На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Охота на красного зверя Роман-притча о ненависти и о рождении мечты Глава вторая

Дм. Добров • 28 февраля 2016 г.

Недалеко от города, на берегу шумящего в ночи моря, в темное небо смотрел огромный и мощный старик с седыми волосами и жестоким лицом, рассеченным глубокими морщинами; должно быть, он искал среди звезд ответ на свои вопросы. Неподвижно и бесшумно, устремив во тьму над морем пронзительный взгляд, налитый тяжестью и кровью, стоял он возле коня, придерживая его рукой за гриву, а вокруг него замерли вооруженные всадники, числом не превосходящие сотню. За легким шумом набегающих на берег волн не слышно было ни храпа коней, ни бряцания оружия, ни тихого говора людей: воины, прискакавшие на побережье, умели хранить тишину.

— Уже скоро утро,— негромко сказал старик в пустоту,— а его все еще нет.

— Он не придет, Гощей,— откликнулся один из всадников,— знаю я этого пса. Обманул, верно говорю, обманул.

— Он придет,— угрюмо сказал Гощей,— он мне нужен.

— Зачем он тебе — одноногий?

— Нужен.

— Да зарежет ведь ночью. Все они такие, ворвань тухлая: Мизгирь-то Толстяк поганый был человечишка, собака издохшая.

— Не лезь в чужое дело,— спокойно сказал Гощей,— здоровее будешь.

И снова застыли они, потяжелевшие, мрачные, угрюмые, в мертвой тишине и неподвижности, словно бы заковав в железные цепи молчания даже окружавшую их живую природу; только ленивый плеск волн еще и напоминал здесь о жизни.

Гощей стоял, широко расставив ноги, положив правую руку на рукоять ножа, торчавшую из-за пояса; даже дыхания его не было слышно. Ни единый звук, даже самый легчайший, не наполнял пустую тишину осенней ночи, но вдруг Гощей напрягся и медленно, как бы совсем невольно, потянул из-за пояса нож. Осторожно вытащив нож, он перехватил его рукою за лезвие и тотчас же, быстро присев, почти без замаха, но с огромной силой швырнул его в кусты. Смертоносная сталь сверкнула в сиянии звезд, и сей же миг из кустов раздался жалобный звериный взвизг, перешедший в рычание — не очень угрожающее, быстро слабеющее, но все же рычание хищного зверя.

— Волк,— тихо и бесцветно сказал Гощей.

— А может быть, лис?— подобострастно спросил один из всадников.

— Нет, это волк,— Гощей усмехнулся,— волка слышишь сразу. Пойдем.

Гощей быстро и бесшумно скрылся в кустах. Стоявшие рядом с ним три человека, не разобрав толком, к кому из них относился приказ, последовали за ним.

В кустах, действительно, оказался раненый волк. Нож Гощея по рукоять вонзился ему в грудь, но волк был еще жив, хотя и хирел прямо на глазах. Гощей, остановившись в нескольких шагах от него, безучастно смотрел, как захлебывающийся собственной кровью волк, со злобными больными рыками скаля зубы, пытается отползти в сторону. Три человека по-прежнему молча стали за спиной у Гощея, тоже наблюдая за умирающим волком.

— Посмотри,— сказал Гощей,— посмотри, какой сильный волк! Это очень сильный волк: посмотри, какой он большой.

— Убей его,— сказал один из людей Гощея.— Пусть волк умрет волком. Зачем ему мучиться?

— Нет, он не мучается,— сказал Гощей,— он борется за свою жизнь. Посмотри, как хочет он жить! Он был очень силен, этот волк, но я, Гощей, оказался сильнее. Смотри! Чтобы быть таким же сильным, как я, нужно пить живую кровь.

И Гощей решительно шагнул к окровавленному волку…

Выбравшись из кустов, они подошли к лошадям.

— Вперед,— сказал Гощей, легко запрыгнув в седло.— Нечего больше ждать. Как-нибудь потом свидимся — другую ногу вырву.

И немедленно над берегом пронесся лихой отрывистый посвист, сразу же заржали лошади, загремело оружие, и сотня тронулась в темноту, на большую дорогу. Гощей держался в седле уверенно, спину не горбил, на бок не заваливался, не вихлялся, словом его никак нельзя было принять за пьяного, а между тем Гощей был пьян смертельно, просто вдребезги, наискосок.

Гулява, которого ждал Гощей, Мизгирь Толстяк и Охлебай знамениты стали тем, что открыли разбойный промысел в Тихих ущельях — мертвом каменном мешке, одном из самых опасных мест на земле Вышаты. Словно притаившийся хищный зверь, Тихие ущелья подстерегали шагающих издалёка беспечных болтунов, пьяниц и прочих громогласных безумцев, чтобы в нежданный миг, повинуясь резкому выкрику или разухабистой пьяной песне, обрушить на людей мощную каменную лавину, похоронить их под грудою глыб, вздохнуть на прощанье и тут же затихнуть в ожидании новых жертв, медленно клубя тучи пыли над страшной могилой. Напряженная зловещая тишина, повисшая над скалами, безраздельно господствовала в Тихих ущельях, были здесь только камни и гнетущая тишина. Странники, бредущие из дальнего края, называли это место колдовским, заговоренным: им, попавшим сюда впервые, казалось, что одна только мертвая тишина, навалившись на скалы плотной невидимой силой, поддерживает огромные неустойчивые камни в состоянии шаткого покоя. Лишь однажды люди сумели поспорить с могуществом Тихих ущелий, а были это названные личности — Мизгирь Толстяк и верные его приятели Гулява да Охлебай. Три кровавых головореза стали устраивать в Тихих ущельях засады, грабить и убивать…

Вскоре Мизгирь Толстяк пал от руки Холодного Саха, сказав на прощанье с жизнью: «Но ты, черт, сюда иди!» Охлебай, как поговаривали, сам объелся насмерть, а Гулява продолжил кровавое дело уже один. Однажды Гулява, укрывшись в коварной засаде, ждал в Тихих ущельях одинокого путника либо богатый обоз при малом сопровождении, но на беду свою неосторожно кашлянул, просто потихоньку откашлялся. Тихие ущелья откликнулись мгновенно: мгновенно на Гуляву с грохотом посыпались камни, и поднялась обычная пыль, покрывшая завал мрачной завесой смерти. На счастье Гулявы, одинокий путник, ускользнувшая жертва, разгреб завал, вытащил кровавого убийцу и привел его в чувство. Конечно, приставить обратно ногу, до колена раздавленную в кровавое месиво, путник не смог — лишь отсек ошметки мечом, а вот жизнь Гуляве спас, это точно. Гулява же вместо благодарности простонал: «Дурак ты, дурак… Зачем?»— «Живи,— ответил путник, пожав плечами.— Живи гадина: может быть, человеком когда-нибудь станешь. А о долге не забывай, крепко помни. Не то когда-нибудь свидимся — вторую ногу отрежу».

От той поры одноногий Гулява запил вмертвую. С утра до вечера наливался он по кабакам пьяным зельем и думал о пропащей жизни своей, жалея себя до слез, до жалобных тонких рыданий. Яркое пламя кабацких очагов расплывалось и плясало в залитых слезами глазах, пробуждая в памяти Гулявы картины прежней веселой жизни — пьяные пирушки, яркие рубахи в петухах, штаны на шелковой подкладке, писаные сапоги с загнутым носом… И плакал Гулява еще горше, еще жалобнее. Вздрагивая всем могучим телом, он размазывал по щекам слезы и шептал, глядя в одну точку: «Пропала жизнь, пропала… Все пропало». А посетители пьяной лавочки опасливо сторонились этих восьми пудов мощного мяса, опиравшихся лишь на одну ногу да на старый костыль: странно им было видеть горькие слезы в глазах, полных ненависти. «Что, сволочи,— угрюмо спрашивал в пустоту Гулява,— забегали? Пляшите, пляшите, братцы, под горючу дудку. Я тоже молодцом был. Пожил, братцы, пожил… Теперь вот закругляюсь». Иногда он истошно кричал в пьяном угаре, метался по кабаку, кидался на людей с костылем, но теперь с ним, одноногим, управлялись быстро — просто выбрасывали его из дверей в дорожную грязь. Но даже в грязи, беспомощно барахтаясь в грязи и пытаясь подняться, Гулява сквозь слезы стонал: «Пропал, пропал… Сволочи, всех бы попередушил!»

Через полгода такой жизни напрочь отчаявшийся Гулява посреди бела дня да городского гомона бросился с ножом на двух подростков, перепугал их, конечно, до смерти, а навару с их испуга не снял — видно, даже и не хотел грабить. На месте сего странного грабежа, а скорее — последнего в жизни веселья, как, должно быть, рассчитывал одноногий убийца, его и задержали. Холодный Сах сказал ему тогда: «Я тебя понимаю — тяжело. Не понимаю я другого: чего ты добиваешься? Если тебе надоело жить, избери иной способ умереть. Зачем детей-то пугать? Удовольствие тоже нашел, шутник. Будешь еще так шутить, я тебе вторую ногу вырву. Иди отсюда! Может, хоть теперь человеком станешь».— И раздавленный горем Гулява тяжко побрел прочь, опираясь на костыль.

Никто из людей Гощея не знал, конечно, зачем Гощею понадобился одноногий Гулява, лучшим приятелем которого был Мизгирь Толстяк. В свое время Мизгирь наточил на Гощея, наверно, около десятка ножей. Не однажды толстый Мизгирь, пыхтя от натуги, подкрадывался к Гощею и среди бела дня, и глубокой ночью, но ни разу не сумел нанести излюбленный удар в спину. Около десяти раз Гощей и Мизгирь Толстяк дрались насмерть, но всякий раз кровавое дело удивительно быстро заканчивалось общей пьянкой. Через некоторое время, смотря по обстоятельствам и количеству выпитого, Мизгирь обычно хватался за голову, клял себя за чудовищную ошибку и кидался точить новый нож… Так продолжалось до тех пор, пока Мизгирь Толстяк не пал в бою от руки Холодного Саха.

В ночь, когда ждал его Гощей, пьяный до чертиков Гулява сидел в грязном городском кабаке — он и не собирался никуда идти. Рыдать пьяными слезами Гулява давно уже прекратил, даже огни кабацких очагов уже не пробуждали в нем сладостных воспоминаний. Теперь он стал молчалив и угрюм, отпустил великую бороду и немного стал похож на зажиревшего одинокого странника, что очень сильно помогало ему в увечной жизни. И хотя никто не видал ни толстых, ни пьяных одиноких странников, Гуляве верили, что в молодости и он бродил по дорогам с печальными песнями да сказками для грустной души…

Покачиваясь на стуле, пьяный Гулява безумными глазами смотрел на ближайшего к нему человека и бормотал:

— Драконы… Откуда ты узнал про драконов, Сопатый? Нет, ты скажи! Скажи мне, где ты видел драконов?

Не выдержав ненавистного взгляда, человек потихоньку отошел в сторону. Гулява не обратил на него внимания, но как-то невольно перевел взгляд на другого человека и, погрозив ему пальцем, забормотал:

— Драконы, Сопатый… Я видел драконов, они напали на меня. Они сожрут когда-нибудь нас всех, они сожрут и тебя. Никуда ты от них не денешься, Сопатый, никуда… Они достанут тебя, но это будут уже не драконы. Они бросятся на тебя сворой озверелых псов, смердячих псов. Пойми, не бывает на свете драконов! Есть только вонючие псы! Псы! Псы!

Второй человек, к которому обратился Гулява, тоже отошел в сторону, а Гулява, словно проснувшись, вдруг захохотал, поддерживая руками всколыхнувшийся живот. Дикий, оглушительный хохот одноногого убийцы, напившегося до умопомрачения, загремел по кабаку, заметался меж стенами в поисках выхода и наконец вырвался на улицу, повергнув в ужас стаю бродячих псов, кружившую по кабацкой помойке: собаки рванули прочь без оглядки, боязливо поджимая куцые хвосты. Постепенно и люди, отягченные безумным соседом, разошлись из кабака, оставив Гуляву в одиночестве. Нет, Гулява ничего не заметил.

Уже под утро Гулява с трудом поднялся, доковылял до дверей и выбрался на воздух. Прислонившись спиной к стене, он поднял глаза на светлеющее звездное небо и долго смотрел на затейливый небесный узор; взгляд его был печален, ненависть ушла.

— Драконы,— прошептал Гулява, не отводя взгляда от небесных звезд,— проклятые эти драконы… Они видны даже здесь. И никуда ты от них не денешься, Сопатый, никуда. Как жаль, как жаль…

Если бы Гощей услышал это к нему обращение — Сопатый, то он убил бы Гуляву на месте. Но Гощей, по счастью для Гулявы, был теперь далеко, на большой проезжей дороге.

Утро застало конников Гощея в пути. Сотня направлялась к Лесистым оврагам, где Гощей издавна укрывался от дурного глаза да от предательской руки. Всадники скакали по дороге, не скрываясь и не опасаясь нападения, но и не задевая немногих поутру путников. Протрезвевший уже Гощей на скаку рассеянно оглядывал окрестности, уделяя более внимания каким-то грустным мыслям, но вдруг резко осадил коня, подняв на дороге тучу пыли. Сотня немедленно стала, и тотчас же к Гощею, шедшему первым, приблизились три прежних человека.

— Что это там?— спросил Гощей, вытянув руку с плетью в направлении отдаленного леса.— Мертвецы?

— Валяется кто-то,— подавив зевоту, подтвердил один из его людей.

— Сгоняй посмотри.

Хлестнув коня плетью, подчиненный Гощея погнал к лесу. Вскоре он вернулся и коротко доложил:

— Пьяные.

— Да?— Гощей удивился.— Найдут же место…

— По виду, так не бродяги: рубахи шелковые, сапоги с загнутым носом — одеты дельно.

— Хорошо. Вы трое — со мной, остальным скакать к оврагам. Поглядим, кто такие. Может, сгодятся и для дела.

Один из всадников отъехал к сотне, что-то сказал передовым, и сотня тронулась дальше.

— Вперед,— приказал Гощей, направляя коня к лесу.

Под кустами около леса валялись, именно валялись, а не лежали, два человека, спящих сладким сном. Оба были при могучих животах, сами не хилые, с широкими мясистыми лицами. Нет, чем-то неуловимым они все же отличались друг от друга… Одеты они были одинаково, в длинные рубахи с петухами из яркого атласа с легкой позолотой узора, в обычные штаны, без начеса, да сапоги с загнутым носом. Один был, кажется, чуть лохматее, чем другой, а живот у него было, как будто, меньше, чем у другого.

Когда верховые приблизились, один из пьяных, лежавший ухом к земле, пробудился, с трудом поднялся на шаткие ноженьки и, уперев руки в бока, грозно сказал Гощею:

— Но ты, пень самоходный, в рыло хочешь?

Гощей спешился, подошел к пьяному, рывком за шиворот развернул его в более удобное для битья положение и отвесил ему такую затрещину, что тот летел по воздуху шагов пять, а потом еще шагов пять бороздил спиной землю.

— Это чегой тут?— забормотал другой пьяный, приходя в себя и сосредотачивая плывущий взгляд на Гощее.— В рыло, что ли, захотел, кабан ядовитый? Ужо наладим.— 

— Годи, Илоха,— продолжал пьяница, безуспешно пытаясь встать на ноги — поднимая зад,— годи, брат, годи… ужо я на ноженьки… ща я ему дам дыни — переобую молодца из сапог да в лапоточки. Ща, тока размахнусь поширше…

— А может, тебе глотку перерезать?— мирно спросил Гощей.

— Чего?— Пьяный от неожиданности сел.— Как ты говоришь?

— Глотку, говорю, перерезать?

— Не,— пьяный схватил себя за горло обеими руками и замотал головой,— не надо. Пущай такая пока будет.

— Ярыга, брат,— простонал первый,— заломи ему в ухо от нашего роду. Пускай не лезет!

Один из людей Гощея что-то прошептал ему на ухо.

— Вот как?— сказал Гощей.— Мелкие жулики?

— Сам ты мелкий!— хором завопили пьяные.— Сволочь переодетая! Треска! Ворвань тухлая!

Такая вот дрянца с пыльцой — Ярыга Чужая Рубаха и Елоха Шпынь-голова. Ярыга промышлял по дорогам. Влезет, бывало, на придорожное дерево да давай плакать, слезами обливаться. Путник какой с базара идет, удивляется: сидит на дереве здоровенный мужик с животом да плачет, как дитя малое. Чего, говорит, сынок, плачешь?— Да вот, отвечает Ярыга, залезть-то залез, а слезти не могу; можа, подмогнешь?— Да как же, удивляется путник, я тебе подмогну, садовая ты голова? Да и на кой черт ты туда влез?— Известно, плачет Ярыга, котофей сбежал сюды, а оказалось — не сюды. Ты полезай сюды да на веревке меня и спустишь, а то я страсть как высоты боюсь.— Путник ни в какую, а Ярыга снова в горькие слезы с рыданиями на всю округу… Что ж, собирается путник на дерево лезть, человека из беды выручать, а Ярыга ему и говорит, сыми, мол, кормилец, одежку-то, а то гляди, какая у меня: поизодрался, покуда лез. Не только, конечно, рубахи, много еще чего под тем деревом оставляли, всего и не упомнишь.

Елоха же промышлял умственно — сочинения писал рукописные и на базаре продавал по весу, иногда мешками. Занятие это он находил единственным для себя достойным. Сам говорил так: «У меня, брат ты мой, это дело наследственное: батюшка мой тоже страсть как любил книги писать. Большого ума был человек и более двух возов написал. Сядет, бывало, книгу писать — правой рукой пишет, а левой уже ошибки поправляет…»

— Я про тебя, пугало огородное,— угрожающе сказал Гощею Елоха,— особенную черную книгу напишу и на базаре продам. А чего? Берут хорошо — товар штучный.

— Грамотный, значит?— с любопытством спросил Гощей.

— А то!— Елоха презрительно надул губы, подумал и добавил:

— Батюшка мой, большого ума человек, тоже грамотный был.

— Хорошо, коли не врешь.

— Отродясь не врал, разве уж за великой надобностью!— И Елоха с увлечением принялся рассказывать о своем батюшке, которого в округе лучше знали не как писателя, а как налетчика.

Гощей не перебивал его, но и не слушал, внимательно разглядывая новых приятелей. Огромные трудности стояли перед Гощеем, огромные… Смешно сказать, самый образованный среди его мазуриков твердо знал только то, как пишется буква А; всё же прочее из области разума лежало выше его понимания. Остальные были и того тупее. Среди них не было людей, любопытство которых простиралось бы за пределы жалкого их быта: толк они знали главным образом в рассыпчатых щербетах из-за третьего моря, ярких рубахах из шелка, которые подавались торговцами как «рубахи в петухах», да в расписных сапогах с загнутым носом, высшей точке их представлений о благосостоянии. Ничего более их не занимало, даже пили они с равным удовольствием все, что нальют в кабаке. Да, еще привлекали их перстни. Перстни ценились среди них весьма высоко: иные носили по восемь штук разом.

Людей, не разбиравшихся в шелках да щербетах, не говоря уж о расписных сапогах с загнутым носом да перстнях, мазурики презирали. Исключением был только один человек — брат Шибанко, как его звали, известный лихостью да кровью на бескрайних просторах от Каменного пояса и до самых Медных гор. Брат Шибанко написал даже книгу, о которой слышали все, но почти никто из мазуриков ее не читал за неграмотностью. Поскольку сам брат Шибанко после написания книги пропал без вести, Холодный Сах полтора года гонялся за книгой его, но выяснить сумел только ее название — «За дальним пределом». Поговаривали в кабаках да подворотнях, что в книге брата Шибанка написано о драконах, обитающих за дальним пределом, но проверить это Холодному Саху не удалось.

В Лесистые овраги Гощей с новыми приятелями Ярыгой и Елохой прибыл вскоре после своей сотни. Мудрено было пробраться в самое сердце Лесистых оврагов, в логово Гощея, не ведая нехоженых троп, вьющихся промеж частых деревьев, густых деручих кустарников, высокой травы да могучих буреломов, что поднимались на пути, словно зубастые чудища дремучего леса. Человек, дерзнувший наудачу бороться с буреломами да потайными тропками лесистых оврагов, обрекал себя на многодневное блуждание по лесу, бессмысленное и опасное. Лесистые овраги сбивали беспечного путника с легкой извилистой тропки, заводя все дальше в чащобу, дурманили голову, изводили плывущей тенью и яркими, бьющими сквозь высокие ветви лучами солнца. Бродячие шарлатаны рассказывали, что только в Лесистых оврагах можно верно сыскать гремучую сарынь-траву да хитрую ягоду виндерюху, цветущую в должном соку, однако же охотников до ценнейшей добычи совсем не было, да и дураков было маловато: в Лесистые овраги не ходил почти никто.

Гощея привел в Лесистые овраги один кровавый разбойник с большой дороги, с детства прозванный Чурила Другой,— большой, как утверждала молва, знаток сих вечных дебрей. В жизни Чурила Другой не боялся ничего, кроме нечистой силы, но уж нечистая сила повергала его в истинный душевный трепет. Иными ночами Чурила запирался в доме на семь засовов, ибо верное число, в особом чудодейственном порядке раскладывал подле себя горы оружия и терпеливо ждал пришествия всякой поганой нечисти, подрагивая от ужаса. В спокойные ночи Чурила не прибегал к оружию вещественному, а погружался с головой в изучение оружия умственного, ученых шарлатанских книг, открывавших заговор да дело супротив вражеских козней. В досужное время Чурила вышивал крестиком по платочкам да рубахам обережные узоры, сотнями плодил хитрые нашейные обереги, писал ученые книги о колдовстве и только изредка, когда позволяли обстановка да расклад нечистых сил, выходил поживиться на большую дорогу.

По всей земле Вышаты не было Чуриле равных по разумению повадок и особенностей нечистой силы, ее причуд и предпочтений, ее общего сволочного духа. За бутылкой вина Чурила частенько поучал Гощея, как заговорить зубы лешему, как сбить с толку коварного упыря, как проникнуть в избушку на курьих ножках, а также рассказывал, что следует говорить бабе Яге при встрече. «А сам-то ты бабу Ягу встречал?»— спрашивал Гощей. «Да что ты!— Чурила беспокойно отмахивался руками.— Пока нет, почему и живой еще».— «На кой же черт слово знать?»— «Да ведь когда встретишь ее, поздно будет слово верное учить. Заранее знать надо».

Обычно после пятой бутылки Чурила начинал чудить. Беспокойно оглядываясь по сторонам, он шептал под нос: «Ненадежное место. Верно говорю, ненадежное место». В подобные мгновения приближаться к Чуриле было чрезвычайно опасно, глупо, безрассудно; только круглый остолоп или слепец, не заметивший пляшущего в глазах Чурилы ужаса, мог подойти к нему и осведомиться, например, как пройти до большой базарной дороги. Человек жестокий и сильный, Чурила мог запросто убить любого незнакомца, то ли приняв его за оборотня, то ли просто в целях предупредительных. До убийства, впрочем, доходило редко: чаще Чурила вскакивал, хватал собеседника за руку и тащил в «надежное место», под семь поворотов дороги или засовов на двери. Однажды Чурила и привел Гощея в Лесистые овраги.

Свой жизненный путь Чурила Другой окончил в Крысиных темницах — за кровавый безжалостный разбой и беспричинные убийства. При жизни Чурилы Гощей любил его за непосредственность, за потрясающую осведомленность и даже за причуды, но вскоре после исчезновения Чурилы в пасти Крысиных темниц совсем позабыл о верном товарище.

Два дня вояки Гощея предавались в Лесистых оврагах отдыху и пьянству, а на третий случилась страшная бойня с проломленными головами, перерезанными глотками и вспоротыми животами. Началось все с того, что новоявленные мазурики Ярыга и Елоха в очередной раз напились до безумия, как всегда поступали при наличии вина и времени. Они сидели в тесной землянке вдвоем и потихоньку допивали второе ведро, когда к ним заглянул иной мазурик — дерзкий, как вполголоса сразу заметил Елоха. Далее Елоха заревел уже во всю мощь:

— Но ты, конь разнузданный, куда прешь? Не видишь, что ли? Люди отдыхают!

— Верно, Илоха,— добродушно поддержал Ярыга,— заломи ему в хрюк от нашего рода: пущай изведает, собака, где раки зимуют.

Дерзкий мазурик немедленно двумя ударами уложил приятелей на пол. Елоха сразу и надолго потерял сознание, а Ярыга принялся вопить во всю глотку: «Наших бьют!» На крик сбежались возбужденные мазурики, и началось крикливое пьяное разбирательство, окончившееся общей дракой с применением оружия. Разгневанный Гощей, прибывший на шум, один раскидал возбужденную пьяную толпу, в горячке убил двух человек, а потом началось новое разбирательство — совсем тихое, ибо говорил один человек, но более опасное, чем первое. По счастью для Ярыги и Елохи, установить виновников Гощею не удалось: дерзкий мазурик был убит в драке, а больше никто и не ведал, за чем спор стал и чего не поделили.

Утром Гощей собрал свое пьяное воинство на покаяние и долго воспитывал его, объясняя про боеспособность и прочие утомительные вещи, которых никто не понимал. Слушали его угрюмо, без любопытства. Напоследок Гощей поставил мазурикам в пример Ярыгу и Елоху — спокойных, уравновешенных людей, которые мирно напились в своей землянке, напились да без склок и мордобоев улеглись спать. Ярыга и Елоха, зардевшись от смущения и гордости, потупили взоры…

Через несколько дней Гощею доложили:

— Там это, на выходе из леса, при первом дозоре, штук двадцать кудлатых, говорят, что у них письмо для главного кочевого начальника.

— Письмо?— удивился Гощей.— Письмо от кудлатых?

— Так они говорят.— Мазурик пожал плечами.

Выбравшись из Лесистых оврагов, Гощей увидел на полянке небольшую толпу кудлатых, а шагах в двадцати перед ними на траве лежало письмо, придавленное камнем. Завидев Гощея, кудлатые разом завопили и задергались, указывая пальцами на письмо, но приблизиться к человеку не отважились. Гощей неторопливо поднял с земли грязный, захватанный сальными лапами плотный лист. Печать была, разумеется, сломана, но Гощей без труда разобрал, что запечатано письмо было большим камнем, ограненным под челночок,— перстнем Малюты. На плотном листе бумаги было выведено твердой рукой:

Странник по жизни, который знает, где засели драконы, поймет меня. Приходи.

— Вот как,— задумчиво проговорил Гощей, оглядывая притихших кудлатых,— Драконы, значит… Проник, престарелая гадина, проник.

Кудлатые завопили, указывая руками то на равнину, то на небо, а Гощей, замерев без движения, смотрел на них и о чем-то раздумывал. Во взгляде его горел столь же яркий огонь ненависти, как некогда и у Гулявы, тоже поминавшего драконов.

Следующим утром кочевая сотня тронулась в путь. Первый день в дороге прошел спокойно, но уже на другое утро мазурикам начали попадаться кудлатые, пока еще не слитые в единую гогочущую толпу, но уже озверевшие, возбужденные, каким-то странным чутьем ведомые ко ставшим под начало Малюты собратьям. Разрозненные эти кудлатые, сплотившись в небольшие, но дружные толпы, с оглядкой нападали на Гощея и его спутников, но Гощей, не задерживаясь, первым направлял коня на безумцев, и многие кудлатые, не успев даже взмахнуть дубиной, кончали жизнь под копытами летящих напролом лошадей, не удостоившись даже взгляда Гощея.

По мере приближения к главному обозу Малюты, с которым передвигался и сам полководец, положение стало заметно осложняться: кудлатых стало значительно больше, толпы их стали крепки строем, нападали кудлатые более рьяно, а держались увереннее. Вскоре Гощей и его спутники уже никак не могли продвигаться далее. Кудлатые стали на пути плотной стеной, швыряли во всадников камнями и палками и постепенно с воплями смыкали вокруг них свое кольцо, а некоторые уже и угрожающе взрыкивали, грозя перейти в сокрушительное наступление. Гощей, однако же, не растерялся. Вырвавшись на танцующем скакуне вперед, он закричал что было силы, выказывая неплохое знакомство с нынешней основой жизни кудлатых:

— Но вы, смердячие псы! Я родной брат вашего отца Малюты, а третий наш брат живет не на земле, а на небе! Мое слово веское! Ты!— Гощей показал рукой на ближайшего кудлатого.— Ты не будешь жить на небе!

Быстро вложив стрелу в лук, Гощей выстрелил по указанному кудлатому, и тот рухнул на землю со стрелой в груди.

— Кто еще не хочет жить на небе?— взревел Гощей.— Выходи по одному!

Кудлатые притихли. Может быть, подействовало на них имя Малюты, которое они знали и умели произнести. Может быть, пыл их поумерило кровавое доказательство лишения небесной жизни. Может быть, и это более вероятно, кудлатых напугало предложение выходить по одному, так как они менее, чем по десятеро, не ходили никуда, даже по самым естественным надобностям.

— Но вы, псы! Дайте мне провожатых! Я хочу видеть своего брата Малюту, чтобы обсудить с ним отдельные тонкости пути на небо! Наш третий брат ждет! А ждать он не любит!

Кудлатые мирно заворчали.

— Долго я ждать буду?!— прикрикнул Гощей.— Пошевеливайтесь, собаки смердячие!

Толпа, всколыхнувшись, исторгла из себя одного кудлатого.

— Мои братья,— злобно сказал Гощею избранный,— видят тебя впервые. Так откуда же ты знаешь про нашего будущего брата, который живет не на земле, а на небе?

— Оттуда!— Гощей показал пальцем на небо.— Малютин брат, что живет не на земле, а на небе,— это и мой родной брат. Раньше я жил с ним на небе, а теперь спустился повидаться с нашим третьим братом — Малютой. Ведите меня к нему!

Кудлатый посланец в недоумении оглянулся на толпу. Толпа промолчала.

— Ты сам жил на небе?— недоверчиво спросил кудлатый.

— Конечно!— Гощей уверенно наклонил голову.

— Тогда скажи нам,— кудлатый окатил Гощея ядовитым взглядом, рассчитывая, вероятно, подловить на слове,— правда ли все то, что рассказывал нам про жизнь на небе великий Малюта?

— Истинная правда!

Толпа застонала от радостного возбуждения.

— Ведите меня к брату, если хотите жить на небе!— крикнул Гощей, закрепляя успех.— Кто не подчинится мне, того на небо не пущу!

Толпа послушно расступилась, исторгнув уже около двадцати кудлатых добровольцев с дубинами наперевес. Поразительно, каким-то непонятным образом, будто высшим чутьем, кудлатые верно почуяли в Гощее друга. Многие попытки горожан добраться до Малюты подобным способом окончились полным провалом, смертью храбрецов, но Гощея кудлатые так и не тронули, даже проявили к нему уважение, почти равное уважению к Малюте.

За два дня пути до главного обоза Малюты Гощей проявил чудовищную выдержку: никого из сопровождавших его кудлатых он не убил и не покалечил, даже напротив — вполне миролюбиво обсуждал с ними отдельные тонкости жизни на небе, несколько раз он даже засмеялся.

Боевые дозоры на подступах к главному обозу, с которым шел небесный вождь, состояли из бдительных стражников — наиболее смышленых кудлатых, отобранных лично Малютой. Вопреки ожиданиям Гощея стражники не пропустили его к Малюте сразу и беспрепятственно: в попытках установить личность гостя кудлатые стражники задержали кочевую сотню на полдня. Каждый из стражников почел за долг подойти к Гощею, заглянуть ему в лицо, задать пару глупых вопросов и потрогать его руками. На последнее Гощей отвечал озверело, чуть только не разорвал наглецов на куски, на кровавые клочья. К счастью для себя и для кудлатых, Гощей все же проявил разум, поскольку очень хорошо понимал, что в случае кровопролитной свары со стражниками Малюты его сотня из этого гнезда не вырвется ни при каких обстоятельствах.

В конце концов личность Гощея была установлена стражниками — человек с глазами птицы, то есть с острым и пронзительным взглядом, и Малюте немедленно доложили о прибывшем. Некоторое время Малюта еще потратил на то, чтобы вырвать у своих подчиненных название птицы — стервятник, а далее дело пошло совсем скоро. Совсем уже вскоре трясущийся от злобы Гощей в сопровождении трех своих людей и нескольких кудлатых размашисто шагал к палатке Малюты. Шагов за двадцать до обиталища полководца Гощей вдруг остановился и удивленно проговорил, обращаясь в пустоту:

— Это что еще за чучело?

Начальник стражи, широко расставив ноги, стоял спиной ко входу в палатку полководца и задумчиво смотрел в синее небо. Он о чем-то мечтал; кажется, он уже перенесся мыслями на небо, беспечный и радостный. Может быть, за глубокой синевой небес открылась ему будущая прекрасная жизнь, новые встречи, новые радости и много-много чистейшей питьевой воды. Начальник стражи был счастлив. Из умиленной задумчивости его вывел хлесткий удар плетью по лицу и бешеный окрик:

— Прочь с дороги, пес!

Начальник стражи не сразу-то и понял, что происходит. Мгновенное это замешательство чуть не стоило ему жизни: широкий нож Гощея мелькнул перед его грудью, и если бы не звериная ловкость начальника стражи, то лежать бы ему с раной в груди около палатки любимого учителя. Отскочив в сторону, начальник стражи неуклюже замахнулся на Гощея дубиной, чем второй раз подверг свою жизнь смертельной опасности: один из людей Гощея быстро согнул лук, да Гощей успел прийти в себя, вскинул правую руку и презрительно бросил:

— Пусть живет!

Пока сопровождавшие Гощея стражники и их мечтательный начальник осмысливали происшедшее, Гощей, резко откинув полог, зашел в палатку. Люди его остались около входа.

Малюта сидел в задумчивости лицом ко входу, подперев голову рукой; как показалось Гощею, он не обратил на гостя ни малейшего внимания.

Все еще подрагивая от злости, Гощей присел за стол напротив Малюты. Тот окинул старого друга взглядом и сказал:

— Когда приходишь к людям, следует поздороваться, чтобы не выглядеть в их глазах невежей. Я понятно излагаю?

Гощей побелел от гнева, но даже пошевелиться не решился… Проклятое гнездо, где даже дышишь с опаской.

— Что?— Малюта глянул на Гощея тверже.— Не слышу?

— Здравствуй,— вполне мирно сказал Гощей.

— Привет и тебе, Гощей,— ласково ответил Малюта.

Вдруг позади Гощея появилось возмущенное лицо начальника стражи. Недвусмысленными знаками начальник показывал Малюте, что хорошо бы сейчас по-тихому перерезать Гощею глотку, а то и дубиной…

— Брат мой,— наставительно сказал Малюта начальнику стражи,— Гощей — наш друг. Он иногда бывает несдержан, но это еще не значит, что мы должны… Ты меня понял?

Начальник стражи ответил утвердительным знаком, изобразил на лице крайнее сожаление и скрылся.

Гощей подозрительно спросил:

— Он предлагал тебе убить меня?

Малюта только руками развел.

— Пес!— Гощей в гневе обернулся.— Смердячий пес!

— А ты постарел, Гощей,— задумчиво сказал Малюта.

Гощей мигом позабыл о недобитом начальнике стражи.

— Я? Я постарел?— Он издевательски захохотал.— Постарел?

Вытащив из-за пояса нож, Гощей положил его на раскрытые ладони, протянул руки к Малюте и вдруг резким движением переломил клинок пополам, после чего уронил обломки ножа на стол.

— Найди мне молодого, который сумеет сделать так и не порежется. Тогда я признаю себя стариком.

Малюта уважительно посмотрел на Гощея.

— Да, ты очень силен, Гощей. Такой нож сломать очень трудно.— Малюта потрогал пальцем обломки.— Это очень крепкая сталь. Такую же сталь выплавляли для своих мечей Старые люди.

— Старые люди?— Гощей презрительно усмехнулся.— Жалкие трусы, которые убежали от жизни так далеко, что их и теперь найти не могут. Видал я людей и покрепче.

— Это где же ты их видал? Уж не там ли, где ты жил раньше? Откуда ты пришел, Гощей?

— Я пришел издалека и очень давно.

— Издалека и очень давно?— Малюта улыбнулся.— Я слышал этот ответ сотни раз.

— Ты услышишь его тысячи раз, если станешь задавать глупые вопросы. Откуда я пришел? Не все ли тебе равно, откуда я пришел? Я пришел и утвердился здесь навечно. Я был здесь всегда, и я буду всегда. Гощей — это быстрый кочующий ветер, это пыльный смерч, гуляющий по равнинам. Вольному ветру не нужны презренные людишки — ему бы только чистое поле пошире, чтобы вихрем кружить по нему, да дубраву погуще, чтобы для забавы своей выдергивать с корнем деревья. Сам же ветер, погоняющий мельницы, нужен людям. Говори, зачем звал меня. Где пронюхал ты…

— Прекрасно! Прекрасно сказано!— Человек, появившийся в палатке с первыми словами Гощея, захлопал в ладоши.— В каком же месте ты, о великий рассказчик, научился произносить столь наполненные речи?

Гощей, слегка оторопев от неожиданной наглости, замешкался было, но Малюта не позволил ему и рта раскрыть, не то что руку поднять. Он вскочил и с раскрытыми объятиями пошел навстречу вошедшему.

— Брат мой Костомир!— Малюта обнял его.— Я рад тебя видеть! О молодость, молодость! А мы-то тут по-стариковски… сидим, вспоминаем молодые годы, печалимся. Ты застал у меня моего давнишнего друга, с которым мы еще в молодости вместе боролись за справедливость. Вот он! Посмотри на него, брат мой Костомир! Это большой подвижник добра и справедливости, величайший сеятель прекрасного! Мир еще не видел столь удивительного в своей доброте человека. Я тебе прямо скажу, это душевный человек! Брату своему последнюю рубаху отдаст — с себя снимет. Познакомьтесь же скорее! Познакомьтесь!

Стараясь изобразить на лице полнейшее равнодушие, Гощей с притворным любопытством рассматривал провисший от дождей полог палатки, но злоба так и клокотала у него в горле…

— О! Посмотри! Посмотри, как он скромен!— вскричал Малюта, указывая на Гощея.— Познакомьтесь же! Познакомьтесь!

Малюта послал Гощею прожигающий взгляд, вернувший Гощея к действительности.

— Да, мы по-стариковски,— слабо забормотал Гощей, притворяясь немощным,— сидим вот…— Он поднялся и раскрыл огромные объятия.— Я рад тебя видеть, брат мой Костомир. Друг моего друга — мой друг, как сказала нам наука о доброте и справедливости.

Гощей и Костомир обнялись.

— И я рад тебя видеть,— сказал Костомир.— Но ведь твое имя Гощей?

— Да, так меня зовут.

— Я слышал,— неуверенно сказал Костомир, бросив Малюте умоляющий взгляд,— я слышал, люди говорили, что ты грабитель с большой дороги и кровавый убийца. Но ведь такого не может быть, правда, брат мой?

— Оговор!— вскричал Малюта.— Это гнусный оговор! Брат мой Костомир! Кровавые убийцы всегда распускают о своих врагах, о подвижниках добра и справедливости, презренные слухи, всегда приписывают нам, честным людям, свои, именно свои, гнуснейшие пороки. И ведь как это удобно, брат мой! Припиши честному человеку свои мерзкие качества, и страшнее уже ничего не придумаешь! Не верь им, брат мой Костомир! Мир еще не видел человека честнее, добрее и справедливее, чем наш брат и друг Гощей. Знал бы ты, брат мой, сколько мы с добрейшим Гощеем мечтали в молодости о всеобщем счастии людей, как хотели мы пожертвовать собой во имя…— Малюта заплакал, размазывая слезы по щекам.— Не могу… Как тяжело вспоминать молодые мечты — несбывшиеся и оскверненные кровавыми убийцами.

— Брат мой!— Костомир смахнул слезы горькой обиды и бросился к Малюте.— Не плачь, брат мой Малюта! Я никогда не поверю оговорам кровавых убийц, как никогда не предам светлые цели добра и справедливости! Наши мечты еще сбудутся! Еще не все потеряно! Не падай духом, брат мой! Мы… О брат мой! Брат мой!

Малюта и Костомир зарыдали друг у друга в объятиях. Гощей смотрел на них с любопытством, но без насмешки; был он даже немного печален.

— Я проделал долгий путь,— сказал Гощей,— вовсе не за тем, чтобы обливаться здесь с вами горючими слезами. Дела мои…

Гощей продолжал говорить о своих делах, но вдруг заметил, что Костомир широко открытыми от удивления глазами смотрит на стол и, по-видимому, уже не воспринимает слов.

— Что это?— Костомир взял со стола обломки ножа.— Как это возможно? Каким же образом?..

Малюта смутился, а Гощей беззлобно усмехнулся.

— Это нож сломался,— безразлично сказал Малюта.

— Да, но это же сталь!— Костомир продолжал рассматривать обломки.— Какая же дикая, бешеная сила нужна, чтобы сломать такой нож!

— Чтобы сломать такой нож,— ласково пояснил Гощей,— нужна не сила, а ненависть. Ненависть дает человеку…

Малюта тяжело вздохнул, и Гощей замолчал.

— Это все начальник стражи,— с сожалением сказал Малюта.— Пытался, видишь ли, открыть окованный бочонок с водой, спешил, очень пить хотел…

— Силен!— восхищенно сказал Костомир.— Хотя, пожалуй, нарочно такой толстый нож и не сломаешь.

Гощей снова беззлобно усмехнулся, но промолчал.

Малюта прошелся по палатке, обдумывая дальнейший разговор. И вдруг заговорил Гощей.

— Когда-то у меня был родной брат,— сказал Гощей, глядя в глаза Костомиру.— Он был не так слаб, как ты, брат мой Костомир, но он был очень похож на тебя. Он тоже верил во всякие глупые россказни. Он думал, что настоящие драконы существуют, и пошел их искать. Он нашел их, и драконы искалечили его.

— Наш старый друг,— пояснил Малюта ошарашенному Костомиру,— несколько утомлен дорогой.

— Твой брат был похож на меня?— спросил пораженный Костомир.

— И куда же пропал твой брат, добрейший мой друг?— ласково спросил Малюта, но во взгляде его Гощей без труда прочел: «Лучше молчи, сволочь!»

— Лет десять назад он покинул нас — уехал в Чербузы. Я сам собрал его в дорогу, хотя и жаль мне было с ним расставаться.

Малюта усмехнулся, удовлетворенный ответом: в Чербузы уезжали лишь навсегда, на старой скрипучей телеге ногами вперед…

— Чербузы?— Костомир удивленно посмотрел на старых друзей.— Где же это? Это, наверно, очень далеко?

— Неблизко,— подтвердил Гощей,— на другом краю земного круга.

Малюта повздыхал, посетовал на боль братской разлуки и вдруг круто развернул разговор к делу:

— Брат мой Костомир, теперь выслушай меня внимательно, наберись выдержки и самообладания. Я посвящу тебя в очень неприятные вещи. Заклинаю тебя, во имя нашей общей мечты и великого грядущего счастия всех людей на земле держи себя в руках: нет такого действия, пусть даже самого ужасающего, холодящего кровь, от которого возможно бы было отказаться, если оно приближает тебя к величайшей цели, намеченной еще твоими предками и предшественниками в борьбе за справедливость. Может быть, подвиг бескорыстного служения людям и состоит в зазрении всех их ценностей для воскрешения оных в оживленном, обновленном, высшем облике, потому как наверх всегда поднимаются с самого низа.—

— Существуют в мире вещи отвлеченные и относительные: кто и когда сказал, что убить человека — это плохо? Да, в одних условиях, во благие дни мира, убийство человека — это преступление, наказуемое обществом людей, но в противоположных условиях, в дни суровой войны, убийство человека, убийство врага, почитается людьми как великая заслуга, подвиг. Мы давно уже ведем войну, брат мой Костомир, ведь кровавые убийцы никогда не хотели мира! От имени всех честных людей, бескорыстных поборников справедливости, мы жаждем возмездия! И пусть карающий меч падет на головы тех, кто подняли его на человека, занесли руку на самое святое, что только существует в нашей жизни!—

— Признаем же наконец, для успешной борьбы с кровавыми убийцами все честные люди должны объединиться в крепкий кулак, ведь до сих пор только убийцы были едины, а честные люди сидели по углам да проливали горькие слезы печали, орошающие их впалые щеки. Для объединения всех честных людей я и призвал к борьбе за нашу общую мечту этого великого подвижника добра и справедливости, добрейшего Гощея!—

Малюта перевел дух.—

— Будем же откровенны между собою, добрые братья мои! Когда вы идете пропалывать огород, вы берете с собой не ножницы для подстригания листвы, а ежовую рукавицу, чтобы сподручнее было драть сорняки с корнем! Вырвать сорняк с корнем и сжечь его на костре — только так вы добьетесь хорошего урожая, только так вы взрастите нежные плодовые деревья и прекрасные цветы, чарующие воображение, веселящие усталую душу. Но где же, о добрые братья мои, в какой грязной почве укрываются корни кровавых убийц? Я отвечаю вам! Их поганые корни находятся сейчас на Веселых островах! На Веселых островах попрятались мелкие змееныши, будущие беспощадные и кровавые убийцы! Они еще только растут, но это уже сложившиеся убийцы, насквозь промокшие от крови людей, наших хмурых братьев! Чтобы выдрать у гадины жало, которое обязательно отравит наше светлое будущее, мы должны передушить всех мелких змеенышей! Только так мы и сможем победить, ибо сорняки, лишенные корней, долго не живут. Я сказал правду, о добрые братья мои!

Гощей выслушал Малюту с любопытством, но как-то тоскливо. Хотя Гощею, вообще говоря, было все равно, кого и где душить, была бы прибыль, он о чем-то тяжело размышлял. Костомир же, напротив, весь дрожал от возбуждения, вздрагивал, отирал со лба пот: ему, в отличие от Гощея, было далеко не все равно, кого и где душить, да и удушение есть способ…

— Но, брат мой,— робко сказал Костомир,— ты предполагаешь уничтожать… детей? Это… право же, очень жестоко. Может быть, мы сумеем их перевоспитать?

И вдруг Гощей совершенно переменился — стал подобен Малюте, даже заговорил его голосом. Как показалось Малюте, он принял в душе какое-то важное решение.

— Брат ты мой,— задушевно сказал Гощей,— разве можно перевоспитать ядовитых змеенышей, которые для своего ублажения выходят охотиться на людей?

Костомир задохнулся от удивления, и Гощей, подбодренный взглядом Малюты, продолжил:

— Да-да, брат мой, эти кровавые убийцы, ядовитые змееныши, для увеселения своей души гоняют по равнине наших хмурых братьев, беспощадно убивают их и даже — как это чудовищно!— топчут их копытами лошадей.— Гощей тяжко вздохнул, припоминая, как на пути к Малюте направлял своего коня в гущу кудлатых.— Да, с горькими плачами наши хмурые братья гибнут под копытами, а ядовитые змееныши только хохочут и продолжают избивать наших хмурых братьев. Так скажи мне откровенно, добрый брат мой, разве можно перевоспитать этакую ядовитую змеюку?

— Чудовищно!— Костомир обхватил голову руками.— Как это чудовищно! Что они сделали с детьми! Это ужасно… ужасно…

— Да, брат мой,— вздохнул Гощей,— это ужасно. Если ты решил бороться за дело справедливости, тебе предстоят суровые испытания.

— Нам нужно на время огрубеть душой,— поддержал Гощея Малюта,— ведь мы приносим себя в жертву! Мы, первопроходцы, жертвуем чистотой своей души ради безоблачного счастия будущих поколений! Мужайся, брат Костомир! Мы с тобой выдержим и это!

Костомир собрался с духом.

— Я понимаю вас, братья мои!— стараясь быть твердым, сказал Костомир.— Я согласен с вами! Я буду решительным и смелым! Я решил! Иду с вами до конца! До победы!

— Я был уверен в тебе, брат мой Костомир,— напыщенно сказал Малюта, а Гощей задумчиво усмехнулся.

— До конца! До конца!— более уверенно подтвердил Костомир.— До самой победы, добрые братья мои!

— Что ж,— сказал Малюта,— в таком случае согласуем наши действия. Дело в том, добрейший брат Гощей, что наши воины, даже мои личные стражи, очень сильно боятся больших скоплений воды, а потому они никак не смогут переправиться на Веселые острова, где засели ядовитые змееныши. Я отвел эту почетную обязанность тебе, добрейший Гощей. Ты с отрядом переправишься на Веселые острова и передушишь змеенышей!

— А почему ты решил, что я пойду?— задумчиво спросил Гощей.— Разве ты понял меня? Мне показалось…

— Посмотри, посмотри же на этого великого человека, брат мой Костомир!— чувственно вскричал Малюта.— Он тоже колеблется! И доброе сердце его обливается кровью! О сердца, сердца, залитые кровью, долго ли вам еще терпеть?!— Малюта закрыл лицо руками.— Как тяжело и больно жить на нашей земле…

— Сперва расскажи мне о драконах,— тихо сказал Гощей,— а потом я тебе отвечу. Откуда ты узнал?

Малюта радостно засмеялся. Гощей и Костомир удивленно посмотрели на него.

— Ты все сказал, добрый мой друг,— сквозь смех выдавил Малюта, уже не стесняясь Костомира,— ты все сказал сам. А я отвечу тебе так: не желаешь — не ходи. Нет, ты пойдешь, теперь я знаю, ты пойдешь… Драконы ждать не будут.

Гощей угрюмо смотрел на Малюту.

Костомир, взволнованный до глубины души, робко обратился к Гощею:

— Какие же это драконы? Что ты имеешь в виду, брат мой?

— Да это сказка, намек,— махнул рукой Гощей.

— Не отвлекайтесь, братья мои,— по обыкновению ласково продолжил Малюта.— На Веселых островах очень много ядовитых змеенышей, и каждый из них уже уверенно держит в руках оружие. Они станут защищаться, беспощадно убивать твоих храбрых воинов, Гощей… Им‑то к убийству уже не привыкать. Думаю, тебе с одной сотней придется очень непросто. Я даже боюсь…

— Нет!— вскричал вдруг Костомир.— Добрейший наш Гощей! Твои воины не погибнут от рук кровавых убийц! Я дам тебе порошок, который изобрели люди с хитрыми глазами; ты победишь с меньшими затратами! Я изготовил уже достаточно… Сейчас я перенесу мешки из опытной палатки!— Костомир бросился вон.

— Какой еще порошок?— презрительно сказал Гощей, проводив Костомира взглядом.— Отрава, что ли?

— Нет, это не яд,— Малюта покачал головой,— этот порошок нужно поджигать. Сгорает он с такой ужасной силой, что все вокруг рушится. Наш брат Костомир придумал хитрую штуку: он начиняет порошком и кусками железа небольшую емкость, вставляет туда пропитанную особым раствором веревку, после поджигает веревку и швыряет снаряд в цель — железо с разрывом летит во все стороны… Кроме того,— Малюта улыбнулся,— он теперь хочет сделать новые, подпрыгивающие снаряды для швыряния: чтобы сначала снаряд на землю падал, а потом бы подпрыгивал и на воздухе разрывался — тогда железо лучше разлетается. Умен, ничего не скажешь.

— Это занятно.— Гощей оживился.— Он даст мне такие снаряды для швыряния?

— Он даст тебе порошок и покажет, как изготовить снаряды; справишься и сам.

— Понятно.— Гощей нахмурился.— Где ты откопал этого урода?

— Места надо знать,— усмехнулся Малюта.

— Зачем тебе это, змееныши и все такое прочее?

— А тебе?

— У меня свои дела.

— У меня тоже. Рассказать тебе об этом, как ты его называешь, уроде?

— Нет, это твои дела.

Они замолчали: говорить им, в сущности, было совершенно не о чем.

Жизненная история Костомира началась лет через двадцать после битвы у Соляных камней. Да, страшные настали тогда времена: многие люди каждый год погибали в бою, а равнина близ Соляных камней каждый год наново мертвела и мертвела — валялись по земле обглоданные хищниками кости кудлатых и краснели соляные камни, набухшие от крови. Костомир был тогда маленьким мальчиком лет четырех или пяти, несмышленышем, вступающим в жизнь. Он не видел битв, не слышал подробных рассказов об ужасающих событиях весны, прошедшей для него мирно, на отдаленных островах, прозванных Веселыми. Маленьких детей уберегали от опасностей каждой проклятой осени или весны, а после битв, когда дети возвращались к родным берегам, им просто говорили, что была война.

Однажды на исходе лета маленький Костомир убежал на рассвете в лес, по грибы да по ягоды. Он бродил по лесу с лукошком, радовался жизни и яркому солнышку, собирал грибы и тут же, под кустом, ел спелые ягодки, наслаждаясь пением птиц и тихим шелестом листвы,— маленький мальчик и огромный мир… Да вдруг пронеслись по лесу дикие вопли, исполненные смертной тоски. Вдалеке послышались отрывистые крики людей, заржали лошади, загремело оружие. Лес вокруг мальчика всколыхнулся от криков и топота ног. Отовсюду бежали на него толпы кудлатых, гонимые смятением и смертью. Отпихивая друг друга руками, с диким ужасом в глазах неслись кудлатые по лесу, не различая пути, а вдалеке меж деревьев мелькали на солнце обнаженные мечи и кольчуги, развевались в скачке по бездорожью черные плащи военных с золотыми кантами. Кудлатая толпа закружила мальчика, подхватила и понесла с собой в неизвестность, лишь бы подальше от свистящих стрел, мечей да лошадиных копыт…

Костомир не запомнил, каким путем обезумевшая толпа занесла его в глубокий овраг, заросший по склонам густыми кустами и высокими деревьями. Он метался по склонам вместе с кудлатыми, он кричал и плакал от страха, но за смертельным воем тысяч и тысяч кудлатых глоток никто из воинов не расслышал одинокого голоса ребенка. Люди, ослепленные ненавистью, заняв места по краям оврага, поражали кудлатых быстрыми стрелами, а кудлатые лишь в смятении бросались от дерева к дереву, напрасно пытаясь защититься от стрел руками…

Иные кудлатые от отчаяния и страха попытались было прорваться сквозь смертельное кольцо, зажавшее их в овраге. Первых храбрецов просто изрубили в куски, а напирающих следом безжалостно отбросили вниз. Костомир кричал, протягивал к воинам руки, но никто по-прежнему не замечал одинокого мальчика, затерянного в кудлатой толпе. Тысячи стрел, тучи стрел со свистом рассекали воздух, кудлатые вались замертво сотнями, а маленький мальчик был все еще жив… Он бросался за защитой к кудлатым, но и кудлатым было не до него. Он умирал уже тысячи раз, он еле держался на ногах от усталости и страха, а кудлатая толпа, гонимая ужасом смерти, все быстрее металась под стрелами, подминала его под себя, топтала ногами…

В овраге уже некуда было ступить, везде вповалку лежали мертвые, отовсюду неслись страшные стоны недобитых, как вдруг сверху ударили зажженные стрелы, и мгновенно запылал сухостой, бегущим пламенем занялись кусты и трава. Кудлатые взвыли и бросились прочь из оврага, увлекая с собой Костомира. Горящие стрелы отбросили их вниз, на бушующее, гудящее пламя…

Нестерпимый жар от огня, раздирающие душу крики и стоны кудлатых, визжащие стрелы и тошнотворный запах обожженного мяса — это последнее, что помнил Костомир о бойне на склонах оврага.

Очнулся мальчик уже дома: очевидно, воины все-таки заметили его и спасли от погибели в огне. Много дней он не мог говорить, не мог видеть людей, а случайные резкие восклицания бросали его в страшные кликушеские припадки.

Потом это прошло, он не пугался больше людей, но осенью и весной, когда задувал со свистом Крайний Стриб и шелестел молодой листвой Лучка Забавник, когда на равнине вскипала обычная резня, малейшее потрясение повергало его в прежний ужас: он бился в рыданиях, кричал от боли и страха, вспоминая проклятый овраг, смертоносный визг стрел, бушующее пламя и запах горелого мяса…

Лет пятнадцати отроду он ушел из страны Вышаты, ушел в неведомые дали равнин, куда ноги несли и призывало больное сердце; он ушел навсегда. Со слезами на глазах он бежал по равнине все вперед и вперед, лишь бы подальше от сего проклятого края, подальше от людей и кудлатых, в бешеной ненависти вцепившихся друг другу в глотки.

Много лет он странствовал по равнинам, познавая себя и людей, и наконец добрался до Страны людей с хитрыми глазами. А дальше лежало синее море…

Спокойные, мирные годы надежд и познаний пронеслись над стороной других людей, исцеляя душевную боль Костомира. Покой, вечный покой и созерцание тихой природы, ни боли, ни смерти высоко в горах — все осталось по другую сторону Великой стены, очертившей границу нового мира. Прошло много лет, прежде чем Костомир подумал о родных лесах и полях и о милых сердцу людях, живущих на стороне Вышаты. С тоской вспоминал он родные пределы, во сне говорил на родном языке, в мечтах бродил по знакомым лесам и горам, встречал знакомых людей, обнимал их и плакал от счастья у них на плече…

Тоска по родимым местам и погнала его обратно, домой, под стены старого города. По расчету он добрался до города Вышаты в начале лета, когда уже отзвенели мечи, когда Лучка Забавник уже отшумел молодой листвой и когда под сладкий лепет Спокойного Квита зашелестели городские сады да Шумные дубравы. Может быть, он нашел бы в земле Вышаты свое долгожданное счастье; может быть, он плакал бы от радости при встрече с цветущей природой, со старыми друзьями и даже с незнакомыми людьми, и может быть, жизнь бы его пошла от сей встречи с прошлым хорошо, да вот жаль, что первыми встречными оказались какие-то хищные мазурики, для упражнения тела и веселия души стреляющие по беззащитным кудлатым из луков. С радостным хохотом мазурики верхом гоняли по равнине кудлатых, метко подстреливая их на бегу, а строптивых топтали копытами лошадей. И вдруг снова в душе Костомира восстал из небытия страшный лесистый овраг, усыпанный мертвыми телами кудлатых, снова услышал Костомир смертоносный визг стрел, снова почувствовал нестерпимый жар и тошный запах горелого мяса… Земля под ним покачнулась, и Костомир провалился в глубокий обморок.

Очнулся он от прикосновения: кто-то ласково гладил его по голове и мягко нашептывал покойные слова. Открыв глаза, увидел он старика с добродушным лицом, присевшего рядом с ним, а поодаль — с десяток кудлатых, почтительно взирающих на старика.

— Подколодные гады, сынок, подколодные гады,— ласково сказал старик и улыбнулся с печалью…

— Беспокоит меня вот что,— сказал Малюта,— с одной сотней тебе не управиться на Веселых островах: змеенышей действительно очень много и они привычны к схватке. Что скажешь?

— Пять сотен превратят Веселые острова в мертвую пустыню.— Гощей мрачно усмехнулся.— Что скажешь?

— Но откуда же?..

— Только дураки да такие вот слюнтяи,— Гощей показал рукой на выход из палатки, подразумевая Костомира,— считают, что Гощею подчинена одна кочевая сотня. У меня много надежных людей… Если бы ты дал мне тридцать дней, я выставил бы и пятнадцать сотен, мне это не трудно.

— Пятнадцати сотен будет много,— улыбнулся Малюта, быстро подумав: «Кому ты врешь, пес равнинный?»— Пяти сотен воинов, мой дорогой друг, да еще с порошком, несомненно, будет достаточно.— Малюта потер руки.— Ты оказался дальновиднее, чем я о тебе думал.

— Ты глуп.

— Зато ты умен.

— Да, я умен. Ты хотел подловить меня на драконах, но на самом деле подловил тебя я. Ты работаешь на меня, а я работаю на тебя. Мы нужны друг другу.

— Согласен.

— Как он там говорил, урод наш? Светлые цели добра и справедливости? Приходится признать, он откровенно глуп. Нет, конечно, он умеет изготовить горючий порошок и снаряды для швыряния, зато не знает жизни. Никто не сказал ему в детстве, что нет на свете ни добра, ни зла, а есть только жестокий закон, который стоит лишь на силе, крови и костях. Кто первым установит закон и поддержит его своей силой, того люди и посчитают великим подвижником добра и справедливости.—

— Я великий подвижник добра и справедливости!— Гощей встал.— Я родился таким, сильным, и останусь им до самой смерти, когда бы она ни пришла!

Малюта посмотрел на него с некоторым удивлением, но сказать ничего не успел: появился Костомир.

— Нет, добрый брат мой!— вскричал с порога Костомир, сгибаясь под тяжестью двух больших мешков.— Молю тебя, не говори о смерти! Вот порошок! Ты победишь их, добрейший Гощей!

— Да знаешь ли ты, миленький брат мой,— с легкой насмешкой спросил Гощей,— что значит победить?

— Победить?— Костомир улыбнулся.— Но это ведь очень просто!

— Нет,— Гощей тяжко покачал головой,— это совсем не просто. Победить — значит пережить всех своих врагов. Запомни это хорошо.— И Гощей задумчиво повторил:

— Пережить всех своих врагов, всех…

Долго еще Малюта, Гощей и Костомир сидели за столом в палатке полководца, пили вино, закусывали и вдохновенно, самозабвенно обсуждали будущее нападение на Веселые острова, где спрятаны были от безумия кудлатых «ядовитые змееныши», как Малюта называл детей. Постепенно захватила их связующая сила возвышенной, окрыляющей радости, от которой начинают мелко подрагивать пальцы. Они радостно кричали, пили еще больше, размахивали руками, хлопали друг друга по плечу…

Как-то незаметно Костомир начал поправлять смертные думки, в жажде горячей крови превосходя учителя своего. Малюта перестал говорить ласково, позабыл обращение «добрый брат мой», с сожалением начал вспоминать битву у Соляных камней и плакать от злости. А Гощей по-прежнему то грубел на глазах, то вдруг заводил спесивые свои возвышенные речи… И все они уже составляли нераздельное целое, одинаково чувствующее, одинаково думающее, повязанное единой грядущей кровью. Над Веселыми островами, где укрылись многие и многие дети из города Вышаты, нависла смертельная опасность, ибо же Гощей слов на ветер не бросал никогда.

Зову живых