На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Охота на красного зверя Роман-притча о ненависти и о рождении мечты Глава третья

Дм. Добров • 28 марта 2016 г.

Два небольших, плотно укрытых лесом соседствующих островка, окруженных волнами, покорными только Крайнему Стрибу, были прозваны Веселыми еще во времена Старых людей. Как рассказывали уже Новые люди, по пути к заветному острову Старые люди обязательно устраивали первый привал на Веселых островах, где пили захваченное с собой вино, пели старинные песни, веселились в преддверии новой жизни и немного печалились, ибо расставались с жизнью былой навсегда. Что ж, печаль-то, конечно, печалью, но веселились-то Старые люди, наверно, все‑таки больше, чем печалились, так как иначе острова прозвали бы не Веселыми, а Печальными.

Мимо Веселых островов, как вместе с молвой полагал Ольма, лежал морской путь к счастливому острову Родогощ, на котором во время оно укрылись Старые люди и который от той славной поры не мог отыскать никто. Как известно, вскоре после ухода Старых людей удачливый Поток Мореход, собрав на свой легкокрылый парусник «Первая гроза» сто четырнадцать храбрецов со всего бескрайнего мира, ушел вслед за Старыми людьми на остров Родогощ, а потом будто ворота захлопнулись в чудесный этот мир, задуманный и созданный Старыми людьми. Многие даже полагали, что остров Родогощ прикрыт от назойливых искателей счастья самым сильным колдовством Старых людей… Время от времени выступал в городе Вышаты с речами очередной волшебник, объявлявший о снятии им с острова чар Старых людей, но в подобные заявления мало кто верил: все знали, что снять чары Старых людей способны только они сами.

В поисках истины Ольма еще в молодости проработал огромное количество исторических источников и сумел доказательно установить, что все сто четырнадцать человек, названных в легенде спутниками Потока Морехода, не только жили на одном отрезке времени, то есть могли собраться вместе, но и странным образом пропали из виду историков приблизительно в одно и то же время — по разным сообщениям, в промежутке двух лет. Открытия свои Ольма вынес на обсуждение Ученого совета, но добился только страшной свары. Дряхлый Охлам, потрясая над головой обеими руками, грозно шамкал что-то о «безусом юнце», который идет «на поводу у слухов и сплетен», вольно или невольно подтасовывая исторические свидетельства. Еле успокоив Охлама, Беляница произнес речь, пестрившую выражениями «охвостье невежества», «жалкий противонаучный лепет», «потакание самым темным сторонам природы человеческой», «слухи, сплетни и сказки», «придуманный остров», «чушь несказанная» и тому подобными. Ольма не согласился, и свара продолжила набирать обороты… Прекратилась свара только когда Дряхлый Охлам рухнул в обморок, не забыв сложить на груди руки, как у покойника. Пока Онфим безуспешно пытался привести Охлама в чувство, Беляница клятвенно пообещал Ольме «вмиг развеять противонаучный бред». Что ж, на том и расстались.

Почти целый месяц оскорбленный Беляница безвылазно заседал в личной креснице, пытаясь развеять противонаучный бред; обед и сладкую воду для поддержки разума ему приносили благодарные его ученики. Беляница упрямо искал в трудах прошедших лет опровержение лженаучным домыслам, опирающимся, по его мнению, если не на прямой подлог, подлые вставки в летописи, то на межеумье исследователя, бессилье научным образом отличить выдумку от правды. Беляница в прямом смысле слова с головой погрузился в работу, и лишь изредка из‑за плотной стены книг, окружавшей усидчивого ученого со всех сторон, в ответ на робкие запросы учеников о самочувствии учителя доносился усталый голос: «Я ближусь к завершению, дети мои. Радуйтесь же вместе со мною: наука вскоре восторжествует над невежеством!» Укрепив таким образом дух учеников, Беляница возвращался к изысканиям правды истинной.

Десятки, сотни книг по общей истории и ученых статей по родственным связям были прочитаны Беляницей и разложены вокруг него на столах. Увы, с каждой проработанной книгой Беляница все больше и больше укреплялся во мнении, что до торжества науки над невежеством еще далековато: невежество царило повсюду. Все сто четырнадцать человек, которые были перечислены в отрывке летописи, найденном Ольмой, оказались людьми живыми, вовсе не придуманными, а родословные их записи не вызывали никакого сомнения. Более того, в итоге дотошного сопоставления разрозненных свидетельств, частью не известных Ольме, Беляница повторил вывод Ольмы: все эти люди жили на одном отрезке времени и странным образом пропали из виду историков в промежутке двух лет. Значит ли это, если, конечно, отбросить вполне понятные неточности в обозначении времени, что все они ушли с удачливым Потоком Мореходом к берегу туманного Родогоща? Беляница стонал от бессилия и продолжал перерывать вороха ученых книг.

Потерпев неудачу с соратниками удачливого Потока Морехода, Беляница взялся за разоблачение сказочного их вождя. Нет, разочарование поджидало несчастного Беляницу и здесь. Об удачливом Потоке Мореходе известно было мало, однако же все, найденное в рукописях и книгах, доказывало, что человек этот когда‑то жил, любил жизнь и бегущие волны, правил своим быстроходным кораблем по имени «Первая Гроза», уходил в далекое море и возвращался, бывал и в побережном Вышатином граде, причем последний его приход во град Вышаты Зажигателя Лесов, как отмечено было сразу в нескольких источниках, удивительно совпадал по времени с исчезновением его ста четырнадцати спутников. От беспомощности Беляница потихоньку плакал, но никак не мог или не хотел поверить очевидному. «Что это,— искренне вопрошал он себя сквозь слезы,— засилье невежества или болящая ошибка науки?»

Сопоставив между собой невероятное количество источников, Беляница с тихим ужасом пришел к выводу: написанное не обман и даже не причуды некоего вахлака, врага науки, а совершенно правдивое изложение событий. «Радуйтесь, невежды!— тоскливо думал Беляница, листая очередную книгу.— Глумитесь, глумитесь над болящей раной науки, пока не придет ваш последний час — час расплаты! И будет он страшнее!..» Да, нечего и говорить, временное торжество невежества было полным; разоблачение же было отложено «до лучших времен».

Когда отважные искатели пути на Родогощ в надежде на удачу бороздили взволнованное Крайним Стрибом море, они тоже, подобно Старым людям, всегда устраивали первый привал на Веселых островах, в возникшем там поселке, а уж дальше каждый отправлялся со своим ветром, и каждый был уверен в правоте пути своего. Немало лет убежало в вечность от той счастливой поры, немало волн разбилось о берег моря и немало славных кораблей ушло под воду. Первопроходцы жестоко ошибались, полагая, что путь к острову можно запросто отыскать в морских туманах, что на загадочный остров Родогощ ведет человека море, а не жизнь.

Первые корабли с детьми отплыли к Веселым островам вскоре после донесенного разведкой тревожного известия о подготовке кудлатых к новому нашествию под пятою Малюты. Кроме самых маленьких детей на Веселые острова отправились в первой очереди старшие мальчики и немногие девочки, которые должны были подготовить Веселые острова к приему беженцев. Детей сопровождали Спех Трудолюб и небольшой отряд строителей, призванный вместе с детьми поправить ветхие дома, возвести потайные дозорные вышки для наблюдателей за морем и вбить в дно вокруг островов деревянные сваи, сокрыв их под водой, оставив единственный запутанный проход, чтобы ни один посторонний корабль не смог невозбранно подойти к берегу.

Первый корабль с детьми уходил от городской пристани в обстановке торжественных проводов, приподнятого настроения, общего праздника; несколько горьких слезинок проронили лишь особо чувствительные женщины. На пристани у корабля теснились взволнованные родители, родственники и просто внимательные горожане. Старики вели меж собою пространные проницательные беседы, мужчины бряцали оружием, а рядом с унылыми боевыми доспехами, прокопченными дымом походных костров, мелькали прощальные платки и разноцветные платья женщин, любящих одеваться красиво. Отовсюду слышались возбужденные речи и смех, звучали песни и героические стихи, воспевающие проводы в дальний поход, и громко играли гусли да трубы. А над обширным собранием людей носился по воздуху хохочущий Крайний Стриб, поджидающий у моря погоды…

Когда отзвучали напутственные слова и причальные концы были наконец отданы, дети, шумной ватагой сгрудившиеся возле борта корабля, замахали разноцветными платочками, нестройно закричали последние слова прощания и в последний раз взглянули на лица родных и знакомых, на остающийся в беде город. И быстроходный корабль под началом Спеха Трудолюба направился в открытое море, подгоняемый жадным до гонки Крайним Стрибом…

На носу корабля, посреди свернутых в кольца толстенных веревок и огромных тюков с едой, сидел в одиночестве толстый мальчик лет шестнадцати или семнадцати. Был он пасмурно задумчив, сосредоточен во взгляде на море, а с лица утомлен; мрачный взгляд его был направлен в сизо-голубую туманную даль, вперед, вослед Крайнему Стрибу, летящему над белыми барашками волн в свои сказочные пределы. Порывистый ветер трепал мальчику волосы, со свистом проносился над его головой и резко бился в косых парусах на носу корабля, будто бы говоря: «Оглянись, человек, оглянись…» Мальчик же, не прислушиваясь к порывам ветра, бьющим в паруса, по-прежнему печально смотрел на бегущие по морю волны.

Снова и снова разгневанный ветер налетал порывами на бестолкового человечка, трепал ему волосы, рвался в лицо, колотился в косых парусах и поддувал в уши: «Оглянись, человек! Лишь оглянись!»

Ветер, обжигающий осенний ветер, рожденный в бурях на море Дышучем, тысячи и тысячи лет носился над равниной стремительным вихрем, многое повидал он в поколениях и веках. Он заносил песком великие некогда города, валил заметные знаки на могилах людей, развеивал жалкий их прах по бескрайней пустыне, пронзительно смеясь над очередным погибшим величием; он познал и жизнь, и смерть, и бессмертие. Северный ветер кружил над морем, метался в порывах по бескрайним просторам, гонял по небосводу тяжелые тучи, хлопотал в парусах и то ли от скуки, то ли из любопытства играл с одиноким человечком, сидящим на носу корабля.

И вдруг ветер, последний раз бросившись мальчику в лицо, переметнулся порывом к главной мачте, к другому человечку, замершему под большими парусами в напряженном внимании. Другой мальчик, сверстник первому, спрятавшись за мачтой, внимательно следил за первым. Весь он подобрался, как для прыжка, будто для схватки с врагом, но в глазах его не было злобы — только осторожное любопытство, подозрение и какой-то неясный огонек, туманящий взгляд, укрывающий чувства…

Ветер порывом ударил мальчику в лицо, пронесся над кораблем до кормы и с разгону налетел на мальчика сзади, чуть не повалив его. «Иди, человек, иди!— стонал над морем северный ветер.— Тебе некуда больше идти — только вперед, ведь только ветер летает, куда захочет. Ты слышишь меня, человек? Только ветер!»

А море весело било волною о борт корабля; на языке волны, понятном всякому ветру, море кричало Крайнему Стрибу: «Посмотри же! Посмотри, мой повелитель, как глупы эти люди! Я смеюсь над ними, о повелитель волн! Давай же будем играть, давай поднимем великую бурю, давай посмеемся вместе!»«Молчи! Молчи, покорная вода!— свистел в ответ Крайний Стриб.— Знаешь ли ты, за что недолюбливаю их я? Нет, ты не знаешь… Они слишком беспечны, у них нет большой путеводной звезды, какая горит по ночам над твоим северным краем. Нельзя человеку не иметь в жизни неприкасаемого, нельзя. Мой отец говорил мне: "В жизни будь весел, но никогда не насмехайся над великими вещами: это сделает смешным тебя". Зря смеешься: может быть, пришло время оплакивать их».

Мальчик на носу корабля пошевелился — то ли от холода поежился, то ли собрался встать и пройтись для тепла по палубе. Немедленно соглядатай рванулся за мачту, прижался к ней спиной и затих, отирая со лба горячий пот; сердце его мощными толчками подбиралось к горлу, руки подрагивали, а взгляд затуманился…

И сей же миг послышались голоса еще двух мальчиков, неспешно идущих по палубе к носу корабля.

— Я думаю, на Веселых островах все наладится,— говорил один мальчик, повыше и посильнее на вид.— Перемена места благотворно влияет на… Как ты думаешь?

— Посмотрим. К перемене места нужна охота, тогда и влияние благотворно. А здесь… вернее всего, что-нибудь случится, обязательно что-нибудь случится… сказок без конца не бывает.

— Ты настроен очень уж мрачно.

— Нет, просто я знаю, чем кончаются печальные сказки.

Первый из разговаривающих мальчиков носил имя Глеб. Был он знаменит среди сверстников склонностью к ученым занятиям под руководством Ольмы и некоторыми успехами в области совместного с Ольмой научного рассмотрения отдельных вопросов, кроме того он подавал надежды и в деле военном. Другой мальчик, а звали его Вид Наблюдатель, по общему признанию, ничем особенным не выделялся, но, тоже по общему признанию, обладал несомненными способностями к любому делу, однако по какой‑то странной причине не любил проявлять способности воочию — старался выглядеть незаметным и мог совершить великое дело, благородный поступок, сокрыв свое участие ото всех. Поговаривали, из него получился бы отменный расследователь темных дел и следов на смену Холодному Саху.

Заслышав голоса Глеба и Вида, соглядатай вздрогнул от неожиданности и метнулся в сторону, под прикрытие мягких тюков да всяких ящиков, наставленных высоко и плотно в ряды, с поперечными и продольными проходами меж рядов. Очень быстро пробравшись к борту корабля, он присел на палубу, со всех сторон защищенный от постороннего взгляда ящиками и тюками. Некоторое время провел он в спокойствии, унимая тяжелое дыхание, потом вдруг, словно бы вспомнив нечто важное, вскочил, далеко перегнулся через борт и заглянул на нос корабля. Он увидел, как Глеб и Вид подошли к сидящему на носу корабля толстому мальчику, обменялись приветствиями и присели рядом.

Мальчика, сидевшего на носу корабля, звали Полох Забияка, а знаменит он был победой в Весенней военной игре — особом умственном предприятии, происходящем еще и осенью, где каждый мог проявить в соревновании свои полководческие способности, каждый мог померяться с товарищами умом и силой, но только один победитель получал право на первый военный чин. Победитель Военной игры пользовался среди сверстников особенным уважением только полгода, вплоть до следующей Военной игры, выдвигающей, как правило, нового победителя. Осенняя же военная игра по понятной причине не состоялась, и остался Полох Победителем на неопределенный срок — до полного разгрома Малюты со хмурые братья и восстановления мирных обычаев.

Вскоре коварный ветер, играющий с людьми, донес до одинокого наблюдателя обрывок разговора трех его товарищей.

— Ты не видел Горислава?— спросил у Полоха Глеб.

— Нет, он же был с вами, на корме.

— Он ушел с кормы,— сказал Глеб.

— Нет,— повторил Полох,— сюда он не приходил.

Услышав свое имя, Горислав отпрянул от борта. В волнении он быстро прошелся между ящиками, с ходу случайно зацепил один плечом и остановился, потирая ушибленное место; на глазах его появились слезы. Горислав был печален и немного взволнован, и даже теперь оставались у него некоторые сомнения относительно…

Вдруг коварный ветер, рыская над кораблем в поисках поживы, снова донес до Горислава голоса, девичьи голоса, звонко выводящие веселую песню. От кормы на нос корабля шли две девочки, ровесницы мальчикам. Они звонко пели, внезапно смехом обрывали песню, смеялись и переговаривались, загадочно перешептывались, снова смеялись и снова пели…

К мальчикам, собравшимся на носу корабля, они подошли с новой веселой песней. Увлеченные разговором, мальчики не заметили девочек, да и коварный ветер постарался — отнес веселую песенку к беленьким барашкам, скачущим по морю.

— Если мы рассмотрим вопрос с научной точки зрения,— возбужденно говорил Глеб,— то сразу заметим…

— Ага! Мальчишки! Опять с научной точки зрения вопросы рассматриваете?

Оправившись от замешательства, вызванного внезапным звонким окликом, поклонники научной точки зрения заметили девочек. Хотя девочки счастливо улыбались, видно было, что им уже немного прискучило путешествие по волнам, тем более при отсутствии внимания со стороны беспечных мальчишек, отдавших предпочтение науке, а не им. Одну из них звали Млада, а другую называли Лада. Обратилась к мальчикам Млада; в голосе ее была слышна легкая обида, укор бесчувственной науке.

— Мы пока еще не приступили к научному рассмотрению,— строго заметил Глеб.

Быстрая тень пробежала по лицам девочек.

— Да мы так просто,— Глеб улыбнулся,— поболтать собрались.

— Да, болтаем о всяких пустяках,— подтвердил Полох.

Вид кивком и взглядом выразил полное согласие с друзьями. Сей же миг научная точка зрения поколебалась…

— Поболтать?— радостно переспросила Лада.— Мы тоже хотим поболтать!

— Да, да! Давайте поболтаем,— обрадовалась и Млада.

— С чего начнем?— спросил Глеб.

— С начала,— хитро ответила Млада, и девочки засмеялись.

Глеб постарался не обидеться.

— Мы пришли с кормы,— сказала Лада.— Бабка Шелонь рассказывала там всякие разности. Если хотите, расскажу. Рассказать?

— Да, расскажи,— согласился Глеб.

Полох и Вид согласно кивнули. Мальчики приготовились к долгому и занимательному рассказу.

— Жил да был,— сообщила Лада,— великий царь Додон, и построил он однажды костяной дом — как же? Да набрали со всего царства костей, стали мочить — перемочили, стали сушить — пересушили, опять намочили, а когда уж просохнут, тогда и доскажу!

Счастливые девочки радостно засмеялись, а обманутые мальчики только смущенно улыбнулись…

Горислав же так и сидел в одиночестве за стеной из ящиков и тюков, укрывшей его ото всех. С печалью на глазах смотрел он в затуманенные морские дали и пытался представить себе, как хороша была бы жизнь на необитаемом островке, затерянном посреди бурного моря, где о нагромождения скал на пустынном берегу разбиваются мощные высокие волны, где можно укрыться от всего, предать забвению многое, если не все, и в маленькой хижине за побережными скалами часами слушать убаюкивающий и грозный шум осенней морской бури, не думая больше ни о чем,— и пусть волны набегают на берег, а чайки с криками летают над головой. Море, и разъяренное, и неподвижное, ушедшее в себя, придает человеку покой, добавляет недостающих сил и уверенности в себе. Рядом с морем никогда не бывает страшно и очень больно, а если вдруг приходит незваная грусть, то и ее прогоняют прочь волны, бегущие к берегу. Только вечно подвижное море, вечные перекаты волн, вечно спешащая вперед большая жизнь, рождает в человеке настоящую волю, бурю, рвущуюся на бескрайний простор над водой, или холодный, просветленный как раннее осеннее утро покой. Только к морю всегда хочется вернуться и еще раз, может быть последний раз, побыть с ним наедине — обдумать последнее, важное перед тем, как уйти в дальний край навсегда.

Следующим утром корабль бросил якорь близ Веселых островов. После долгого перерыва на землю Веселых островов вновь ступили люди. Ветхие, покосившиеся домики посреди буйно разросшейся травы открыли прибывшим на Веселые острова мрачные виды запустения, разрухи. Все постройки пребывали в тяжком покое, под властным гнетом истекшего времени. Тишина и покой были так глубоки, что многим новым жителям Веселых островов почудилось, будто даже громкая речь может разрушить домики на изъеденные червем бревна, похоронив под изгнившими, трухлявыми обломками надежды на восстановление поселка из развалин.

Строители и дети во главе со Спехом Трудолюбом бродили по заброшенному поселку и с любопытством заглядывали внутрь домиков, живо и красочно представляя себе, как первые искатели пути на Родогощ веселились здесь, подражая Старым людям, как по примеру Старых людей осушали они прощальные чаши перед отплытием в синее море, к счастливому острову, и как надеялись они, уходя в плавание, обязательно найти потерянный остров, открыть его миру, всем людям, живущим на свете. К сожалению, светлым мечтам первых искателей пути на Родогощ не суждено было исполниться.

Полох, отделившись от товарищей, не спеша направился в глубину поселка по едва приметной среди проросшей травы тропинке; на ходу он о чем‑то рассеянно размышлял, изредка даже запинался о сокрытый травой бугорок. Высохшая осенняя трава путалась у него под ногами, неприятно шуршала и осыпала на сапоги пыль; вблизи по кустам раздавались тихие шорохи, над лесом быстро кружили какие-то птицы, ветер с моря разносил по лесу голоса и дымы первых костров — Веселые острова будто ожили с приходом людей, очнулись от долгого дурманного сна.

Вскоре Полох, выписав по поселку замысловатую петлю, первым вышел к дальней от моря окраине, куда еще не добрались увлеченные исследователи старины, шарящие по домикам в поисках великих вещей, освященных временем. Он постоял, с любопытством рассматривая кособокую избушку на отшибе, потом поспешил к ней, рассчитывая, быть может, отыскать там что‑нибудь историческое, достойное Хорона в школе Ольмы. Все ускоряя и ускоряя шаги, Полох спешил к покосившейся избушке, как вдруг под ногами у него дрогнула высокая трава и в воздух с шумом взметнулась словно из‑под земли быстрая крылатая тень… От неожиданности Полох отшатнулся, сердце его прыгнуло в груди и забилось скорее. Только мгновение спустя разглядел он большую птицу, потревоженную им на гнезде, уходящую к лесу короткими косыми перелетами над лугом.

— Что? Испугался?

Снова вздрогнув от неожиданности, Полох повернулся на голос. От ближайших домиков на окраине к нему неторопливо шел Горислав. Помахивая прутиком, Горислав беспечно оглядывал на ходу окрестности, с наслаждением вдыхал свежий утренний воздух и улыбался.

— Чего мне пугаться?— недовольно проворчал Полох.— Просто это неожиданно…

— А я тоже пройтись решил,— сообщил Горислав, подходя к Полоху.— Ты не в крайнюю избушку собрался?

— Да. Мало ли, думаю… Зайдем?

— Давай.

И они направились к избушке.

— Заброшенный город всегда занятен,— говорил Горислав, отмеряя шаг легкими ударами прутика по сапогу,— только здесь можно по‑настоящему прикоснуться к чужой жизни: время стирает в пыль безделицы, прихоти и страсти, развеивает эту пыль истории по ветру, а в веках остается только важное, крепкое на ногах — лишь общие черты, каменный облик ушедших поколений. Да ведь величие заброшенного города просто бросается в глаза! Да-да, по городам их ты узнаешь о людях все. Заброшенные города всегда велики, таинственны и прекрасны; именно здесь, на мертвых камнях, зарождаются мечты потомков и величайшие ошибки истории. Что современнику кажется обычным и скучным или даже отвратным, потомки воспринимают как величие. По камню они проникают в душу… но разве это возможно? Может быть… может быть, бывает и в камне душа, но ведь она погибает вместе со своими создателями — остается просто камень.

— Не знаю,— неохотно ответил Полох,— мне не приходилось бывать в заброшенных городах.

— Мне тоже.— Горислав улыбнулся.

— Вот посмотри, дверь на одной петле болтается,— Полох прикоснулся к деревянной двери избушки,— какое уж здесь величие?

— Никакого, это очевидно.

Отступив на шаг, Горислав с размаху ударил по двери ногой, и дверь с грохотом обрушилась вовнутрь.

— Заходи. Может, отыщем чего… важное.

Они осторожно прошли в избушку. Полумрак, выбитые стекла, в которых гулял ветер, мусор на полу, могучий дубовый стол, пара грубых стульев, два топчана, потрепанная уздечка на стене, несколько простых глиняных мисок на полке — и ничего для науки истории ценного.

— Да-а,— усмехнулся Горислав,— немного оставили нам предки.

— А ты чего ждал? Россыпей злата?

— Да на что мне злато?— Горислав устало махнул рукой.— А вон там, под уздечкой, будто рисунок.

Они подошли и пригляделись. Действительно, расклинком был прикреплен к стене рисунок, поверх которого на клинышек и была накинута простая, без прикрас, уздечка. На рисунке неизвестный художник изобразил летящего во весь опор всадника. Взмыленный конь под ним, выкатив обезумевшие глаза, хрипел от изнеможения и низко нагибал голову, будто собираясь выбросить всадника через себя; конские ноги причудливо переплелись на излете длинного скачка, с коня летели в стороны хлопья пены, а пропыленный всадник с жестким утомленным лицом поднял в замахе плеть… В небе над скачущим всадником парил, широко раскинув крылья, большой сокол, а внизу рисунка, под копытами коня, было приписано: «Нам вечный путь — как в сказке».

— А у них здесь и лошади были,— сказал Горислав, снимая уздечку.

— Так не на себе же бревна таскать.— Полох усмехнулся.— Понятно, были и лошади.

Небрежно взмахнув уздечкой, Горислав отбросил ее через плечо. И вдруг позади раздалось отвратительное шипение, леденящее в жилах кровь. Мальчики, на мгновение застыв, медленно повернулись. Прямо перед ними, преградив все пути к отступлению, извивалась по полу змея, уже разозленная приходом людей, возможно задетая брошенной уздечкой, что и прибавило ей злости.

— Гадюка,— тихо сказал Полох.

— Вижу,— спокойно откликнулся Горислав.

Они молчали, стараясь не пошелохнуться. Змея тоже не нападала, но и не уползала — только шипела да извивалась.

— Кажется, она не собирается нападать?— прошептал Горислав.

— Да вроде… они первыми не нападают.

— Да? Возможно.— Горислав подумал.— Сапог, наверно, она не прокусит. Так что можно спокойно наступить ей на глотку — одной гадиной станет меньше.

— А если выше? Или вдруг прокусит? От гадюки укус смертельный.

— Нет, не прокусит.

Выставив вперед прутик, Горислав медленно двинулся к гадюке. Подколодная гадина зашипела сильнее, собралась и развернулась холодными кольцами, то ли намереваясь отступить, то ли принять схватку. Однако Горислав не позволил ей ни отступить, ни броситься в бой: резко бросив прутик справа от гадюки, он со всей силы слева пнул ее в голову. От мощного удара, достигшего цели, гадюка отлетела в стену, ударилась и упала на пол, а Горислав подскочил и с хрустом наступил ей на голову, размяв каблуком по половицам… Полох с отвращением на лице отвернулся.

— Вот и все,— спокойно сказал Горислав, шаркнув по полу подошвой,— а ты боялся.

— Да чего бояться-то было?— с раздражением ответил Полох.— Переждали бы маленько, она бы и уползла.

— Не скажи.— Горислав с сомнением покачал головой.— Мы ее потревожили, к тому же наверняка у ней здесь выводок. Да мало ли еще что?

— А знаешь,— Полох с любопытством глянул на Горислава,— змей‑то пинать — дело опасное. Ты не слышал разве, как их ловят? А если бы не попал?

— Да и шут с ней!— Горислав небрежно отмахнулся.— Все равно надо было убить: мало ли на кого она еще могла броситься, если уж выводок потревожили. Что, разве не так?

— Так, так… Пойдем, что ли?

— Пойдем, конечно. Чего нам тут делать?

Они вышли из избушки и направились к товарищам. Не успели они отойти и на несколько шагов, как Полох, спохватившись, бросился обратно, в избушку, забрал искусный рисунок и догнал Горислава. Горислав поджидал его с игривой улыбкой.

— А что, ты и вправду испугался?— осторожно спросил Горислав.

— Немного,— признался Полох.

— А я — нет!— Горислав загадочно улыбнулся.

— Вот и хорошо,— вздохнул Полох,— одним храбрецом стало больше.

Нет, Горислав не услышал насмешки.

Когда наконец Спех Трудолюб и строители осмотрели поселок, кое‑кто даже признал среди развалин домик своей постройки, под руководством отца, то Спех собрал вокруг себя всех прибывших.

— Что ж,— сказал он,— видимо, прежние дома придется снести, они уже никуда не годятся. Будем строить заново, на этом же месте. Место было выбрано со знанием дела: говорят, Старые люди взаправду останавливались здесь.

— Но ведь Старым людям ничто не угрожало,— заметил один мальчик,— а нам следует опасаться…

— Да?— прищурился Спех.— Старым людям ничто не угрожало? Почему же ушли они на Родогощ, если им ничто не угрожало? Ты не прав. Опасность подстерегала Старых людей со всех сторон, ведь с приходом Новых людей и кудлатых мир сильно изменился, изменились законы жизни. От этой страшной смертельной угрозы своему народу они и спаслись на таинственном острове, морской путь к которому не может указать никто.

Кто-то еще из мальчиков почтительно спросил у Спеха Трудолюба:

— Разве у Старых людей недоставало сил бороться, победить если не мечом, то силою мысли?

— Люди говорят, сил у них было достаточно — не было у них желания бороться, не уверены они были, что борьба их и сила принесут Новым людям счастье, а не более суровые беды. Потому Старые люди и порешили, что каждый народ имеет право погибать так, как ему нравится. Если появились в мире Новых людей кудлатые — значит, кудлатые должны жить и уничтожать, а Новые люди пусть борются со своим злом сами — если, конечно, захотят.

— Но разве кудлатые?..— Любопытный мальчик подавленно замолчал.

— Понимаю, понимаю,— улыбнулся Спех.— Поговори с Ольмой. Наверно, скоро Ольма прибудет сюда для проведения важной научной работы, требующей покоя и сосредоточенности, во всяком случае человек пять чуть не со слезами на глазах уговаривают его оставить город.— Спех Трудолюб вздохнул.— Приедет… Вот он вам и про кудлатых, и про Старых людей расскажет. А наша задача — работать. Так, начнем, пожалуй.

И Спех Трудолюб начал распределять обязанности — составлять трудовые отряды, назначать в отряды старших, задавать отрядам направление работ, объяснять необходимые мелочи и прочее, прочее, прочее. С этого мгновения и закипела работа по восстановлению на Веселых островах жизни.

С легкой руки прибывших заброшенный поселок превратился в великое море людское, плеснувшее на берег, чтобы построить здесь новый прекрасный городок, которому суждено будет радовать людей еще долгие годы.

Глеб, Вид, Горислав и Полох назначены были в самый большой отряд, призванный разваливать ветхие домишки, жечь трухлявые бревна и косить буйную траву, заполонившую простор меж развалинами густой и высокой своей порослью. Млада же и Лада были направлены в поварской отряд, сразу приступивший к готовке обеда под неусыпным глазом бабки Шелонь.

В числе других детей и военных строителей Глеб, Вид и Горислав начали разбирать покосившиеся домики, тогда как Полоху с несколькими мальчиками выпало косить непокорные сорные травы. Получив из рук Спеха Трудолюба косы и необходимые точильные камни, Полох и остальные мальчики‑косари выстроились в ряд, по приказу старшего взмахнули косами и размеренно двинулись вперед цепью. Острогубые изогнутые косы бодро, с пересвистом запели под взмахами косарей; вредная трава, возросшая за многие годы, совсем уж истощившая плодородную землю Веселых островов, начала отступать из поселка, оставляя позади косарей безжизненную свою стерню.

Идущий крайним Полох усиленно работал косой, стараясь не отставать от более ловких товарищей. Проклятая его коса постоянно застревала в густой траве, так и норовила то вырваться из рук, чтобы доплясать свой танец на воле, то вонзиться острием в землю, а то и устремиться в свободный полет к облакам. Обливаясь трудовым потом, Полох боролся с косой, будто бы ожившей в его руках, обретшей подлую душу и предательские желания. Упорная его борьба привела лишь к более изощренному сопротивлению противницы его: теперь коса начала мертвой хваткой внезапно цепляться за траву, и обессилевший Полох, не сумев удержаться на ногах, несколько раз позорно упал лицом в пропыленную поросль. Снова и снова, презрев постыдное поражение, Полох поднимался на ноги, и снова коса заводила свою песню сначала, подрезанная трава мягко ложилась на землю после каждого взмаха, но совсем скоро, не успевал Полох махнуть косой и десяток‑другой раз, звенящая песня покоса резко обрывалась, Полох запутывался в ногах и падал — или в полном бессилии останавливался, все более отставая от товарищей.

Когда же силы Полоха были наконец подломлены, проклятая коса, словно почувствовав слабость противника, звонко пропела победную песнь и снова, в который уж раз, мертво ухватилась за траву, а Полох снова, в который уж раз, повалился на землю ничком. Больно и противно было в эти мгновения Полоху, и стыдно ему стало смотреть товарищам в глаза. Утирал он рукавом скупые слезы стыда и усталости, пытался взять себя в руки, набирался духу и злости для решающей схватки с противницей, как вдруг в глазах его, наполненных слезами, что‑то ярко сверкнуло и заблистало, переливаясь игрой веселых солнечных зайчиков. Полох тряхнул головой, прогоняя видение, но видение не исчезло. Против его лица в траве валялся весомый золотой оберег на золотой же цепочке, разорванной в одном месте. Мигом позабыв все неудачи, Полох осторожно взял оберег в руки и с любопытством осмотрел его. На оборотной стороне оберега был вырезан обычный для подобных изделий сокол, в полете раскинувший крылья, а на лицевой его стороне — два скрещенных меча с витыми рукоятями, каждый о четырех гранях, клинки направлены вниз. По верхнему краю округлого оберега шла ровная красивая надпись: «Не забываю друзей», выполненная изобразительными буквами, каким пользовались еще Старые люди. На нижнем крае оберега буквы были истерты, но Полох все же разобрал два слова: «Алатор Злой». Да, это был один из спутников Потока Морехода. Полох запомнил его имя только потому, что всегда недоумевал, каким образом человек по прозванью Злой мог попасть в избранный отряд Потока…

В возбуждении вскочив на ноги, Полох бросился к Спеху Трудолюбу.

Осмотрев таинственный оберег, Спех Трудолюб пожал плечами.

— Я не помню по именам спутников Потока Морехода,— задумчиво сказал Спех,— Но эта вещь, возможно, принадлежала Старым людям: ты видишь, какие буквы использованы здесь. Но возможно также, это изделие относится ко времени первых Новых людей и, соответственно, принадлежало кому‑нибудь из них, ведь первые Новые люди долго пытались подражать Старым. В любом случае лучше отдать эту вещь Ольме. Он проведет необходимые научные исследования и поместит ее в Хорон. Хотя…— Спех улыбнулся.— Сходи‑ка ты к бабке Шелонь, она знает не меньше Ольмы. Иди, поговори с ней.

Несколько неуверенно Полох направился к костру, где хлопотали девочки и чинно восседала старая‑престарая бабка Шелонь. Подойдя к костру, Полох остановился, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь запросто обратиться к премудрой бабке Шелонь, вполглаза подремывающей на солнышке.

Девочки первыми заметили пропыленного, взмокшего от пота, взъерошенного и растрепанного Полоха.

— Полох!— радостно воскликнула Лада, с завидной для Полоха легкостью порхнув к нему.— Притомился, миленький?— Лада ласково пригладила Полоху волосы.— Покормить тебя с устатку?

— Не устал я.— Густо покраснев, Полох пытался хранить присущую мужчине твердость.— Я нашел…

— Нашел?— весело перебила Млада.— Так тебя, значит, в поисковый отряд определили? Что ищем?

— Ничего и не в поисковый!— Полох с трудом удерживался от обиды.— Со всеми траву косил и вот — нашел.— Он показал девочкам оберег.

— Какая прелесть!— заворковали Лада и Млада, и остальные девочки сбились вокруг Полоха в трепещущую стайку.

— Как красиво! Как хорошо!— наперебой тараторили девочки, а смущенный Полох по‑прежнему безуспешно пытался хранить присущую мужчине твердость.

— Удивительно! Восхитительно!

— Надо еще поискать!

— Где же ты такую красоту отыскал?

— Вот уж, действительно!..

— Редкой работы вещь!

— Точно!— сказал подошедший Горислав,— в большой цене уйдет, коли в фофаны проиграть.

Девочки гневно защебетали, замахали на Горислава руками.

— Противный, противный!

— Что ты понимаешь!

— Игрок!

­— Фофан!

— Тоже выискался знаток!

— Цыц вы!— прикрикнула бабка Шелонь, пробудившись.— Трещотки! Ни сна, ни покоя… Кто там нашел — и что? Я тоже хочу посмотреть! Несите, несите…

Полох, робко приблизившись к бабке Шелонь, отдал ей оберег. Бабка Шелонь приняла оберег с величайшим почтением к старине и старости, к почти позабытому ныне духу Старых людей, открытому в изгибах линий и тонких резах букв. Вопреки ожиданиям Полоха, бабка Шелонь долго рассматривала не лицевую сторону оберега, а оборотную, где был изображен обыкновенный парящий сокол, в том же виде изображаемый и на многих вещах новейшей выделки.

— Да, сокол,— проговорила наконец бабка Шелонь.— И сегодня все так же парит он, раскинув сильные крылья. Но воплощено здесь нечто неуловимое, таинственное…

Бабка Шелонь надолго задумалась. Полох не осмелился тревожить ее. Притихли и неугомонные девочки.

— Алатор Злой,— прошептала бабка Шелонь.— Значит, оберег принадлежал великому Алатору по прозванию Злой. Это его слово — «Не забываю друзей».

Полох вспомнил, что на обереге Потока Морехода, найденом Ольмой и лежащем теперь в Хороне, написано: «Однажды и навсегда», а с иной стороны изображен корабль, который мощно идет по ветру, увалясь на правый борт. Увы, подлинность сей старинной вещи никак не хотел признать Беляница: загадочно огласил он оберег сей «прельщением невежества». Что же касается Охлама, то он присвоил оберегу имя «жалкая фитюлька».

Бабка Шелонь тяжело вздохнула и протянула оберег Полоху.

— Сохрани его для Ольмы… Оставьте меня, воспоминания для меня слишком тревожны. Я устала.

­— А как же эта штуковина попала сюда?— спросил вдруг Горислав.— Шел он, что ли, шел да обронил, а искать бросился — нету-тко, уже мыши утянули?

— Болтаешь много!— резко сказал Полох.

Девочки осуждающе посмотрели на Горислава.

— Может быть, и вправду это странно,— вздохнула бабка Шелонь.— Вы никогда не слышали о походах на Красную горку?

— На Красную горку?— изумленно повторили все.— Где это?

— Этого никто не ведает,— улыбнулась бабка Шелонь.— А раньше про Красную горку очень много слухов пускали, всякие басни рассказывали. Одни говорили, что именно на Красной горке кровавый Чебука упрятал свое богатство, награбленное за долгие лихие годы. Другие болтали, дескать на Красной горке живет старая кудесница Карга, тоскующая по людям. Третьи пришептывали, что Красная горка — самое гиблое на свете место: если кто хочет умереть, так милости просим на Красную горку…—

— Были, как говорят, и люди, побывавшие на Красной горке, но отзывы их об этом любопытном месте разнились до противоположности, и даже верный путь туда они указывали по-разному, в разные стороны. Одни действительно приносили оттуда Чебукино злато, другие — рассказы о старой кудеснице… Что ж, жизнь продолжает свой бег через поколения и века. Уже в наше время один бродячий тать по имени брат Шибанко поведал, что побывал на Красной горке, а встретил он там больших огнедышащих драконов — еле-еле живым вырвался, как он сообщает. Потом, уже по возвращении, этот тать пропал без вести… Говорят, драконы мстят…— Бабка Шелонь в задумчивости умолкла.

— Да Алатор-то здесь при чем?— нетерпеливо спросил Горислав.

— Вот и он ходил на Красную горку.— Бабка Шелонь насупилась.— С походом Алатора и связаны слухи о его смерти: по пути на Красную горку, возле города Позолот, случился страшный бой то ли с кудлатыми, то ли еще с какой нечистью… С тех пор очень долго не было известий об Алаторе. Как говорят, он все-таки добрался до Красной горки, а дальше… дальше почти ничего не известно. Вернулся он оттуда с этим оберегом, и все. Алатор не рассказал людям о походе, что очень и очень странно… Странно и то, что бродячий тать тоже отзывается о своем путешествии весьма скупо. А ведь татя-то хлебом не корми, вином не пои, а потрепаться о своей храбрости дозволь. Да, все это загадочно и странно… Таится в этом обереге страшная тайна, укрывает он от нас неведомое большое событие, а потому и не можем мы судить…

— А он один ходил на Красную горку?— спросил Полох.

— Ничего не известно,— бабка Шелонь покачала головой,— больше ничего не известно. «Не забываю друзей» — вот и все, что осталось.

Очень долго все присутствующие молчали в задумчивости, переминаясь с ноги на ногу, потом стали потихоньку расходиться.

Отойдя подальше, Горислав проворчал под нос:

— Напридумывают черт знает чего! Горки какие-то, кудесницы, драконы там всякие…

Девочки вернулись к своим обязанностям, а Полох, припрятав оберег поближе к сердцу, поспешил вернуться к заброшенной работе.

Слова и вещи, принадлежавшие незнакомым, давно умершим людям, до глубины души взволновали Полоха, не говоря уж о возвышенном смысле, чувстве жизни, емко уложенном в краткую строку — «Не забываю друзей» или «Однажды и навсегда».

Полох пытался представить, как выглядел Алатор по прозванию Злой: был ли он суров лицом, силен ли, весел ли, много ли было у него друзей, был ли он в жизни счастлив… Каким же все‑таки был человек, сказавший себе однажды: «Не забываю друзей»? Каждый ведь знает, друзей обыкновенно не забывают; так какие же испытания вынес человек, утвердивший законом своей жизни такое простое и обычное для всех слово? Возможно, думал Полох, он претерпел презренное предательство со стороны людей, называвших себя его друзьями; наверно, тогда-то и оценил он настоящих, крепких, надежных, вечных друзей, не способных покинуть его даже в самой великой беде. Вне сомнений, он был очень несчастлив. Возможно, у него совсем не было верных друзей — не потому, конечно, что сам он был плох, низок или подл душой, а просто не встретились ему на пути близкие, хорошие люди…

Может быть, Алатор по прозванию Злой нашел своих друзей в плавании с удачливым Потоком Мореходом и его отважными спутниками к счастливому острову Родогощ? Да, остров, остров Родогощ, на котором с тех пор никто не бывал… Об черные прибрежные скалы острова разбиваются громадные волны, отбрасывая выспрь стремительные брызги, блестящие в ярких лучах восходящего солнца и от облак небесных нисходящие своим дождем. С криками взлетают с черных камней потревоженные ветром чайки, и быстроходный парусник удачливого Потока Морехода, выйдя в море однажды, вечно взрезает бурлящие волны, приближаясь к заветному берегу, укрытому от прочих людей наведением чар. И может быть, в день века чары сии падут под напором сильного ветра из края зимних бурь, поющего последнюю свою осеннюю песню…

Вскоре настало время обеда. Быстро отшумели походные котелки и обеденные ложки, угасли костры, и снова продолжилась работа по расчистке развалин, а Полох все раздумывал о людях былых, о подвигах храбрецов и о громких делах да победах, воспетых в народных сказаниях. Откуда приходит к человеку подлинное величие сердца, степная широта души, зовущая в странствия по бескрайним просторам нашей жизни? Так ли скучна да небогата радостями была жизнь удачливого Потока Морехода, что бросил он все, позабыл о старом и годы потратил на поиски ста четырнадцати храбрецов, светлых мыслями и делами, чтобы с ними отправиться в плавание к тайному острову, где сбываются мечты? Или же Поток Мореход, избранный судьбой, просто не мог поступить иначе?

Вечер пал на Веселые острова. Снова люди прекратили работы, запалили костры, загремели посудой и собрались вокруг костров в дружные шумливые кружки — встречать идущую на Веселые острова ночь.

Полох намеренно пристроился к костру, возле которого восседала мудрая бабка Шелонь, ибо же ни от Спеха Трудолюба, способного полдня увлеченно толковать о свойствах опор, ни от военных строителей, исполнивших сегодня самую тяжкую работу, не ждал он занимательных разговоров. Уставшие за трудовой день дети ужинали молча, поспешая и искоса поглядывая на бабку Шелонь: когда же, когда мудрая бабка Шелонь перестанет вкушать походную пищу и заведет долгожданный рассказ о старине? А бабка Шелонь, прекрасно зная чаяния детей, намеренно неторопливо заканчивала ужин, потом долго цедила сквозь зубы вино, потом тщательно промокала губы, потом облегченно вздыхала, потом делала вид, что собирается с мыслями, с тайным намерением разжечь в детских сердцах нетерпение и любопытство… Только эта радость, радость любимой и почитаемой рассказчицы, и осталась у нее в жизни; только своими долгими рассказами, вниманием слушателей, и держалась старая бабка Шелонь последние годы на невидимой грани жизни и смерти.

— О премудрая Шелонь!— не выдержали девочки.— Расскажи нам поскорее что‑нибудь занимательное!

— Занимательное?— Бабка Шелонь удовлетворенно улыбнулось.

— Про любовь! Про любовь!

— Про любовь?— задумчиво повторила бабка Шелонь.— Но я ведь не знаю ни одной сказки про ненависть. Да и кто их знает? Разве только какой охотник, потерявший след…

— Расскажи поскорей, расскажи!

— Что ж,— Бабка Шелонь нахмурилась,— как раз сегодня мне выпал случай припомнить старину, глубокую старину… Да, о старине все рассказы любопытны. Я расскажу вам о трех ветрах, появившихся у нас однажды и навсегда, однажды и навсегда…

Повесть о трех ветрах над морем, переданная со слов бабки Шелонь верно

Когда на земле нашей еще жили Старые люди, то не было ни трех ветров, ни волнения на море, потому что Старые люди любили покой и тишину, где рождаются высокие чувства и светлые мысли; вам ведь известно, Старые люди умели управлять даже самым пронзительным ветром. Позднее, уже после того, как Старые люди на всеобщем совете единогласно порешили уйти на своих быстроходных кораблях прочь из нашей прекрасной страны, к далекому берегу Родогоща, в один нехороший день случилось большое несчастье: любимая девушка одного из Старых людей, почти самого‑самого знаменитого умом и силой, утонула в спокойной воде нашего моря. И очень долго печалился по любимой девушке этот большой и сильный человек, которому покорялось все на земле, в воде и в воздухе; даже суровая боевая сталь не могла устоять перед ним. Очень долго не мог он, великий и сильный, совладать с охватившим его горем.

Когда же Старым людям подошло наконец время уходить к далекому и туманному берегу Родогоща, он сказал своим спутникам: да, погибла его любимая, но нет, не погибла любовь в его сердце, не может он покинуть ни свою любимую, ни свою любовь, родившуюся на этой земле… Пусть задуют великие ветра, пусть пенятся волны у скал, пусть кричат беспокойные чайки, пусть уходят на Родогощ корабли с товарищами, пусть рушится в пыль старый мир — он останется в печальном краю навсегда, навеки рядом с любимой своей. Сколько ни уговаривали его товарищи, он оставался тверд как Одинокий утес, ничто не смогло поколебать его.

Знайте же, человек этот был так велик и силен среди Старых людей, что многие, очень многие последовали его примеру, а в первую очередь — два лучших его друга… Да, именно так, друзья всегда уходят вместе или вместе остаются. Так и остались жить на нашей земле многие Старые люди. Дожили они до тех времен, когда появились Новые люди и пришли в мир кудлатые. Не могли Старые люди, знаменитые величием сердца и чистотою ума, вынести нашествия кудлатых, не смогли они даже своей железной силой побороть первобытную дикость кудлатого роя, растущего в числе словно снежный ком, летящий под откос. Поняли оставшиеся Старые люди, что ни перевоспитать, ни истребить кудлатые толпы им не удастся, и начали уходить по пути предков к далекому берегу Родогоща.

Вскоре ушли почти все, а остались только тот большой и сильный человек, что потерял любимую, и два его верных друга. Проводив последний корабль с товарищами, три Старых человека долго стояли на вершине Одинокого утеса, глядя в туманные дали синего моря, вослед быстроходному кораблю, гордой морской птицей улетевшему на счастливый остров Родогощ; прощальные их взгляды были печальны, ибо расставались они со своим народом навсегда, на вечные веки. И так сказал наконец большой и сильный человек, заметный даже среди Старых людей: «Давным‑давно я потерял свою любимую, но прожитые годы не заглушили во мне тоску. Сегодня я потерял свой народ… Так что же сможет успокоить мою боль? Ни время, ни судьба, ни люди не властны надо мной. Что остается мне теперь? Теперь мне хочется быть везде: свободно лететь над бескрайней землей, с ветром кружить над водой, бросать на скалы огромные волны, обрывать с усталых деревьев осеннюю листву и заглядывать людям в лица, покалывая их холодными иголочками моего ветра, навевая осенние свои песни — любви деля и печали. В дальний и последний свой путь, грустный и бесконечный, я уйду с холодным осенним ветром… это мой путь, я выбрал его сам».— Так сказал он и понесся с диким ветром в море далече. Верные друзья его переглянулись и последовали за ним.

Того дня исчезли в наших краях последние Старые люди и родились три устойчивых ветра, названых по именам этих последних Старых людей: Крайний Стриб, Лучка Забавник и Спокойный Квит. Дуют они весной, летом и осенью, а белой зимой, когда не смеет прорваться в наши края ни один чужой ветер, три старинных друга собираются вместе на пир великой печали в далекой северной земле, за морем Дышучим. Лучка Забавник и Спокойный Квит грустят вместе с Крайним Стрибом, вспоминают прошедшие годы и пьют по обычаю горькое вино. Да, каждую зиму они все вместе отдыхают там, в стороне снежных бурь. Зима — это общее их время. Лучка Забавник, веселый и ласковый, каким он и был в жизни, всегда дует ранней весной — это его время. Спокойный Квит, задумчивый и немного печальный покровитель влюбленных, всегда дует летом, освежая своей тонкой прохладой летний зной,— это его время. А Крайний Стриб, самый сильный и крепкий из них, всегда дует осенью, и это его время. Холодно и мощно гонит он покорные волны к далекому острову Родогощ, не желая ни уходить от наших берегов, ни приближаться к потерянной в море земле. Как и обещал, он обрывает с деревьев листву, разбивает о скалы громадные волны, покалывает лица людей своими холодными иголочками…

Говорят, осенью несчастного для людей года, если стать лицом против ветра и долго смотреть в дальнюю даль, можно увидеть огромное, во все небо, суровое лицо старика с длинными седыми волосами и всклокоченной седой бородой. Волосы его развеваются по ветру, длинными прядями убегая в туманную даль позади него; тяжелые брови его насуплены, глаза, слезящиеся от ветра, задумчивы и печальны — облик его исполнен строгой грусти. Вечно грустен он, и вечно поет он людям свои осенние песни — для любви и печали.

Закончив рассказ, бабка Шелонь вздохнула, прикрыла глаза и замерла. И еще долго восторженные слушатели сохраняли молчание. Может быть, в полутьме за кострами каждому чудилось огромное лицо старика, опечаленного погибшей любовью, а в посвистах ветра над морем слышались звуки его голоса, печальные осенние песни…

После рассказа бабки Шелонь дети воспрянули духом, для них даже дрова в костре затрещали бойче, даже пламя заметалось скорее. В плотном кольце детей, замкнувшем маленький костер, посыпались звонкие разговоры, смех, шутки и прибаутки, а от соседних костров уже доносились веселые и печальные напевы, на мягких крыльях ночного ветра плывущие к морю.

Вскоре, однако, усталость взяла свое, дети стали устраиваться на ночлег. Девочки уносили заснувших малышей в раскинутые между ветхих домиков палатки, малыши покрепче расходились самостоятельно, засыпая чуть ли не на ходу, а старшие мальчики еще сидели возле костров, спорили о чем‑то, рассуждали, горячились, доказывая противникам свою правоту, но от мига к мигу голоса их звучали все глуше, все меньше оставалось охотников до споров и разговоров. На Веселые острова надвинулась темная осенняя ночь.

Полох без любопытства слушал, как Горислав разворачивает перед Глебом и Видом новые построения мыслей о заброшенных городах. Теперь у Горислава выходило, что заброшенные города хороши исключительно мелочами, всякими там безделицами, прихотями и страстями, которые стойко выдержали натиск времен и ветров, ибо важное‑то, крепкое на ногах, каменное обличье ушедших поколений, как раз и сокрыто в мелочах, чарующих душу. Увы, Горислав с детства грешен был противоречивыми построениями: нередко вечером он напрочь опровергал утверждения утренние. Эта тонкая его черта никого уже не удивляла, к тому же Глеб и Вид не слыхали утренних его откровений, так что разговор продолжался с запалом.

Уловив миг, когда Горислав был особенно разгорячен, Полох тихонько поднялся и зашагал прочь от костра, к замершему в отдалении лесу. У крайних деревьев Полох прилег под раскидистые кусты с пожелтевшими листьями, чуть шелестящими на ветерке. Из окружающей Полоха темноты хорошо был виден палаточный стан, костры и немногие люди вокруг, а сверху мерцали яркими огоньками взошедшие на небо звезды. Сквозь тишину осенней ночи к Полоху доносились неясные обрывки слов, отдельные громкие возгласы да беззаботный смех — отголоски уходящего дня, затухающие во тьме.

Поначалу Полох рассеянно наблюдал за станом, пытаясь выделить из общего вида знакомые лица, голоса и движения, потом почти невольно перевел взгляд на костер, вокруг которого продолжали кипучий спор Горислав, Глеб, Вид и еще несколько мальчиков. Трудно было определить издалека, кто побеждает в споре, но, когда Горислав вдруг резко поднялся, оборвав речь Глеба на полуслове, Полох верно угадал и победителя, и проигравшего.

Раскланявшись со спорщиками, Горислав неспешно пошел в обход стана. Вроде бы беспорядочно Горислав переходил от костра к костру, внимательно поглядывал на сидящих около огней, изредка о чем‑то справлялся и, нигде не задерживаясь подолгу, шел дальше — к каждому костру, к каждой палатке, к еще бодрствующим и к уже спящим. По мере завершения обхода шаги его замедлялись, движения становились все более неуверенными, а на лице, должно быть, проступила растерянность.

С улыбкой Полох представил растерянное лицо Горислава, усмехнулся каким-то печальным мыслям и снова перевел взгляд на широкое звездное небо. Рассыпанные по небу звезды, собранные неведомой рукой в затейливые узоры, навели Полоха на хорошие, светлые мысли, унесшие его далеко-далеко, в прекрасный призрачный мир, раскинутый на просторах мечты…

Из глубокой задумчивости Полоха вывел пронзительный крик из лесу. Ничего не успев сообразить, даже не придя окончательно в себя, Полох со всех ног бросился на крик прямо сквозь чащи лесные. Дерзая сломать себе ноги или налететь во тьме на дерево, Полох несся на крик, а по сторонам мелькали в темноте могучие деревья, темными громадами сказочных чудищ проносились мимо кусты, и била по ногам высокая сухая трава…

Вскоре Полох вырвался на тропинку, ведущую к морю. Заметив в отдалении девочек из поварского отряда, которые, очевидно, отправились к морю мыть посуду, Полох с разгону рванулся к ним. Девочки с визгом бросились от него врассыпную.

— Куда?— закричал Полох.— Кого испугались?

Девочки остановились в нерешительности, потом собрались в испуганную горстку.

— Чего вопите-то?— спросил Полох, подойдя к ним.— Кого напугались?

— Ага, страшно… Там шевелится кто-то!

— Где шевелится?— Полох чуть не засмеялся.

— В кустах! Так и шебуршится, подкрадывается…

— Глупости. Кто там может шевелиться?— Полох широко улыбнулся в темноте и с притворным безразличием добавил:

— Разве уж крыса какая.

Девочки завизжали от страха и одновременно от восторга, что находится рядом с ними смельчак, который совсем не боится крыс.

— Пойдемте,— Полох улыбнулся,— провожу.

— Ага, проводишь… Надо еще кого-нибудь взять, а то страшно.

— Давайте. Может, вооруженный отряд соберем?

— Шутник!

— Насмешник!

— Сам бы походил в темноте, тогда бы узнал!

— Вы идете? Или препираться будем?— с раздражением спросил Полох.

— Давай сначала маленько попрепираемся, а после и пойдем,— предложила Млада.

— Ага, совсем немножечко,— поддержала Лада.

— Пойдемте, пойдемте,— смягчился Полох,— я против крыс слово верное знаю.

— А слово какое? Хитрое?

— Научишь?

— И все крысы разбегутся? Попрячутся?

— Попрячутся,— усмехнулся Полох,— пойдемте.

Он первый зашагал вперед по тропинке, и девочки, чуточку повременив, робко направились следом.

Вскоре они без происшествий — не встретив ни одной крысы — вышли к морю, тихо плещущему в ночи. Девочки с радостными возгласами рассыпались в линию по берегу и начали переговариваясь мыть посуду, а Полох присел на камень, обратив взгляд во тьму над водой.

Спокойные волны в свете небесных звезд и полной луны плавно набегали на берег из тьмы, мягко струился по морской воде серебристый свет с неба, далеко разносились над морем звонкие девичьи голоса, плескалась вода у прибрежных камней, и тихонько шумел ветерок в опадающей на землю листве…

— Послушай-ка, мечтатель!— сказала Лада, повернувшись к Полоху,— о чем мечтаешь? Расскажешь?

— Да так… на воду смотрю. Красиво очень… и звуки…

— Да, очень красочно расписываешь. Такая-то тишь да благодать,— Лада засмеялась,— а от нас шуму много. Мы тебе не мешаем?

— Нет, не очень… Шумите, коли нравится.

— Так ты бы рассказал что-нибудь для веселья, не то, боюсь, скоро скучно нам станет.

— А для веселья лучше шуметь,— сказал Горислав, появляясь из мрачной тени побережного кустарника,— от рассказов всяких тоска берет.

— Да?— только и сказала Лада, а Полох и вовсе промолчал.

Горислав присел рядом с Полохом на камень.

— Да-а,— мечтательно вздохнул Горислав,— красота-то какая…

— Еще один,— под нос проворчала Лада и занялась посудой.

— Вот смотрю я на волны,— продолжал Горислав,— и думаю… всякие мысли приходят. Волны вечно бегут к берегу, от веку плавают по ним люди…

Вздохнув, Лада тихонько завела печальную осеннюю песню, которую давным-давно примчал во страну Вышаты пронзительный Крайний Стриб. Звонкий одинокий голос пролился на спешащие к берегу волны и устало поплыл над водой в темную морскую даль. Песню подхватили прочие девочки, и тотчас же море притихло у побережья, ветер устало прилег на ветви деревьев и легче зашумела вода у прибрежных камней; только печальная песня да одинокая лодочка в море покачивались теперь над волной…

Ноченька как для разбоя:

Звезды над морем горят,

Давно уж не слышно прибоя

И чайки давно уже спят.

 

Ночное печальное море

Качает луну на волне,

Черное с золотом море,

Будто приснилось во сне.

 

Дорожкой по лунному свету,

Где черные волны светлей,

Нас море уводит по следу

Ушедших навек кораблей.

 

Зовут нас далекие страны,

Нам ночь зажигает огни,

И вместе с морскими ветрами

Уходят на зов корабли.

 

Поведай мне, ночка лихая,

Зачем мы спешим за моря,

За чудом ли дальнего края,

От горя ли прошлого дня?

 

Посланница сказочной дали,

Легка в предрассветной тоске,

На берег волна набегает,

Смывая следы на песке.

 

И лжет нам волна за волною

О прелестях сказочных стран,

И сердце усталое ноет,

И ноют над морем ветра…

 

А в дальних затерянных странах

Нет чуда чудесней и злей,

Чем скорбная пристань тех самых

Ушедших навек кораблей.

 

Красавица, доля ты злая,

Да нам ли бежать за моря?

Останемся дома, родная,

Темная ночка моя.

Кончилась песня, унеслись в морские дали звонкие девичьи голоса, и снова заплескалась у берега морская вода, закачался лунный свет на волне, а передохнувший ветер снова зашелестел в ветвях, мягко сметая с деревьев пожелтевшую листву…

— Да, песни, песни,— тяжело вздохнул Горислав.

— Что, не понравилось?— с вызовом спросила Лада.

— Да нет, песни я люблю.

— Не заметно что-то,— усмехнулась Лада.

— Просто грустно что-то,— тихо сказал Горислав,— вот и… Понимаешь?

Лада сделала вид, что не слышала.

— Песни и сказки,— задумчиво сказал Полох,— сказки тоже любишь?

— Да, и сказки тоже.

И вдруг тишину разрезал звонкий девичий возглас:

— Ой! Девчонки! Сказка-то про три ветра! Мы же должны испытать — вдруг увидим в лицо Крайнего Стриба? Давайте, давайте попробуем!

— Да ночью-то разве разглядишь!

— В такой-то тьме!

— Да он поди спит уже! Вон, ветер улегся…

— Да нет! Он же никогда не спит!

— Попробуй засни, коли любимой нет!

— Да это ж надо год несчастный!

— А вот и проверим, какой год!

— Нет, не надо проверять — страшно…

Для смелости девочки собрались вместе и обратили взоры к холодным дуновениям Крайнего Стриба, в темную морскую даль, сокрывшую покинутый ими город. Очень долго смотрели они суровому осеннему ветру прямо в лицо, а Крайний Стриб пел свою печальную песню, шумел водой у прибрежного камня, подгонял ненавистное море, отнявшее у него невесту, да привычно покалывал наивных девочек своими острыми холодными иголочками…

Глядя против ветра во мрачные морские просторы, девочки вдруг ощутили и печаль, пришедшую к ним из осенних напевов Крайнего Стриба, вспомнили и о великой любви, воспетой вечным морским скитальцем, но скорбный лик последнего из Старых людей, еще живущего в мире, они так и не приметили во тьме. Да и возможно ли увидеть холодный ветер, рвущийся в лицо?

Зову живых