маленькой детской кроватки то ли под шорох летнего ветра в занавесях на окнах, то ли под скорую поступь осеннего дождичка на дворе, а то и в зимнюю лютую стужу, под стон снежной бури на улице. Позабытые детские сны возвращаются к нам нежданно, промельком легкой манящей грусти, да тотчас же исчезают, оставляя нам только приятное воспоминание о жизни, какой никогда не было.

Млада, Лада, Горислав, Полох, Глеб и Вид жили все в ближайшем соседстве, дома их родителей стояли рядом. Давным-давно, когда никого из маленьких друзей еще не было на белом свете, родители их вместе бились с кудлатыми, вместе выживали и вместе побеждали…

Учились маленькие друзья в разных школах: Глеб и Вид — у Ольмы, а Млада, Лада, Горислав и Полох — у Беляницы. Несмотря на вражду двух научных школ, ребята дружили крепко. А впрочем, ученая замятня, наделавшая беды в отношениях Ольмы и Беляницы, пока была малышам не понятна.

Первым родился Глеб. Отцом его был прославленный Тихомля Белые Волосы, женившийся вторично: вся семья его в одну из проклятых весен погибла в огне. Первый день рождения Глеба друзья отпраздновали общим застольем во дворике и здесь же, на громком пиру рождения мальчика, с легкой руки Тихомли Белые Волосы предрекли ему славное военное будущее. Сам-то Тихомля всю жизнь был военным человеком и даже мысли не мог допустить, что сын его обойдет стороной войско, например станет строителем или, хуже того, начнет изводить писчую бумагу, однако под старость Тихомля сам вдруг увлекся наукой: стал он особенно известен одной своей ученой работой под заглавием «О воплощении глубоких мечтаний». Возможно, последнее увлечение отца и сбило мальчика с военной стези, ведь… А вообще-то, в познании судьбы человеческой и нрава, наверно, не следует подробно, день за днем, изучать жизнь человека — для общего вывода, наверно, достаточно припомнить заметные точки в пути, вершинки свои, и многое откроет даже одна вершинка, особенно детская — пусть хоть один детский сон, одна мечта, одна любовь или одна печаль.

Когда Глебу было лет шесть, во граде Вышаты много судачили об одиноких странниках — восхваляли их мудрость, которую несли они людям, восхищались их напевами, развевающими по ветру неутоленную грусть, и прославляли их похождения в чужедальние земли, лежащие где-то на самом краю земного круга. Глеб же всегда любил посидеть около взрослых, внимая их разговору, а потому замечательные повести об одиноких странниках не миновали его слуха.

И вот в один погожий денек Глеб, до крайности уже распаленный сказами об одиноких странниках, решился наконец отправиться в первое свое одинокое странствие. Собрал он в дорогу отдельные книги, выбранные им исключительно по вескости, ведь читать он еще не умел, взял с собой немного снеди и ранним утром, на восходе солнца, тайком ушел из дому, мечтая воротиться домой, быть может, через несколько лет поседевшим, умудренным жизнью одиноким странником. Он шел по берегу моря, сгибаясь под тяжестью мешка с книгами и едой, потихоньку напевал известные ему песни одиноких странников и был несказанно счастлив.

Вскоре он вышел к Одинокому утесу. Без преувеличения можно сказать, на Одинокий утес Глеб взобрался с огромной угрозой для своей жизни, но тогда он не думал об опасности: от взрослых он слышал, что одинокие странники часто останавливаются на привал возле Одинокого утеса, смотрят на бурное море и помышляют о печальном… Пристроившись на темени Одинокого утеса, Глеб разложил на коленях тяжелую книгу; взгляд его был направлен в открытое море, куда, по его мнению, и должен был смотреть истинный одинокий странник. Светлая, прекрасная радость охватила тогда мальчика, и хотя он всеми силами старался придать взору задумчивость, а мыслям печаль, ничего у него не получилось — душа его не покорялась грусти.

Прошло много времени, солнце уже склонялось к закату, а восхищенный Глеб все еще сидел на утесе, зачарованный морем и мыслями. К вечеру Тихомля Белые Волосы все-таки отыскал сына. После долгого мужского разговора Тихомля погладил Глеба по голове и сказал: «Больше так не делай».

У Лады родители погибли в битве с кудлатыми, и ее взял к себе совсем маленькой, грудной еще, товарищ родителей ее, Вятко, младший сын известного Всеслава Мягкие Шаги. И так как вскоре родилась Млада, для простоты стали считать девочек сестрами, а рождение их стали отмечать в один день. Вятко воспитывал девочек в почтении к старине и к чести, как воспитан был и он сам. Росли девочки в чрезвычайной строгости, но в то же время Вятко удивительным образом умудрялся потакать малейшим их прихотям — даже трудно объяснить, как это у него получалось.

Подобно, может быть, всем маленьким девочкам, в раннем детстве Млада и Лада играли «в домик», для чего Вятко срубил им во дворике небольшую избушку, ладненькую, пахнущую свежим деревом, с резными наличниками и коньками — одним словом, славную. Новоселье справляли всем двором: мальчишки были приглашены на обед в домик, а взрослые сели за стол на свежем воздухе. Раскрасневшиеся от счастья и смущения девочки хлопотали в новом домике, поправляли занавесочки на оконцах, выслушивали поздравления, улыбались, и радости их в тот день не было предела.

Новая избушка радовала девочек дней десять, они буквально не выходили оттуда. Потом в домике вдруг завелись противные жуки, большие и страшные. Все бы ничего, да эти противные жуки так грозно шевелили усами, что девочки, даже несмотря на привитую им твердость Всеслава, с визгом убежали прочь и больше уж не отважились зайти в миленький свой домик. На ноги поднялся весь двор, кто-то побежал к Онфиму за чудодейственным порошком от жуков, кто-то успокаивал плачущих девочек, а мальчишки отважно вылавливали грозных усачей и выбрасывали их на ближний пустырь, но проклятые не переводились.

Когда суматоха улеглась и все уже спокойно стали ждать прибытия гонца с порошком, девочкам, то есть осталось совершенно не ясно, которой из них, пришла мысль пожечь противных жуков огнем, как во время оно поступил с врагами и Вышата Зажигатель Лесов,— сказались все-таки воспитание в духе старины и привитая железная воля Всеслава. На помощь девочки призвали Глеба с огнем, и по истечении краткого времени избушка уже горела ярким пламенем да так и сгорела дотла.

Потом девочки потихоньку плакали, укрывшись в тихом уголке и обнявшись, не хотели ни с кем разговаривать до самого вечера, а на следующее утро с ледяной решимостью Всеслава отказались от предложения отца поставить новую избушку. Кажется, досадный этот случай они запомнили на всю оставшуюся жизнь.

Вид родился вскоре после Млады и Лады. Отцом его был Белоус Страшный Лицом, получивший в одной из битв с кудлатыми скользящий удар мечом по лицу. Лицо его после удара стало страшным, а под тягостью его взгляда, например, кудлатые, если было их меньше сотни, приседали, в ужасе обхватив головы руками. Непростой нрав отца отчасти перешел и к сыну. Вид был отважен, задумчив и скрытен, но, очень любопытно, при том открыт душой: на просьбу о помощи отзывался мгновенно.

Однажды, по обыкновению всем двориком, взрослые и дети собрались отметить за общим столом какой-то праздник. Женщины подали на стол прорву яств, вино и соки, стол ломился от закусок, а маленький Вид, тихий и задумчивый, сидел за столом, не прикасаясь ни к чему. Как и бывает в застольях, после первого обмена мнениями об угощениях да первых возвышенных речей настала передышка, в продолжение которой сидящие за столом сосредоточенно утоляли голод. Вот тут-то, кажется, жена Тихомли заметила, что Вид ничего не ест, и ласково предложила ему: «Вид! Отчего же ты не ешь? Вот, возьми пирогов». Вид же, пребывая во прежних думах, твердо положил ладонь на стол и ответил: «Вот уж чего я не люблю, так это пирогов». Впрочем, совершенно это пустой случай, да вот жаль, более содержательного из жизни Вида не подберешь.

Вскоре после Вида на свет явился Горислав. Отцом его был известный Путята На Всякий Случай, прославленный своей поразительной предприимчивостью: для него вообще не существовали неожиданности. Кроме как в боях с кудлатыми, отличился Путята и в науках. Некоторые догадки Путяты о связи, течении и сущности вещей принял к сведению сам Ольма, что определенно указывало на выдающееся значение этих предположений для науки — даже несмотря на презрительное молчание Беляницы. С раннего детства Путята приобщал Горислава к военному искусству и к познанию; возможно, это и повлияло на развитие Горислава, который всегда отличался повышенной углубленностью в мысль и недоверчивым подходом ко всему без исключения. Углубленность купно с недоверчивостью придавала Гориславу необыкновенное острословие: метких его замечаний, всегда кратких и язвительных, побаивались даже взрослые. Как-то раз, а дело было в праздник, опоздавший к застолью гость посетовал на недостаток времени, и маленький Горислав во всеуслышание заявил: «Что ж, времени, злата и ума всегда не хватает». Опоздавший гость не нашел верного ответа.

Кроме метких замечаний, Горислав увлекался сказками, то есть он любил не слушать сказки, а выдумывать их. Из лучших его сочинений приведем сказку в стихах, или просто стихотворение, обретшее громкий успех: мальчишки в школе распевали его как строевую песню, печатая шаг…

Герой бивался с чертом

И черта побеждал,

Герой любил красоток —

Сердца им разбивал,

Герой ходил за горы

И плавал за моря —

Прекрасен век героя,

Светла над ним заря.

Из дальнего предела

Шагал герой домой,

И зоренька алела

Над головой седой.

Бежал за ним вприпрыжку

Чубатый мальчуган.

Чубатый, конопатый,

Тот мальчуган кричал:

«Скажи, герой, откуда,

Откуда ты идешь?

Далёко ли до смерти?

Далёко ли пойдешь?»

С печальною улыбкой

Герой шагал домой,

И рыжему мальчишке

Так отвечал герой:

«Герой бивался с чертом

И черта побеждал,

Герой любил красоток —­

Сердца им разбивал,

Герой ходил за горы

И плавал за моря,

И вечен путь героя,

Пока жива земля!»

Последним родился Полох. Отцом его был Белояр Беспокойный После Обеда — человек, широкий телом и бескрайний душой. Радостям жизни, обедам, например, он придавал чрезвычайное значение, а потому если кто-нибудь нарушал установленные им застольные обряды, обыкновенно это была его жена, он начинал медленно закипать: «Да сколько же раз, отрада дней моих, я должен говорить тебе! Кувшин с белым вином должен стоять на левом краю стола, а кувшин с красным вином — на правом! Ведь это же так легко запомнить: белый — левый, красный — правый. Почему ты никак не можешь удержать в памяти столь простую вещь?» Далее Белояр пояснял, чем выгодна именно такая расстановка кувшинов, а не иная, отмечал и прочие вещи, не менее важные за чинным обедом, собранные в его мудрой книге «Четыреста сорок застольных советов для знатоков хорошей еды». Знакомые обычно встречали Белояра шутливым вопросом: «Твоя жена все еще продолжает трепать тебе нервы?»— «Ты не поверишь! Я весь извелся…»

После завершения обеда Белояр грустил, беспокоился, раздражался. Если жена успокаивала его, он по-детски надувал губы и обиженно отвечал: «Да-а… Сначала изведешь, потом прощения просишь! Вот уйду один биться с кудлатыми…» А между тем это был человек необыкновенной храбрости, ума и воли; как уживалась в нем чисто детская привередливость, сказать трудно.

Сына своего Полоха Белояр воспитал в духе отваги, поклонения великому и, разумеется, знания многочисленных застольных обрядов, выдуманных на досуге им же самим. С раннего детства познал Полох возвышенный дух громогласных застолий, великие подвиги предков, звон боевого оружия, бешеную скачку коней да чарующие рассказы отца о славных битвах и славных пирах его молодости. В детстве Полох был бы вполне счастлив, если бы не толщина его тела, то ли отошедшая в наследство от отца, то ли приобретенная за бесконечными обедами, которые сменяли друг дружку с быстротой летящей стрелы. Чужие мальчишки ядовито насмехались над тучностью Полоха, сочиняли про него мерзкие глупые стишки, где выглядел он неуклюжим лежебокой, день-деньской проводящим на подушках. Полох злился, бросался на обидчиков с кулаками и нередко громил их, невзирая на силу их и число; хотя частенько ему доставалось, Полох никогда не отступал. Доведенный насмешками до отчаяния, Полох старался меньше есть, но в доме Белояра воздержание и вообще-то к успеху не приводило, а уж воздержание «родной крови» — тем более. Когда становилось Полоху совсем невмоготу, он тайком убегал на берег моря, укрывался среди камней и горько плакал; слезы боли и обиды долго не просыхали на его щеках.

Однажды к плачущему Полоху подошел путник с мешком за плечами. В угрюмом молчании он долго смотрел на плачущего мальчика и наконец сказал: «Слишком много слез, мальчик. Стоит ли волноваться по пустякам? Вот, посмотри…— Незнакомец достал из мешка маленький парусник, изготовленный очень искусно, и отдал его Полоху.— На таких кораблях Старые люди уходили к берегу Родогоща. Возьми его, этот кораблик успокоит тебя». Полох, утерев горькие слезы, собрался было поблагодарить незнакомца, но путник с мешком за плечами уже уходил вдаль по берегу моря.

Отселе Полох часто играл с корабликом: пускал его вплавь по прибрежной воде, любовался им и мечтал, глядя на него; всегда и везде маленький парусник был с ним. В трудный миг Полох всегда подносил к глазам свой кораблик и тотчас же словно по волшебству слышал покойный голос незнакомца: «Слишком много слез, мальчик…» Удивительное дело, маленький парусник помогал Полоху стойко переносить насмешки обидчиков: теперь Полох бегал на берег моря запускать кораблик в плавание, а о слезах и совсем позабыл.

И вот как-то раз Полох пустил свой кораблик в море около берега. Присев помечтать у воды на камушек, смотрел он, как быстроходный парусник качается на легкой прибрежной волне. Вдруг ветер, налетевший порывом, подхватил мелкое суденышко, бросил его через волны вдаль от берега и быстро погнал в открытое море. Полох кинулся было следом, но маленькие паруса мелькнули уже так далеко от берега, что Полох побоялся преследовать уходящую свою мечту. Стоя по колено в воде, Полох со слезами на глазах провожал свой маленький парусник в последнее плавание, а морские волны холодом обнимали его ноги, манили его вперед, вслед за уплывающим от него корабликом… Когда маленькие паруса мелькнули среди волн в последний раз, Полох разрыдался и сквозь слезы, вздрагивая, прошептал: «Может быть, он доплывет до Родогоща…»

Потом Полох часто приходил на берег моря и часами неподвижно стоял, глядя в туманную морскую даль. Он верил, кораблик доплывет до Родогоща и непременно вернется к нему… Нет, маленький парусник так и не вернулся.

Самые ранние, беззаботные и светлые годы маленьких друзей остались позади: осталось в прошлом милое подражание Глеба одиноким странникам, не найти теперь и золы от прекрасной избушки маленьких девочек Млады и Лады, уже не так задумчив Вид, не написаны новые сказки Горислава и навеки потерян в бурном море парусный кораблик Полоха…

Вслед за детскими радостями и печалями пришли иные волнения, новые события и новые люди, друзья и враги. Первым врагом маленьких друзей стал злой и противный мальчишка Сегеня, живущий по соседству. Выглядел Сегеня, как и должны выглядеть злые соседские мальчишки: конопатый был и с оттопыренными ушами. Впрочем, на самом-то деле Сегеня не был злым мальчиком. Хитрющий озорник, от скуки подстерегал он маленьких друзей на пути из школы и задавал им всякие лукавые вопросики, угрожая расправой: «Коль не ответишь, щелбан крепкий получишь!» Обыкновенно возникал он перед друзьями нежданно — то ли с дерева спрыгнув, то ли из-под забора выскочив, то ли из-за угла… Дернув девочек за косички, а мальчикам отвесив по легкой затрещине, он заводил коварный свой разговор:

— А вот, к примеру, любопытно мне… Такая вот забавная у нас штука получается. Жили-были, к примеру, дед да баба, ели кашу с молоком, и был у них ленивый сын Зараз, который любил водку. Как же такое произошло-то?

Маленькие друзья в недоумении переглядывались, а Сегеня с улыбкой раздавал им подзатыльники и отвечал сам:

— По недогляду, дубинушки стоеросовые, по недогляду! Да не плачь, козявка: только сок выжму!

Другой раз Сегеня не прятался, а открыто сидел на завалинке и манил ребят пальцем.

— А вот поди сюда, неучи, я вам науку преподам… К примеру, вот: шел один, нашел пять рублей серебра, а трое пойдут, много ли найдут?

И снова урок кончался раздачей щелчков да затрещин, ребята обиженно надувались, а Сегеню распирало от гордости за свой непомерный разум.

Не однажды мальчики устраивали военные советы, крепко думали, как избавиться от приставаний Сегени. Присутствующие здесь же, на совете, Млада и Лада, не вынося строгого разбора обстановки, вмешивались в военные дела, предлагали слишком уж простые решения:

— А вы надерите ему уши, противному! Пускай знает!

За вмешательство в мужское дело мальчики изгоняли девочек с военного совета, а девочки, даже уходя, возмущались:

— Да-а, сами боитесь… Уши бы ему наддрать, чтоб не торчали в разные стороны!

Далее военный совет продолжался при закрытых дверях.

— А надо такой вопросик придумать,— увлеченно предлагал Горислав,— чтобы он и сам ответить не смог! Поглядим тогда…

— Не поможет,— уныло ответил Глеб.— Да и попробуй придумай! Он, хитрец, все знает.

— А я вот в книге прочитал,— продолжил Горислав,— такой вот, к примеру, вопросик: прилетела стая птиц на рощу, сели по две на дерево — одно дерево осталось, сели по одной — одного недостало; сколько было птиц и сколько деревьев?

— Это он нам в прошлом месяце загадывал,— грустно сказал Полох.— Я помню, три дерева и четыре птицы.

— Тогда… тогда…— Горислав почесал в затылке,— тогда… к примеру, надо попросить Ольму или Беляницу, пусть придумают такой вопросик, такой вопросик… чтоб он не ответил!

Наступило тягостное молчание, потом Глеб уныло спросил:

— Это как же?

— А вот так!— радостно воскликнул Горислав.— Они-то придумают получше нас! Такой вопросик придумают…

— По шее он тебе накостыляет за такие вопросики,— мрачно перебил Вид.— Он не любит, когда его дураком выставляют.

— А может, и правда уши ему надрать?— осторожно предложил Полох,— Вчетвером-то — разве не сумеем?

— Нет,— Глеб покачал головой,— не сумеем… силен уж больно.

— А может,— предлагал дальше Горислав,— пожаловаться на него Ухарю Майданщику — пусть лучше Ухарь ему по зубам смажет!

Наступило тягостное молчание. Широко известный среди детей Ухарь Майданщик промышлял на пропитание в базарной суете. Обыкновенно, изо дня в день, жиганил он на базаре, выменивая и скупая у мальчишек пирожки, леденцы, игрушки и прочие бесхитростные детские ценности — словом, всякий хлам, потом перепродавал сбор другим детям или снова менял… Иногда, по пьяной лавочке, Ухарь рассказывал ребятам длиннющие истории о прекрасном далеком озере, которое зимой затягивают чистые голубые льды толщиной в рост человеческий,— рассказывал, разумеется, за умеренную плату. Изредка, под деловой настрой, Ухарь и споры рядил. Например, мальчишкам, не сумевшим без драки совершить обмен, он строго выговаривал: «Драться, мальчики, нехорошо. Я, значит, по справедливости рассужу… Госька дает Коське ножик, а Коська ему — пятнадцать вяленых рыбок именем вобла, а оба они приносят мне завтрева по булке с маком — за заботу, значит. На том, значит, мальчики, и порешим». Для здоровенного, поперек себя шире, мужика с животом занятие это, разумеется, было постыдным, зато приносило Ухарю баснословный доход: обут он был в сапоги расписные, одет во рубахи праздные, сыт был ежедневно, пьян с утра до вечера и никому не должен, да еще умудрялся закатывать по кабакам общественные гулянья «хоть на тридцать три ротозея» — всё на доходы с детей. Откуда барыш? Совершенно неясно… Непонятно почему, Ухарь Майданщик оказывал на детей огромное влияние, хотя огромным умом, надо признать, не отличался.

Нет, обратиться к Ухарю друзья не решились.

Избавление от коварных задачек Сегени пришло к ребятам совсем нежданно. Как-то раз маленькие друзья все вместе бежали домой из школы, поспешая к обеду. На небе светило яркое солнышко, зеленела на лужках травка, посвистывали себе птички… Настроение у ребят было прекрасное, солнечное, даже позабыли они о коварном своем учителе. В школе Млада и Лада под руководством неутомимого Беляницы изготовили небольшую бумажную избушку с оконцами, наличниками, ставенками и с коньком на крыше, заботливо расписанную яркими красками. После занятий мальчики по очереди рассматривали избушку, хвалили и осторожно трогали пальцем, а девочки радостно смеялись.

Млада, вытянув вперед руку с избушкой, вприпрыжку бежала впереди, с гордой улыбкой оглядываясь на мальчишек, а Лада, забегая то с одной стороны, то с другой, умоляла сестру дать и ей подержать избушку…

За ближайшим поворотом Млада столкнулась с Сегеней, с разгону угодив избушкой прямо ему в нос.

— Это еще что?— удивленно сказал Сегеня, забирая у Млады избушку.— Понавертели тут всякого… Девчоночьи штучки!— Презрительно скривившись, Сегеня скомкал избушку и небрежно отбросил ее в сторону.— Чем глупостями всякими заниматься, лучше новую науку примите. Вот, к примеру, любопытно мне…

И вдруг Сегеня умолк на полуслове. Мальчики, изменившиеся в лице, обходили его со всех сторон, медленно подступали к нему с грозным видом, сжимая кулаки; в решимости их сомневаться не приходилось.

— Чего это?— Сегеня растерянно посмотрел на небо.— Никак дождик… Батюшка ты мой! Какой дождик! Какой дождик… Пирожок-то я вчерась и не доел! Побегу, побегу скорей — как бы не пропало добро!— И Сегеня трусцой пустился прочь.

А на следующий день, когда опьяненные победой друзья возвратились из школы, Сегеня мирно поджидал их возле дома. Он сидел на лавочке, поигрывая прутиком со щеночком, угольно-черненьким, с белоснежными пятнышками на левой передней лапке и на кончике хвостика. Щенок смешно рычал на Сегеню, хватал зубками прутик, суетился в пыли да изредка тявкал.

— Видали, неучи, собаку?— гордо спросил у ребят Сегеня, сияя каждой конопушкой и растянув рот до ушей.— Моя! Вырастет — дом будет сторожить.

Маленькие друзья робко столпились в трех шагах вокруг, разглядывая щеночка. Почуяв неладное, непоседливый щеночек отвлекся от прутика и с любопытством оглядел окружившие его ноги. И вдруг, грозно глянув на сапоги Вида, забрызганные по низу глинистой грязью, он для смелости тявкнул и бросился к Виду. С разгону ткнулся он носом в грязные сапоги, взвизгнул, недовольно мотнул головой и, снова заливисто тявкнув, понесся обратно, к прутику, смешно выбрасывая задние лапы. Добежав, он вонзил в прутик зубы и повалился на спину, обхватив прутик лапами. Рыча от удовольствия, он катался в пыли и отчаянно грыз прутик…

— А как его зовут?— взволнованно спросила Млада, посмотрев на Сегеню.

— Звать мы его будем Черныш,— с улыбкой сказал Сегеня,— смотри, какой черненький. Хочешь погладить?

— А можно?— разом воскликнули девочки.

— Конечно, можно!— Сегеня расплылся в широчайшей улыбке.— Для чего же еще щенки существуют?

Млада и Лада, позабыв обо всем на свете, присели над щенком и принялись его гладить. Щенок, занятый прутиком, недовольно рычал и мотал головой, а девочки уговаривали его не сердиться. Мальчики сохраняли угрюмую сдержанность: им тоже хотелось погладить щенка, но они не решались попросить у Сегени разрешения.

— Да ладно, ладно,— с притворной строгостью сказал Сегеня девочкам, с трудом удерживая широкую улыбку,— загладите мне собаку… Как он потом дом сторожить будет?

— А можно, мы еще немножечко?— жалобно протянули девочки,— совсем немножечко! Хоть капельку еще!

— Да чего уж с вами поделаешь.— Сегеня горделиво зарделся, и конопушки весело заплясали у него на лице.— Гладьте, гладьте… собака хорошая. Вот скоро учить ее станем… на врага, к примеру, бросаться или сразу дом сторожить… да мало ли чему собаку научить можно?

— А еще можно научить,— подсказал Глеб,— отыскивать вещи разные по нюху и нам их приносить.

— Точно!— обрадовался Сегеня.— Я слыхал, бывают такие умные собаки, которые чего хочешь под землей найдут — прямо сквозь землю чуют! А вдруг он вырастет и найдет для нас какой-нибудь тайный подземный город? Вот будет здорово!

— Так это ж надо его учить,— подхватил Горислав.— А пока он только мясо в кладовке может найти!

И ребята весело засмеялись, заговорили наперебой…

Отныне и навсегда Сегеня перестал изводить маленьких друзей своими коварными задачками. Навряд ли Сегеня испугался честного боя с мальчиками, просто издавна хотел он подружиться с ребятами, а прямо сказать стеснялся: коварные вопросы призваны были открыть маленьким друзьям его необъятные способности в области свободного разума, заставить их проникнуться к хитрецу уважением, а потом и дружескими чувствами. По счастью, Сегене не удалось довести до завершения свой нехороший умысел или же не удалось проявить достаточно мудрости — так или иначе, а дружба все равно восторжествовала над враждой.

После занятий в школе ребята дружно бежали домой, где с нетерпением поджидал их звонкоголосый Черныш. Наскоро пообедав, друзья выбегали во дворик, и Сегеня, который предпочитал обедать на вольном воздухе, например куском пирога, отправлялся за Чернышом. Резко распахнув двери, Сегеня кричал: «Черныш! Черныш, гулять!» Еще метались меж стенами еле слышные наголоски, как перед дверью появлялся взъерошенный Черныш, будто только и поджидал он хозяина, прогулки, встречи с друзьями. Завидев открытую дверь на волю, Черныш заливался радостным лаем и с лаем же несся во весь дух на улицу; иногда от быстрого бега ему заносило в сторону тыл, он с визгом катился по земле, потом неуклюже вскакивал и спешил дальше, на вольну волюшку, к друзьям.

Иной раз Черныш появлялся во дворике, радостно потявкивая, виляя хвостиком, поспешая к маленьким друзьям, чтобы погладили они его, почесали бы ему за ушком или поиграли бы с ним в догоняшки. Другой раз, будучи явно не в духе, выбегал он с грозным заливистым лаем и бросался на маленьких своих друзей чуть ли не боем. Тогда уж приходилось ребятам запрыгивать с ногами на скамеечки да прочие возвышенности, а Черныш, оставшись хозяином положения, бегал вокруг, задрав хвост трубой, победоносно тявкая…

Каждый день ребята обучали неусидчивого Черныша разным собачьим премудростям, к примеру сидеть по приказу или лежать, а то и через малый заборчик прыгать или приносить хозяину заброшенную палку… да мало ли чему собаку научить можно? Сперва, конечно, ребята обучали Черныша простейшим вещам, готовили его к сложным — то ли к поиску спрятанной вещи по нюху, то ли еще к чему посложнее, то есть по нюху через землю… Что ж, мечта о подземном неведомом городе беспокоила не только Сегеню.

Очень скоро Черныш научился садиться и ложиться по слову хозяина, подбегать к хозяину на зов, занимать место, а также на своей шкуре познал суровый приказ «Фу!», из любопытства сунувшись носом во жгучую крапиву. Но вот перепрыгивать с маху заборчик и приносить заброшенную вдаль палку Черныш никак не хотел. Убегая, к примеру, за палкой с твердым намерением, вонзив в нее зубы, уж не отпускать добычу до полного своего удовлетворения, Черныш обычно увлекался какой-нибудь бабочкой или бумажкой, порхающей по ветру, и пускался по новому следу, начисто позабыв даже о хозяевах, не говоря уж о палке.

С преодолением же препятствий дело обстояло сложнее. Поначалу, когда вместо заборчика ребята использовали жердочку, Черныш, быстро прошмыгнув под ней, бросался к незаслуженной награде, ожидающей его за препоной, ловко выхватывал повадный кус из рук хозяина и отбегал на безопасное расстояние; жадно вгрызаясь в лакомый кусочек, он подозрительно косился на ребят и был глух к ласковым призывам, пока не проглатывал добытое. Потом, когда ребята сделали невысокий заборчик, Черныш все норовил шмыгнуть стороной, но снова и снова строгие руки подталкивали его к препятствию, не пускали ни в сторону, ни к отступлению, а перед носом его коварно плясало пахучее лакомство. Черныш беззлобно рычал от обиды и нетерпения, поднимался на задние лапы, опираясь передними на заборчик, с невыразимой тоской смотрел то на недоступное лакомство, то на мучителей своих и жалобно повизгивал, медленно размахивая хвостиком… Конечно же, первыми сдавались девочки.

— Да хватит же над собакой издеваться,— возмущалась Млада или Лада,— посмотрите, как ему грустно… Отдайте ему этот несчастный кусочек! Потом еще научим!

И мальчики тоже сдавались. Сунув обрадованному Чернышу лакомство, они вместе с девочками гладили его, уговаривали не сердиться и нашептывали на ушко ласковые слова, а Черныш, вгрызаясь в добытое, возносился на седьмое счастливое небо, высшим собачьим чутьем постигая, что для ласки от людей и насыщения вовсе не обязательно сигать через какие-то глупые заборы — достаточно разок жалобно поскулить…

Очень не любил Черныш чужих людей — дурно пахнущих незнакомцев. Стоило незнакомцу приблизиться ко владениям Черныша, как бдительный щенок с победоносным лаем бросался на несчастного, вынуждая того к отступлению. А иной раз — наверно, если нарушитель казался сильным — Черныш ложился под кустиком, устремлял на незнакомца внимательный взгляд и чутко настораживал ушки. Когда незнакомец явно уже удалялся, Черныш, выскочив из укрытия с заливистым лаем, обегал свое владение кругом с гордо поднятой головой. Нет, ни один незнакомец, вторгшийся во владения Черныша, не мог чувствовать себя спокойно.

Однажды ребята вывели Черныша из дворика на улицу — познавать мир и людей. Правду сказать, Черныш не очень-то удивился миру, ведь постоянно его отвлекали от познания блуждающие по улице незнакомцы, на которых нужно было звонко лаять, прогоняя их подальше, да не успевал Черныш управиться с одними, как появлялись другие… Вскоре, однако, поток людей, уходящих с базара, иссяк, и охрипший Черныш приступил к познанию мира. Самозабвенно обнюхивал он заборы и стены домов, изучал каменную мостовую и дощатку возле домов, совал нос буквально в каждую щель меж камнями и обнюхивал каждую доску — сильно увлекся щенок миром, потерял бдительность, а потому и пропустил приближение очередного незнакомца, пахнущего гораздо дурнее, чем прежние, ибо же новый незнакомец пьян был до мути в очах.

Вдребезги, врассыпную пьяный Ухарь Майданщик, по обыкновению ушедший с базара последним, дабы не упустить случайный барыш, влачился по мостовой. Взгляд его был изогнут подобно кинжалу из дальних стран. Плечи его оттянуты были тремя чемоданами на ремнях, набитыми всяким хламом до вздутия в крышках. Грязная рубаха в золотых петушках была разорвана у ворота, а расписные сапоги выписывали по мостовой причудливые кренделя, цепляясь загнутыми носами за камни. Стены домов кидались на Ухаря, норовя повалить его с ног, но отважный пьянчуга стойко боролся, в запале борьбы выводя на ревущих высотах какую-то пьяную песню. Как верно говаривал Мизгирь Толстяк: когда я пьян — я окаян.

Вообще-то, любая собака не выносит подле себя пьяного, а уж собака, учуявшая пьяного Майданщика, и вовсе звереет. С хрипящим от злобы лаем, почти с пеной у рта бросился Черныш на пьяного Ухаря и заметался вокруг него, пытаясь достать его ножищу оскаленными в бешенстве зубками. Крики ребят и злобный щенячий лай смешались, и закрутился вокруг Ухаря стремительный вихрь.

— Убери свою уську!— истошно завопил Ухарь, пускаясь в спасительный пляс, стремясь поднять в воздух сразу обе ноги.— Она же мне на сапогах всю роспись обрыжжет! А то когтем царапнет или зубом! Помогите! Спасите! Уберите!..

Нет, увидев, что трезвое слово на собаку не действует, а хозяева пока бессильны, Ухарь рванулся к ближайшему дереву, на ходу отбрасывая чемоданы и высоко подкидывая ноги в драгоценных сапогах. Довольно ловко для пьяного он уцепился за нижние ветви, быстро подтянулся и навалился подмышками на сучки у ствола, цепко обхватив дерево руками; ноги в драгоценных сапогах он закинул выше головы.

— Гады!— вопил Ухарь, присматриваясь к сапогам.— Но ты, псяч! Если хоть одну царапину найду!..

А внизу метался вокруг дерева обезумевший Черныш, за которым бегали гурьбой растерянные ребята. Черныш не давался в руки, громко лаял, рычал со злобой, словно матерый цепной пес, и не отводил горящего взгляда от пьяного Ухаря.

— Фу, Черныш!— звонко кричал Сегеня.— Черныш, фу! Не трогать! Нельзя! Фу!

— Я тебе покажу фу,— угрожающе пыхтел с дерева Ухарь Майданщик, с трудом снимая драгоценные сапоги; он так чудовищно изогнулся, что опасен был вывернуть себе не только шею, весь позвоночник.— Нашел тоже фу! Я тебе такую фу в рыло закачу… Я тебе не фу! Сейчас вот сапоженьки мои сыму и задам вам перцу — ввек не прочихаетесь.

Не обращая уже внимания на хриплый, срывающийся от злобы собачий лай и взволнованные крики ребят, Ухарь Майданщик снял свои прекрасные сапоги, не повредив себе даже шеи. Перевязав сапоги за ушки потной с душком портянкой, Ухарь бросил их через плечо, узрел вблизи подходящую для боя хворостину и, лихо спрыгнув с дерева, в два могучих скачка достиг оружия. Положение переменилось мгновенно.

— Ага!— завопил Ухарь, со свистом взмахнув над головой хворостиной.— А вот подуруй у меня! Сейчас перцу дам!

При виде разъяренного пузатого мужика во рваной рубахе даже Черныш растерялся — замер, навострив ушки. Во мгновенной сей заминке Сегеня и успел подхватить Черныша на руки. Увы, теперь уж надо было не Ухаря спасать и не писаные его сапоги, а спасаться самим, Черныша спасать…

С ветром летели ребята по улице, пытаясь по возможности прикрыть со спины Сегеню и притихшего у него на груди Черныша, а позади несся громадными скачками Ухарь Майданщик — позади пела в воздухе хворостина, позади бился между домами злобный вопль негодования:

— Изведу, заразы! Всем хари распишу! Психа поганая, куда полезла!

Опьяненный вином, благородным негодованием, погоней и местью, бежал Ухарь Майданщик по улице, чуя уже близкую удачу; душа его пела от радости насыщения близким возмездием, ветер рвался ему в лицо с веселым свистом, полы и широкие рукава рубахи трепетали позади огромными яркими крыльями, а босые пятки высекали из камней искры. И вдруг будто сказочная птица Сирин с человеческим лицом, огромная и добрая, несущая усладу, с ветром пронеслась над головой Ухаря, взмахнув мягкими и сильными крыльями. Тотчас послышался рядом вкрадчивый шепот, словно бы птица бережно придержала Майданщика за плечи и ласковым весенним ветерком прошелестела над ухом: «Чумаданы!»

С душераздирающим криком Ухарь Майданщик остановился, как громом пораженный, и сей же миг рванулся обратно, к чемоданам,— лишь мелькнули над мостовой грязные босые пятки.

А через три дня случилось огромное несчастье: без вести пропал Черныш. Утром, перед уходом в школу, ребята погладили Черныша, покормили и поиграли с ним, а когда вернулись, впервые Черныш не откликнулся веселым заливистым лаем на клич хозяина — в ответ лишь тихо скрипнула на ветру распахнутая дверь и воцарилась зловещая тишина…

До позднего вечера ребята искали Черныша сначала во дворике, заглядывая под каждый кустик, осматривая всякий закуток, потом отправились на улицы и долго бродили по городу, сворачивая в первые попавшиеся улочки, по зову сердца уходя все дальше и дальше от дома.

Шумел вокруг большой город Вышаты, проходили стороной озабоченные люди, плавно текли по улицам толпы народа, слышались обрывки разговоров, грохотали по мостовой груженые повозки, и где-то вечно далеко лаяли собаки… Нет, маленького черного щеночка с белыми пятнышками на левой передней лапке и на хвостике не было среди сего великого смежения людского. Девочки плакали, потирая кулачками покрасневшие глаза, а мальчики, с трудом удерживая слезы, угрюмо оглядывались по сторонам, надеясь на чудо. Жили они теперь только одним видением, одной мечтой: вот-вот, сейчас, уже скоро из-за ближнего угла с заливистым лаем выбежит счастливый Черныш и бросится к ним, весело помахивая хвостиком…

— Потерялся кукулик наш,— плакала Лада,— а мы его найдем…

— Все равно найдем,— уныло шептал Сегеня, стараясь не заплакать,— он помнит нас, он вырвется от проклятых и прибежит к нам… Мы его любим…

— Все равно,— горячо подхватил Глеб,— все равно он вырвется, прибежит к нам…

— Это Ухарь Майданщик,— задумчиво сказал Вид,— за сапоги свои расписные нам мстит… Украл Черныша и продаст кому-нибудь из-под полы.

— Так, может, проследить за ним?— предложил Горислав.

— Хорошо бы,— согласился Вид,— чем зря по городу бегать, лучше, конечно…

— Смотрите, смотрите!— крикнул Полох, показав рукой на узкую боковую улочку.

Все немедленно повернулись к переулку.

— Мне… Я, кажется, видел…— срывающимся голосом сказал Полох,— там что-то черненькое… кажется, щенок… а вдруг наш Черныш?

— Бежим!— оглушительно крикнул Сегеня, бросаясь вперед.

Ребята побежали за ним. С разгону ворвавшись в узенькую длинную улочку, они остановились и устремили взгляды вдаль по улице. Редкие дома с наглухо закрытыми окнами и дверьми, немногие деревья, вытоптанная трава меж домов, а сверху повисло темнеющее вечернее небо, отягченное плывущими мрачными тучами,— унылые, поблекшие краски, скучный вид. На улице не играли дети, не было слышно звона посуды и веселых голосов женщин, хлопочущих на кухне; около домов не сидели за разговорами старики, не было на мостовой даже мусора. Улица выглядела совершенно нежилой, заброшенной, а потому зловещей. Крикливые жирные вороны, тяжко порхающие над одним из домов вдалеке, добавляли виду последнюю отвратительную черту.

— Ой, страшно!— воскликнула Лада, закрыв лицо ладошками.

— Нечего пока бояться,— строго прошептала ей на ухо Млада и мягко отняла от лица ладошки ее.

— Вон тот дом,— тихо сказал Вид,— над которым вороны… Вороны же просто так не слетаются… Надо бы посмотреть.

— Пойдемте,— решил Сегеня и осторожным шагом тронулся по улице.

Медленно, озираясь на каждом шагу, ребята продвигались по пустынной улице к дому. Обеспокоенные вороны закружились быстрее, закаркали громче; иные плавно снижались, другие, напротив, поднимались в полете выше, устало взмахивая черными крыльями. И вдруг страшная кладбищенская тоска охватила ребят, словно простерлось пред ними неведомое кладбище, на котором вместо камней надмогильных стояли мертвые людские дома, эти новые знаки смерти, мрачные склепы, хранящие память. Ненасытное воронье пронзительно кричало над диким погостом, тихо шумели ветром березки, а каменные знаки, отметившие смерть, бывшие некогда жилищами людей, вдруг заговорили голосами ушедших, тревожа кружащее поверху воронье и повергая детей в ужас. «Птицы, проклятые черные птицы,— звучал над погостом одинокий загробный голос,— я вижу их. Они кружат надо мной всегда, вечно нет мне покоя… Спасите меня от птиц, спасите! Я ненавижу птиц!»— «Птицы,— гулко отвечал другой голос,— это всего лишь птицы. Пускай они кружат над нами, пускай…»

Ребята, в страхе прижавшись друг ко другу, оглядывались по сторонам и собирались с духом, чтобы пуститься наутек, как вдруг из-за угла дома вышли на улицу два незнакомца. Один из них, пожилой уже человек со смертной тоской во взгляде, ошалело оглядывался по сторонам, цепко ухватив за рукав другого, жилистого и мосластого старика с седыми волосами и жестоким лицом, рассеченным глубокими морщинами.

Заметив ребят, незнакомцы остановились. Ошалелый крепче вцепился старику в рукав; на лице его проступили крупные капли пота, а во взгляде промелькнул сначала животный ужас, потом безразличие, овечья покорность судьбе, и, наконец, хищная ненависть, желание броситься на врага, разодрать его на кровавые ошметки. Старик чуть придержал его за руку, и ошалелый, задышав вдруг тяжко и хрипло, с присвистом, на прерывистом выдохе спросил, беспомощно посмотрев старику в лицо:

— Кто это?

— Это дети,— успокаивающим голосом ответил Гощей.

— Дети?— Чурила судорожно отер пот со лба.— Дети… Дети — это не опасно… Дети чисты душой, рядом с ними тебе упырь не страшен…

Гощей попытался увести его — Чурила не покорился. С любопытством он уставился на ребят, и взгляд его медленно, но верно обретал осмысленное выражение.

Ребята тоже с любопытством разглядывали странную парочку. Тягостное молчание не нарушал никто, никто и беспокойства не проявлял — пожалуй, лишь Гощей внимательно следил за руками приятеля: приговоренный к вечному бегству от смерти, Чурила был и вечно непредсказуем. При малейшей опасности, хотя бы и мнимой, Чурила мгновенно выхватывал оружие и без колебаний пускал его в ход. Мертвецы и мертвецы, в основном пьяные мазурики из городских притонов, устилали скорбный его путь в бегстве от смерти.

Чурила был очень силен в бою, а оружием обвешан буквально с ног до головы: одновременно он носил несколько ножей, ножнами пристегнутых к предплечьям и бедрам, два коротких меча, два кистеня в карманах, за поясом плеть с рукоятью, залитой свинцом, и цеп, две дубинки в локоть длиной каждая, которые пронизаны были повдоль железными стержнями, скрепленными цепью длиной в ладонь; венчали вооружение какие-то «тройные спицы» за голенищами, назначенные против оборотней. Для примера достаточно отметить: цепом Чурила с легкостью, поразительно мощным ударом сбивал с головы человека крупную виноградину. А впрочем, на сей невинный опыт отважился лишь один человек и лишь однажды — разумеется, это был Мизгирь Толстяк. Умные же люди, за исключением, пожалуй, Гощея, обходили Чурилу за версту даже в светлые его дни. Гощей, однако, тоже никогда не приближался к Чуриле без разрешения. Да-да, порой случалось, Чурила отвечал: «Нет, сейчас я не готов к разговору, я должен думать…» Тогда Гощей уходил без обиды.

Затянувшееся молчание нарушила Лада. Выступив на шаг вперед, она ласково спросила:

— Дедушки, а как вас зовут?

Чурила довольно захохотал, а Гощей лишь на миг обратил утомленный взгляд к небу.

— О-хо-хо!— веселился Чурила.— А как нас зовут? А ты, сопля, назови меня дядькой — уж тогда-то не ошибешься.

— Дядькой?— удивленно переспросила Лада.— А почему дядькой?

— Почему?— Чурила резко оборвал смех, и Гощей мгновенно подобрался.— А правда, почему?

— Почему бы и нет?— рассеянно предложил Гощей, не отводя цепкого взгляда от рук Чурилы.

— О-хо-хо-хо! О-хо-хо!— снова загоготал Чурила.— Слыхала, каков у меня друг? Да уж, такой в обиду не заложит! Люблю я надежных друзей!

Чурила был сильно пьян, а опьянение действовало на него благотворно лишь до известного предела, до пятой бутылки, затем в голову ему вступали чудеса да бубны… Мало того, теперь Чурила переживал не лучшее время — время оборотней и навьих чар. Под гнетом же навьих чар Чурила представлял смертельную угрозу даже для нескольких здоровых мужчин, не говоря уж о семерых ребятишках, которых он запросто мог положить всех в два-три приема, не смигнув и глазом. Да, это всё навьи, проклятые оборотни…

— А у меня тоже много друзей,— сказала Лада.— Мы кукулика ищем, он, кажется, здесь пробежал, песик наш.

— Собака — хорошо, дом охранять… лает?— лает… надежно?— надежно,— забормотал Чурила, оглядываясь по сторонам.

— Здесь не было никаких собак,— резко сказал Гощей.— Уходите отсюда!

Ребята испуганно попятились, и Чурила тотчас заволновался.

— Нет, пусть они останутся,— потребовал Чурила,— вместе нам станет веселее и безопаснее! А то, глядишь, и собаку найдем… это тоже хорошо… дом беречь… оборотней на нюх чует?— чует… трудно подойти… Снова эти птицы… птицы… проклятые, нет мне покоя!

Под диким, безумным взглядом Чурилы ребята замерли, почуяв страшную ловушку. Будь мальчики одни, они бы просто бросились бежать, но Млада и Лада… Сегеня дрожащей рукой нащупал в кармане перочинный ножик, намертво обхватил рукоятку и медленно, чтобы не тревожить Чурилу, выдвинулся вперед, прикрыв собою девочек. Увы, знал бы он, этот маленький мальчик с отважным и благородным сердцем, Чурилу били в драках и не сякими смешными ножами: слабого удара его, даже если достигнет тот цели, Чурила просто не почувствует… Впрочем, может быть, и хорошо, что не знал.

— Вы видите птиц?— бормотал Чурила, не отводя пронзительного взгляда от детей.— Я вижу их все время… все время летают они надо мной… Проклятье, я чувствую его, вечно со мной, теперь я иду…— Чурила медленно двинулся вперед, к ребятам.

Маленькие друзья стояли посреди пустынной улицы, будучи не в силах ни пошевелиться, ни закричать,— только Сегеня судорожными рывками пытался вытащить из кармана свой мальчишеский ножик…

Гощей не произнес ни слова, не попытался ни остановить Чурилу, ни даже отговорить его, ибо бесполезных поступков Гощей не совершал никогда. Ни мгновения не колебался он в выборе между двумя возможностями: либо самому пристукнуть Чурилу на месте, либо позволить Чуриле убить семерых детей. Нет, Гощей не отличался истым человеколюбием — терпеть он не мог бесполезных поступков с опасными последствиями, а убийство семерых детей просто не могло бы остаться без опасных последствий. Что и говорить, жалко было Гощею убивать Чурилу, да уж, видно, ничего не попишешь, ведь когда-нибудь все равно… увы, все мы смертны…

Внимательно глядя на Чурилу, Гощей держал руку на ноже, заткнутом за пояс. Он не волновался, не боялся промахнуться даже от пояса — он просто считал шаги и думал, может быть мысленно прощался с верным Чурилой. «В спину не нужно,— устало думал Гощей,— зачем бить в спину? Вот он, затылок, передо мной, с маху и расколется. Еще семь шагов, ведь он резать хочет, подойти… пусть еще поживет… А я не промахнусь с любого расстояния… Шесть шагов… Да, иного только дрекольем по бестолковке и выучишь, а этого-то уже поздно учить… резать надо. И еще четыре шага… Жаль Чурилу… Три… Жаль дурака… Два…» За шаг до смерти Чурила остановился. Повернувшись к Гощею, он подозрительно спросил:

— А ты почему не идешь?

Ребята вздохнули свободнее.

— А я, пожалуй, в кабак пойду,— лениво ответил Гощей, не двигаясь с места и руку с ножа не убирая.

— Я тоже хочу в кабак,— заволновался Чурила.— Разве ты идешь в кабак без меня?

— У тебя же здесь какие-то дела.— Гощей пожал плечами.— У тебя дела, а у меня кабак… Хотя — как хочешь.

— Нету у меня никаких дел,— обиженно прогудел Чурила,— в кабак пойду! С тобой хорошо в кабак ходить.

Гощей усмехнулся с облегчением. По-прежнему удерживая руку на ноже, он терпеливо ожидал от Чурилы дальнейших слов или действий: ни пьяный, ни трезвый, ни чмурной, Чурила не выносил навязчивости — зачастую, получив какое-либо предложение или пожелание, поступал как раз наоборот.

— В кабаке хорошо, крыша над головой, собаки, вино без вопросов, бывает даже надежно, а всё проклятые птицы, ненавижу…— забормотал Чурила, трусцой устремляясь к Гощею.

Снова вцепился Чурила Гощею в рукав, и мазурики направились прочь. Чурила даже не оглянулся на детей, которых собирался убить.

Ребята с облегчением перевели дыхание, даже немного расслабились, провожая взглядами двух этих странных друзей, накрепко связанных, быть может, бегством от смерти, а впрочем, каждый из них шел своим путем.

— Пойдемте,— опомнился Сегеня, увлекая друзей в противоположную от мазуриков сторону,— поздно уже, надо бы и к ужину поспешить…

Ребята в напряженном молчании потянулись за Сегеней, невольно ускоряя шаги. Они не оглядывались на ходу, хотя какая-то странная сила так и тянула их оглянуться, еще раз бросить взгляд на двух этих жутких людей, появившихся из мертвого мира, убедиться, что уходят они совсем. Первым не выдержал Горислав. Приотстав от товарищей, он остановился и нерешительно оглянулся.

Гощей и Чурила поспешно уходили вдаль по пустынной улочке. Широкие их спины темнели уже далеко, но видны еще были мелкие складки на плащах, ясно различима была бурая дорожная грязь на сапогах, кстати обыкновенных, не расписных, и ярко белели в сумерках их седые волосы.

Глядя на уходящих мазуриков, Горислав почувствовал неизъяснимую тоску, остро защемившую сердце. Сама смерть взмахнула над ним вороным крылом, да пронеслась стороной, а смертная грусть задержалась во глубине чистого детского сердца, задержалась, быть может, надолго…

Вдруг Чурила, резко остановившись, принялся хлопать себя по бокам, по рукам, по бедрам, по голенищам, лихорадочно шарить по карманам — словом, проверять свое многочисленное вооружение, ибо невозможно ему было идти в кабак непроверенным. Гощей, устало отвернувшись от мнительного Чурилы, со скуки посмотрел на ребят. Налитый тяжестью и кровью взгляд матерого убийцы и открытый ясный взгляд Горислава, скрестившись на несколько долгих мгновений, словно бы в порыве дружбы метнувшись друг ко другу сквозь сумерки идущего вечера, погасли в притворном насквозь безразличии, скрывая возникшее было любопытство. «Какой странный мальчик,— подумал Гощей, отводя взгляд,— маленький мальчик со взрослым лицом… Странные у него глаза… Придется ли еще встретиться врагами… или друзьями?»

Как только ребята выбрались из мрачной мертвой улочки, Сегеня завел веселый разговор:

— А чего, ребята, неплохо пошутили, да? Это ведь, знаете, кто был? Да! Поди и не слыхали… Ух ты! Первейший, я вам скажу, в городе весельчак, Плюха Затейник! Я-то его хорошо знаю, мы с ним, бывало…

—  А он разве хотел пошутить?— удивленно спросила Лада.

— А то как же!— засмеялся Сегеня.— Плюха Затейник шутит всегда! Он не шутить-то и не умеет, жизнь его такова! Вот, помню, пошел он однажды на базар — покупать говорящую птицу, а птица возьми да и покрой его нелепым глаголом! Весь базар сбежался смотреть на премудрую летунью! А другой раз, помню, отправился Плюха Затейник в геройский поход, одетый в одежды, а из походу вернулся босой да рваный. Что ж, одежды-то хоть и дрянные были, да все-таки жалко: вещь как-никак. А еще что было? Пошел раз Плюха Затейник…

Сегеня придумывал на ходу. Сразу-то ему не поверили даже девочки. Друзья отлично помнили дикую харю Чурилы, искаженную ненавистью и болью,— лик безумного убийцы, а не смешного Плюхи Затейника, доброго неуклюжего увальня. Но Сегеня был так убедителен, красноречив, так весел и шумлив, что даже мальчики усомнились: уж не примстился ли им этот озверевший, полоумный от страха старик со шныряющими глазками да перочинный ножичек Сегени, намертво зажатый в дрожащей от возбуждения руке?

На следующий день ребята, лелея робкую надежду все же отыскать Черныша, подговорили соседского мальчишку спросить у Майданщика, нет ли у того собачки на продажу: вдруг предложит Черныша? Да, Ухарь воспламенился пылом, загорелся купецкой страстью; прикрывши рот ладонью, он прошептал мальчишке на ухо, ловко, с намеком стрельнув глазами на сторону:

— Глянь-кось, вон та сгодится?

— Которая?— Мальчишка глянул на снующего поблизости здоровенного рыжего пса, голодного и облезлого.— Нет. Эта какая-то рыжая… Мне бы щеночка.

— Щеночка тебе,— проворчал разочарованный Ухарь.— Мы купцы свойские, живностью всякой не торгуем, всякую там фу не берем. Где я тебе щеночка достану? Чай, его в чумадан не посадишь, весь товар забрыжжет… Проваливай отсюда, не сбивай торговлю! Только барыш попер.

Еще несколько дней ребята следили за свойским купцом, подозревая его в коварстве. Увы, жизненные пути Ухаря Майданщика были убийственно просты: вечером с базара до кабака, а утром из кабака на базар — и никаких собак…

Потеряв последнюю надежду отыскать Черныша, ребята загрустили пуще прежнего. Каждый день собирались они во дворике и со слезами на глазах вспоминали, какой веселый, смешной и ласковый был Черныш, как забавно он переваливался на бегу, махал хвостиком, как мило рычал он, когда сердился, и какой он был черненький да красивый, дружок. Часто Сегеня, не вынеся тяжких воспоминаний, убегал от товарищей — выплакаться в одиночку в тихом укромном уголке: мысли о первом потерянном друге и горечь разлуки не давали ему покоя и уводили все дальше от товарищей, в воспоминания и мечты. Полжизни и даже больше отдал бы Сегеня за возвращение Черныша, да некому было отдавать, никто не знал, где бегает нынче угольно-черненький щеночек с белыми пятнышками на левой передней лапке и на хвостике.

Однажды утром, пока ребята были в школе, взрослые принесли во дворик другого щеночка, тоже черненького, похожего на Черныша. Щеночек резвился на лужайке, громко лаял, а взрослые тормошили его, подзадоривали, дразнили привязанным на веревочку ярким бантиком. Смех и радостный щенячий лай разносились далеко за пределы дворика.

Издалека услышали ребята звонкие голоса взрослых и лай щеночка, раздухарившегося в забаве. Мгновенное замешательство охватило маленьких друзей, они замерли посреди мостовой, с надеждой и с тревогой вслушиваясь во знакомый до слез заливистый лай, в милые сердцу переливы великой щенячьей радости, несущие радость и людям.

— Это Черныш!— крикнул Сегеня.— Черныш вернулся! Я знаю, его нашли!

Без памяти бросились они во дворик, лишь бы скорее увидеть Черныша, ласково погладить его, почесать ему за ушком, как он и любил, прижать его к сердцу, а потом долго смеяться от счастья…

Сегеня первым ворвался во дворик. Почти ослепнув в нахлынувших слезах, бросился он к верткому черному комочку, резвящемуся на травке. Легко подхватив щенка на руки, Сегеня принялся целовать его прямо в холодный и мокрый нос, а щенок недовольно повизгивал и брыкался, пытаясь избавиться от навязчивой ласки…

Не скоро взволнованный до глубины души Сегеня увидел, что держит на руках вовсе не своего Черныша, а другого щенка — другого, хотя и очень похожего на Черныша. И снова горькие слезы хлынули у него из глаз, частыми крупными каплями скатываясь по щекам. Он плакал, прижавшись лицом к щенку и ласково поглаживая его по голове, а успокоенный щенок, притихнув у него на руках, зажмурился от удовольствия и принялся сладко посапывать.

Глядя на Сегеню, громко заплакали и девочки, неуклюже размазывая кулачками слезы, да и у мальчишек глаза были на мокром месте. Взрослые, словно набедокурившие сорванцы под страхом наказания, виновато толпились поодаль, не решаясь подойти к ребятам. А Сегеня все плакал и плакал, вздрагивал от рыданий, прижимался щекой к новому щеночку, гладил его и срывающимся от слез голосом нашептывал ему в ушко ласковые слова… Да, чистое и благородное сердце билось в груди у этого мальчика.

Отныне Сегеня стал надолго пропадать из дома, иногда до поздней ночи, а иногда, уже затемно тайком выбираясь из дома, и до рассвета. Друзья не расспрашивали его о причине отлучек: они твердо знали, Сегеня ищет Черныша и когда-нибудь обязательно найдет, обязательно найдет, ведь клятва, верное слово, дорогого стоит.

Отважный Сегеня, поклявшийся разыскать Черныша любой ценой, ночами бродил по городу с единственной целью — втереться в доверие к мелким жуликам, подпольным перекупщикам краденого да прочим жоголям, к примеру ворующим собак и сбывающим их на псарни. Этот маленький конопатый мальчик с отважным сердцем бывал ночами во мрачнейших городских притонах, топких людских помойках, куда даже Холодный Сах и даже днем не заходил без сопровождения — из благоразумия, разумеется. Бывал Сегеня в кабаке «Мерзавчик», открытом для всякого рванья и сброда дни и ночи напролет. Бывал он и в «Песьей травке», куда могучим потоком стекалось краденое, откуда, как говорят, во время оно уходил на дело лихое сам Чебука. Вечно пьяные, хохочущие, жующие хари, покрытые годовалой грязью, неслись пред мальчиком стремительным хороводом…

Нет, не придумали еще люди той меры грязи и отвращения, которою можно бы было исчерпать мерзость, плеснувшую на этого конопатого мальчика с твердой душой и крепким словом. Он видел, как обезумевшая от пьянства толпа, размахивая ножами, с диким гоготом гоняет по кабаку маленькую мышку — на спор, кто первый прирежет. Он видел, как толстопузый Мизгирь Толстяк с пьяным хохотом, по спорному же делу, плавно вонзает на два пальца себе в живот нож и, захлебываясь от радости, кричит: «Гляди-кось, у меня жир какой — точно кольчуга, не прошибешь!» Он видел, как Чурила Другой, вжавшись спиной в угол, сидит за столом, сплошь уставленным бутылками: недружелюбно и угрюмо, исподлобья оглядывает он кабак и от нечего делать раздувает щеки; тихий его закуток отделен от бубнящего кабака пляшущей меловой линией на полу, очертившей смертный предел. Он видел страшную общую драку на ножах, когда под маленькой крышей «Песьей травки» билось насмерть человек шестьдесят разом: летали по кабаку тяжелые лавки, стулья и ножи, гремела битая посуда, лилась кровь, хрипели на полу раненые, а под ногами, затоптанный чуть ли не в месиво, бился в корчах какой-то пьянчуга, раздирал душу предсмертным пронзительным криком: «Седлайте коней!.. Степь манит! Степь!.. Свободы мне, воздуху!»— и тотчас же мощный голос из самого пекла перекрыл: «Собак! Спускайте собак!» Он видел, как посреди пьяной ночи ворвался в «Мерзавчик» Холодный Сах, как в толпе расчищал он себе дорогу хлесткими ударами плети, а какой-то варнак, со страху забившийся в угол, истошно вопил, прикрывая голову руками: «Не подпускайте его ко мне! Он убьет меня! Убьет!»— «Убью!— кричал в ответ Холодный Сах, охлестывая по рожам плетью.— Дорогу мне! Дорогу! Убью!..» Да, очень много отвратительного и страшного повидал этот конопатый мальчик всего за несколько дней и ночей… Из пятого ночного похода Сегеня не вернулся.

Его нашли наступившим утром около Северных ворот; убит он был ударом в грудь. Коротко пролег жизненный путь этого мальчика, увы. Сегеня честно прошел своей короткой дорожкой до конца, не отступил в трудный миг даже от смерти, не струсил, не нарушил однажды данное слово, не изменил другу…

Похоронили Сегеню на тихой сторонке городского кладбища, под двумя молодыми березками, печально склонившими ветви над мальчишеской могилкой. У поминального камня от дня похорон и до первых снежных метелей все время лежали свежие полевые цветы, неувядающая память, печалящая души живых. Каждый день приходили к Сегене друзья. Подолгу стояли они под плакучими березками, в скорбном молчании опустив головы, а между ними бегал, заливаясь лаем, щеночек, которого тоже назвали Черныш…

Медленно проходили без Сегени дни. Отшумели над кладбищем косые проливные дожди и отревел осенний ветер из края зимних бурь. Нет, даже прилетевшие вслед за Стрибом холодные зимние вьюги, завалившие округу сугробами, не сумели замести узенькую тропку, спешащую к могилке мальчика. Зимой на поминальном камне развевались по ветру яркие алые ленточки и вокруг на утоптанном снегу виднелись детские следы. Вечерами, в тяжелых зимних сумерках, собирались возле могилки маленькие друзья. Печальные и повзрослевшие, они тихо переговаривались, девочки ласково сметали ладонями пушистый снежок, налетевший на памятный камень, а подросший Черныш с рычанием покусывал ребят за полы одежды, ревниво требуя внимания и ласки…

Осиротевшего со смертью Сегени нового щеночка забрал к себе Глеб, он же предложил назвать собаку Черныш — в память о Сегене и пропавшем без вести Черныше. Как и Сегеня, Глеб выводил Черныша на прогулку во дворик, на встречу с друзьями. Теперь Черныш ни на мгновение не оставался без присмотра, ребята даже стражу в очередь установили.

Второй Черныш оказался таким же непоседливым, веселым и милым, каким был его названый братец. Почти полностью повторял он пропавшего щенка, даже в неприязни ко всяким там незнакомцам, ко пьяным и даже, как ни странно, к Ухарю Майданщику.

Однажды Глеб в одиночестве гулял с Чернышом по улице перед домом. Черныш, занятый собой и разными щенячьими прелестями, рвался с поводка, тянул хозяина в свои неведомые дали по запаху и зову собачьего сердца, недовольно порыкивал и пытался укусить поводок. Глеб, памятуя горькие уроки, не отпускал его.

Майданщик, по обыкновению пьяный, выскользнув из-за угла, почти лицом к лицу столкнулся с Глебом. Глеб-то сразу отступил, увлекая за собой Черныша, а Ухарь, не замечая пока новой опасности для писаных своих сапог, продолжал уныло внушать какому-то мальчишке:

— Каков таков ножик? Не знаю я никаких ножиков. Мы, брат, купцы свойские, всякую там фу… Ой, чего тут это?

Ухарь остановился и затрясся мелкой дрожью. Вытянув руку, он указал дрожащим пальцем на Черныша и жалобно, с подвыванием заскулил:

— У-у-у… А-а-а-а…

— Чего?— нагло сказал мальчишка.— Совесть заела? Давай-ка сюда ножик, жмот толстопузый, не то!..

С Ухаря попадали чемоданы.

— Уйди!— Ухарь повел рукой перед лицом, будто отгоняя видение.— Изыди, нечистая! Отскочь, утопь поганая!

И вдруг Черныш, в злобном лае оскалив зубки, изо всех сил рванулся к Ухарю. С жалобным визгом Ухарь рухнул на колени; лицо его перекосилось от ужаса, руки крупно тряслись, по лицу крупными каплями сбегал пот…

— Все возьми, все,— скулил Ухарь, горстями подбирая с земли рассыпанные детские игрушки и трясущимися руками протягивая их Глебу.— Возьми, все отдам… чумаданы… Не жалко теперь! Не губи только… не губи, жить я хочу… Я жить хочу!

Глеб догадался обо всем. С презрением плюнув в перекошенную страхом харю, он подхватил Черныша на руки и скрылся во дворике, а с улицы долго еще раздавались жалобные стоны, плач и покаянные удары лбом о дощатку…

Вечером Глеб рассказал о встрече с Ухарем Холодному Саху.

— Хорошо,— ответил Холодный Сах, с трудом удерживая гнев,— я понял.

С каким-то странным облегчением ушел Глеб домой. До позднего вечера бродил он по городу, плакал, вспоминал прошедшие счастливые дни, Сегеню и милого Черныша, погибшего от рук пьяного борова в расписных сапогах… А ночью он так и не смог заснуть. Взяв спящего Черныша на руки, Глеб в волнении ходил по комнате и ласково гладил щеночка, посапывающего во сне, рассказывая ему о Сегене, верном друге, которого Черныш не увидит уже никогда. С печальной улыбкой он вспоминал коварные вопросики, хмурые военные советы и недолгие дни крепкой дружбы. Рассказывал он и об одной девочке с короткими косичками, которой Сегеня твердо обещал жениться на ней, «когда вырастет большой», а она ответила: «Вот еще! С конопатыми-то жениться нельзя!» Со слезами на глазах гладил Глеб спящего щенка, легонько почесывал ему за ушком и до самого утра рассказывал ему о прекрасной жизни былой. Щенок жмурился во сне, довольно сопел, вздрагивал ушками, а Глеб полными слез глазами смотрел в окно, на восходящее над равниной солнце, огромное и яркое…

Много дней и даже ночей после гибели Сегени пытливый Вид ходил по пятам за Холодным Сахом, ловко укрываясь за людьми, домами и деревьями. В один из дней он видел, как Холодный Сах в бешенстве ворвался в уютное гнездышко Ухаря Майданщика, распинал его чемоданы, а хозяина принялся нешуточно отхаживать плетью. До смерти напуганный Ухарь Майданщик метался под сильными ударами, стонал и плакал от боли и унижения, пытался бежать прочь, но преграждал ему дорогу разгневанный Холодный Сах и наотмашь, без разбору хлестал его плетью — по голове, по рукам, беспомощно прикрывающим голову, по спине, по животу, по ногам…

— Я ничего не знаю!— кричал сквозь слезы Ухарь Майданщик, пытаясь увернуться от очередного удара.— Не видал! Не крал! Не было щенка! Никому не продал! За что ты меня бьешь?! Не надо!..

— Убью, пес!— отвечал Холодный Сах, не переставая хлестать Ухаря плетью.— Верно говорю, убью, коли не скажешь, куда щенка дел!

По счастью, Холодного Саха остановили, не то и вправду убил бы он Ухаря, и уж некому бы было разменивать мальчишкам свистульки на пирожки, а девчонкам, к примеру, пупсиков на ленточки в косички. Мальчишеские рогатки и луки, игрушечные домики, кораблики, лошадки, перочинные ножички, маленькие зеркальные осколки, бечевочки в мотках, бусинки россыпью, накопительные глиняные поросятки, отвердевшие до камня передержанные бублики, бирюльки, засушенные листочки и бабочки, отдельные страницы из детских книжек, игрушечные воины, рисунки со всевозможными видами оружия, куколки для девчонок и прочие, прочие, прочие милые детские безделицы валялись на земле посреди чемоданов Ухаря, расколотых от ударов. Ухарь же, содрогаясь от рыданий, ползал на коленках посреди своего добра, скопившегося у него за долгие годы, что-то невольно прибирал в сторонку, трясущимися руками утирал слезы на залитых кровью щеках и беспомощно, жалобно шептал:

— За что? Гады, гады… Все вы на меня набросились… Что я вам сделал? Один чуть не убил из-за паршивого пса, чуть душу не вынул… Другой плетью по морде… чумаданы побил… А я ведь тоже человек… Обидно мне, обидно… Как противно, не могу я больше… Не могу…

Хмурый Вид бережно поднял с земли выставную свистульку Ухаря, в торговые дни лежавшую на главном виду, на яркой бумажке с надписью: «За свистульку мне писаный пряник, а то и по уговору». Осмотрев свистульку, Вид робко протянул Ухарю сей непродажный двигатель торговли, памятную и ценную для Ухаря вещь. Заплаканный, покрытый вздутыми кровавыми рубцами и залитый кровью Ухарь, с собачьей преданностью глянув на Вида, трясущейся рукой принял дар, прижал его к груди ладонями и вдруг разразился страшными рыданиями. Содрогаясь в горчайшем плаче, он с болью в душе закричал криком, размазывая по щекам кровавые слезы, и бессильно повалился на разбитые свои чемоданы…

Вид, покраснев со стыда до корней волос, бросился бежать без оглядки.

В один из дней Вид видел, как в короткой схватке пал под ударом Холодного Саха тупой и злобный Мизгирь Толстяк. А еще через несколько дней, на рассвете, Вид видел, как какой-то старик, похожий на одинокого странника, и с ним пятеро молодых, возможно сыновья, привезли к Крысиным темницам связанного по рукам и ногам Чурилу, крепко притороченного к седлу. Чурила колотился в путах, рвался на волю и бешено кричал, умолял вернуть ему оружие. Старик, поклевывая носом в седле, шагом ехал на лошади впереди, не обращая на вопли ни малейшего внимания. Молодые искоса поглядывали на Чурилу, но тоже не очень-то и волновались.

Холодный Сах встретил старика у ворот Крысиных темниц. Они долго о чем-то говорили, Холодный Сах был недоволен, старик посмеивался, молодые сохраняли молчание, а Чурила по-прежнему бился в корчах и путах, завывая в глухой предсмертной тоске. Лошадь под Чурилой вздрагивала, храпела, взбрыкивала, рвалась с повода… И вдруг старик, гневно развернувшись к молодым, крикнул: «Да сымите же его с седла! Он мне лошадь с ума сведет!»

Так Чурила Другой исчез в ненасытной пасти Крысиных темниц. Три дня темницы содрогались от бешеных воплей Чурилы и глухих, мощных ударов о стены. «Отдайте мне нож!— дико кричал Чурила, разбивая о стену голову.— Я не могу быть без ножа! Отдайте мне нож! Проклятые оборотни! Пустите меня к птицам! Нож! Выпустите меня!..» Понемногу утихая, безумные вопли Чурилы сошли на нет, на рассвете четвертого дня иссякли совсем. Вид, притаившийся под крепкими стенами темниц, видел, как четыре человека вынесли из ворот мертвое тело, обернутое холстиной, и поспешно направились к лесу, к отведенному для подобных покойников месту.

Когда люди, по обязанности проводившие Чурилу в последний путь, ушли, Вид осторожно подошел к свежей могиле, укрывшей в недрах своих труп одного из самых ужасных людей, когда-либо живших во граде Вышаты,— хотя нет, человеческий-то облик Чурила потерял давно. Над свежевскопанным холмиком возвышалась на колышке небольшая дощечка, где твердой рукой было тонко выжжено каленым железом:

 

Ч.Д. порядок 2, запись 16, обращ. к делу 157

 

С горькой усмешкой Вид перевел взгляд левее, на высохший уже холмик. На дощечке, увенчавшей этот холмик, было тем же каленым железом твердо выжжено:

 

М.Т. порядок 1, запись 16, обращ. к делу 157

 

Слезы навернулись Виду на глаза, с ненавистью смотрел он на две маленькие дощечки над могилами двух негодяев. Чурила Другой и Мизгирь Толстяк, подружившиеся перед смертью,— два друга, две родные души. Один не видел особой разницы между оборотнями и людьми, второй — между врагами своей неповторимой личности, мимо которой, тупой этой личности, кстати говоря, даже собаки с опаской пробегали. Последние слова Чурилы, произнесенные на смертном вздохе: «Дайте мне нож!» А Мизгирь Толстяк сказал перед смертью: «Но ты, черт! Сюда иди!» Родные души, сразу видно.

Со злобой плюнул Вид на землю между двумя этими погаными могилами, повернулся и побежал прочь от мерзкого места. Слезы блестели у мальчика на глазах, а за бойким топотом ног чудился ему заливистый лай черненького щеночка и звонкий голос Сегени: «Черныш! Гулять! Гулять, Черныш!..»

Глеб и Вид почему-то не открыли друзьям добытые сведения о несчастной судьбе мальчика и щенка. Что ж, может быть, оно и к лучшему — всё, говорят, к лучшему.

Горислав тайно ото всех писал большую сказку про мальчика, который сначала был плохим, а потом завел себе собачку и стал хорошим… Нет, во гневе Горислав рвал исписанные листы и горько плакал над обрывками. Не мог он пока написать про отважного Сегеню со всей правдой, так хорошо, так искренне, чтобы и друзья, и все остальные, кто не знали Сегеню, увидели бы за тонкой вязью букв отважного мальчика с великим сердцем и его милого щеночка, угольно-черненького, с белыми пятнышками на левой передней лапке и на хвостике. Пусть бы навсегда, на веки вечные, остался в памяти людской этот конопатый мальчишка, потерявший свою собачку…

О потерянном Черныше все время думал и Полох. Тоже тайком он осторожно пытался разыскать Черныша, пошел даже по стопам Сегени. Странно, воры, барышники и всякие мазурики почему-то принимали Полоха за кабацкого прислужника, изо всей дурацкой мочи взывая к нему: «Но ты!.. этот!.. как его, тебя?.. ага, мальчик!— вина тащи!» А однажды какой-то бродяга, с хохотом потрепав его по щеке, на весь кабак провозгласил: «Видали? Будущий Мизгирь Толстяк растет! Каков сын!..» Полох убежал со слезами. Больше уж не ходил он в кабаки, понял наконец, не найти ему Черныша никогда, навсегда пропали, потерялись в этой гогочущей пьяной ораве милые его друзья, конопатый мальчишка Сегеня и щеночек Черныш…

Была и еще одна маленькая тайна. Изредка Млада и Лада тоже тайком убегали из дома. Перед уходом они долго наряжались, повязывали белые косыночки, разглаживали руками платьица, притопывали ножками, смотрелись в зеркальца, собирали в дорогу маленькие корзиночки с едой… Возле могилки Сегени, на маленькой лавочке под плакучими березками, девочки просиживали по полдня, не сказав друг дружке ни полслова, хотя обычно щебетали без умолку. Уперев кулачки в щечки, они строго глядели на поминальный камень над могилой Сегени и о чем-то раздумывали. Изредка одна из них, приподнявшись, беленьким платочком ласково смахивала с камня какую-нибудь бабочку или упавший с березки листок. Посвистывали в ветвях певчие птицы, тихо шумели над девочками березовые ветви, ветерок обдувал их строгие лица, навевая на глаза слезы, чистые и прозрачные. За грустными мыслями быстро пролетало свидание девочек с Сегеней… Кажется, это была первая их любовь.

Зову живых