На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Охота на красного зверя Роман-притча о ненависти и о рождении мечты Глава первая

Дм. Добров • 28 января 2016 г.

Яркая северная звезда, озаряющая путь отважным мореходам и опечаленным странникам, погасла в светлеющем небе над побережьем; исполненное приятной ночной прохлады, зовущее в дорогу сияние северной звезды быстро сменили ленивые проблески грядущего дня: солнце взошло из-за моря на край небосвода.

Темная осенняя ночь отступила с равнины, открыв пути по проезжим дорогам, разогнав по укромным углам лихих бородатых людей на горячих конях, во тьме ночной промышлявших пролитой кровью, и потянулись по петлистому равнинному большаку, хлюпая в жидкой осенней грязи, вереницы повозок, телеги, одинокие всадники и пешеходы, спешащие всяк за своим делом,— иные правили к побережному городу, укрепленному высокой стеной, другие выезжали из города, направляясь в неведомые равнинные дали, простертые аж до самой Страны людей с хитрыми глазами, за которой лежало синее море.

Широкий, широкий простор расстилался перед путником или перед праздным зевакой, покидающим большой укрепленный город за делом или за спросом. Разные дела творились на этом просторе, злые и добрые, низкие и великие; многие счастливые и несчастные люди вихрем пронеслись по этим просторам, погоняя плетью коня, но лишь редкие из них навеки оставили после себя или добрую память, или проклятья, немногие проложили свой путь в поколениях и веках, пролетевших от основания города. Первым человеком, оставившим по себе след, был воин старого времени по имени Вышата, а по прозванью Зажигатель Лесов, ибо он пожег здесь густые леса, освободив место для нового счастливого города. Давным-давно Вышата Зажигатель Лесов пришел сюда следом за волшебным огнем Старых людей, оставляя позади себя выжженный лес да летящий по ветру горячий пепел, и от той поры поселились здесь люди.

С первыми лучами солнца взлетел над равниной и встревоженным морем пронзающий осенний ветер, рожденный в бурях на северной земле и названный в земле Вышаты по имени Крайний Стриб. Три всего ветра прилетали на побережье в разные времена года, три главных ветра, что владели волной, парусами и дождями над морем. Один прилетал весной, и звали его по имени Лучка Забавник, смешливый, спокойный и ласковый, приносящий с собой дыхание теплого края и звонкие крики перелетных птиц. Другой назывался Спокойный Квит и прилетал летом, в жару, принося на широких своих крыльях дожди и прохладу, избавление от летнего зноя. Свирепый же, холодный и неуемный в порывах северный ветер, разрывающий паруса в клочья и ломающий мачты, известный уже Крайний Стриб, налетал осенью, с него и начиналась осень. Хороша ли, плоха ли будет осень, люди обычно и отмечали по первым порывам Крайнего Стриба, знающего толк в непогоде и бурях: один лишь взгляд на бурное море, где ветер бурунами кружил по воде, от самого края земного круга разгонял по волнам своих белых барашков и у берега с брызгами разбивал их о высокие скалы, открывал человеку знающему не только погоду над равниной и морем, но и еще очень, очень многое…

Разгулявшись над степью, порывистый ветер зашумел в отдаленных лесах на равнине, отрясая листву, пригнул к земле молодые деревья, закружил по воздуху павшие листья и погнал их порывами к морю. Вместе с тучами пыли и трепещущих листьев он пронесся над грязной проезжей дорогой, обжигая путникам лица и засыпая глаза песком, снова и снова налетая на непокорных людей, а люди только придерживали полы плащей, рвущиеся на ветер, смеялись ветру в лицо и кричали: «Уходи, уходи к морю, Стриб!» Но нет, злой ветер из края зимних бурь еще не нагулялся над степью, еще не разметал он листву, не повалил гнилые деревья, не спел еще свои осенние песни, рожденные в бурях на северной земле. Еще целых три дня или пять, смотря по настроению и силе его, посвистит он в побережных скалах, полетает над равниной и берегом, разорвется в порывах на разные стороны, словно не решаясь избрать себе верный путь. Еще закружит он головы, запорошит равнинной пылью глаза, навеет в сердцах осеннюю злую тоску, а потом и утихомирится, уставший и даже счастливый, устоится, окрепнет и помчится над морем в назначенную ему дорогу, к затерянному среди волн далекому и прекрасному острову, называемому Родогощ.

Кто же знает, как выбирают свой путь стойкие ветра над морем? Кажется, ветер летает, где захочет, не покоряясь никому, но что же тогда за неведомая страшная сила гонит его над волнами в потерянную страну, не обозначенную на картах? О вопросы, вопросы — спасения от них нет.

Как гласили предания, первым к счастливому острову верно вышел удачливый Поток Мореход на корабле, прозванном им «Первая гроза», а с ним были сто четырнадцать его товарищей, собранных им на «Первую грозу» для поисков новой земли, но от той славной поры на острове не бывал никто. Плотно укрытый от постороннего глаза морскими туманами, счастливый остров посреди бурного осеннего моря так и остался недосягаемым для людей, несмотря на все их деяния. Да-да, многие надежды уставших в пути мореходов, желавших обрести на острове заветную свою мечту, разбились вместе с волнами о недоступный скалистый берег, многие паруса были разодраны ветром в клочья, многие подломлены мачты, и многие, многие безумные храбрецы, ушедшие на поиски острова, погибли среди волн в дальних плаваниях,— порывистый Крайний Стриб, один знающий путь на Родогощ, никого не пропустил к счастливому острову, никому не подал знак удачи.

Поговаривали, впрочем, что даже удачливый Поток Мореход добрался до острова не сам, а при помощи некоего одинокого странника, давшего ему приятный совет. Одинокий странник будто бы подарил Потоку свой плащ да присоветовал набросить плащ на плечи Крайнему Стрибу, чтобы воочию, по полету над морем Крайнего Стриба, а не по наитию разведать путь на Родогощ. Что ж, возможно, одинокий странник и правда помог Потоку добраться до острова: на лике науки о прошлом, называемой ныне история, много белых пятен. Но вот же загадка: сколько бы потом ни набрасывали люди плащи на плечи Крайнему Стрибу, ветер вечно швырял их в воду, только смеясь над беспечными поклонниками сказок да обжигая им лица.

Узкое песчаное побережье, прижатое к воде огромными скалами, протянулось в обе стороны от города Вышаты, теряясь в далеком просторе, где море сливалось уже с бесцветным осенним небом и где за чарующим утренним туманом не различимы были даже черные скалы. Между камней, разбросанных по песку, у самой кромки набегающих на берег волн, лицом к ветру стоял одинокий человек с непокрытой головой и в просторном плаще до пят; плащ закрывал привешенный к поясу длинный меч, а непоседливый Крайний Стриб, не признающий за людьми права на тайну, резкими порывами задирал полы плаща, открывая меч и даже пытаясь сорвать его с пояса, но здесь уж недоставало ему ни силы, ни злости. Придерживая полы плаща на рвущемся ветру, человек задумчиво смотрел в открытое море, а порывистый ветер все нападал и нападал на него, грубо трепал ему волосы, манил на морские просторы, налетая и отступая порывами, но вскоре оставил его в покое: ветер повидал на своем долгом веку всяких прибрежных мечтателей, легкомысленных и страстных, пришедших встречать вместе с ним восход, но никому из них не подал он счастливый знак, никому не открыл путь на Родогощ. Человек же в плаще, кажется, и не собирался испрашивать у ветра дорогу на Родогощ, ни даже дарить ему на забаву свой плащ, хотя и считалось в хороших приметах, что если отдаст кто свой плащ на забаву Крайнему Стрибу да не заметит, как ветер отбросит плащ на волну, тот когда-нибудь вместе с порывистым ветром, надувающим паруса его корабля, отыщет в туманном безвестии моря потерянный остров. Нет, человек в плаще не искал легких путей на счастливые острова — он просто смотрел в бурное море, и во взгляде его была одна только усталость, усталость бессонной ночи. Последний раз глубоко вдохнув свежего морского воздуха, человек в плаще быстро пошел от моря прочь, к городу.

 По извилистой, едва намеченной редкими стопами тропинке, ведущей вверх по каменистому склону, человек в плаще шагал грузно, чуть припадая на левую ногу. И в утомленном лице этого человека, хранящем резкие, отчетливые черты, рассеченном глубокими морщинами, и в походке его, размеренной, четкой и властной, сторонний наблюдатель сразу угадал бы великую грозную силу, что и поныне, несмотря на проглядывающие сквозь морщины на лице прожитые годы, пригибает к земле врагов, ломает их спины в подобострастном низком поклоне, а друзьям, попади они в переплет сурового боя, протягивает крепкую руку надежды,— так всегда было в прошлом, и так будет в неведомом этому человеку грядущем, вплоть до самой его смерти.

Из распахнутых городских ворот навстречу человеку в плаще вышел другой человек, без плаща и без шапки, но при оружии: кроме меча к поясу его был привешен широкий нож. Вышедший из ворот одет был в темные неброские вещи, прочную рубаху с широким рукавом и штаны, все черного цвета, обут был в обычные черные же сапоги. Весь его облик далек был от расписного бахвальства в поющих красных петухах, однако к рукояти его меча привязаны были ослепительные золотые темляки, а за пояс заткнута столь же яркая витая плеть,— знаки воинского различия под цвета знамени Вышаты, золотой на черном.

— Здесь был Большой,— споря с ветром, крикнул человеку в плаще вышедший из ворот,— он вернулся с равнины.

— Да?— Человек в плаще напрягся.— Всю ночь я ждал от него вестей. Что он сказал?

— Все к худшему,— вышедший из ворот злобно сощурил глаза,— Малюта — как и в прошлый раз.

— Значит, это правда?— Человек в плаще угрюмо усмехнулся.

— Правда.

— Что ж…— Человек в плаще немного подумал.— Где теперь Большой?

— Он ждет тебя в проклятом Беляницей неправильном доме Ольмы.

— В доме Ольмы.— Человек в плаще вздохнул.— Ладно, пойду.

Кивнув собеседнику, человек в плаще направился в город.

— Тьма!— окликнул его вышедший из ворот.

Человек в плаще остановился и повернулся лицом к вышедшему из ворот.

— Что делать будем?— спросил вышедший из ворот.

— Пока не знаю. Отправь на всякий случай конную сотню в дозор к Соляным камням, а в остальном — как обычно. Если же сам что надумаешь, мы будем в доме Ольмы. Годится?

— Понял.

На прощанье они легко кивнули друг другу, и Пересвет по прозванию Тьма по-прежнему неторопливо направился в город; шел он в неправильный дом Ольмы, проклятый Беляницей. Неправильность этого дома и одновременно проклятие его заключались в том, что это был не один привычный дом, в каких до сих пор жили люди, а как бы два дома вместе, поставленные один на другой. Нет, разумеется, никто и не собирался громоздить верхний дом на слияние в остром угле двух плоскостей, составляющих крышу нижнего дома, и привязывать его веревками к небу — просто крыша нижнего дома была сделана плоской и представляла собой пол верхнего дома, а сообщались дома внутренней винтовой лестницей.

Ольма, известный городской ученый, достигший уже возраста житейской мудрости, в горячке построил новый дом без согласования с Ученым советом, самовольно, руководствуясь не заключением товарищей по работе, а едино лишь спорными с точки зрения науки положениями своей ученой статьи под названием «О равновесии тяжелых предметов», что и вызвало негодование председателя Ученого совета Беляницы, соратника Ольмы. Проклятие Беляницы обрушилось на дом в ходе очередного заседания Ученого совета, прилюдно. В порыве чувств Беляница, оскорбленный пренебрежением Ольмы к Ученому совету, позволил себе чуть более крепкие выражения, чем допускали приличия: «оплот невежества», «утлая домовина», «исчадие мракобесия», но завершил его выступление строгий научный прогноз: «Халабуда рухнет ровно через три дня!»

Невоздержанные слова Беляницы на могучих крыльях слухов быстро разлетелись по городу, и хотя через некоторое время Беляница после уединенной беседы с Ольмой, поостыв от горячки, по неизвестным причинам, сокрытым от общественности и науки, снял проклятие, название «проклятый Беляницей» прочно утвердилось за новым домом, даже сам Беляница не смог ничего поделать. Так и получилось, что с прошедшей весны новый неправильный дом стоял призрачно пуст: ни жить в нем, ни даже заходить в него без крайней надобности Ольма в знак примирения с Беляницей не хотел, а потому там изредка устраивали закрытые военные советы, на один из которых и шел теперь Пересвет. На совещании предполагалось обсудить последние действия Малюты по прозванью Лиха Беда, промышлявшего в жизни то разбоем, то борьбой за счастье человечества — по обстоятельствам. Борьба приносила доход, ничуть не меньший, чем разбой, ибо же лиходей обретал власть над людьми и событиями, которая во все времена ценилась выше золота; кроме того, бороться за счастье человечества было гораздо безопаснее, чем с разбойным посвистом налетать на путников из кустов. Однажды в молодости, в порыве благородной обиды вступившись за оскорбленное в своем лице человечество, Малюта настолько увлекся, что даже сам поверил в добрые свои побуждения, но поверил не совсем, а слегка, вполовину, шутя и играя. Впрочем, когда имеешь дело с Малютой, никогда не рассудишь верно, где он правдив, а где лжив: о притворстве его можно слагать сказания в высоких стихах. Старый лекарь Онфим, исследуя поступки Малюты на предмет болезни, говорил, что престарелый мерзавец возомнил себя спасителем человечества от неминуемой гибели, посланцем судьбы, но возможно также, что он просто мстил людям за свою поруганную жизнь, за несчастное одинокое детство, за несбывшиеся мечты…

Но вот и новый вопрос: что за глупцы следовали за Малютой в его нескончаемой борьбе и разбое? Чтобы бороться с людьми за счастье человечества, нужно завести много поклонников и друзей, но ведь не бывает же на свете столько дураков? Что ж, верно, не бывает на свете столько дураков, и не было их на земле Вышаты в достаточном для всеобщей борьбы количестве. Даже ночные мазурики относились к Малюте с подозрением, а один из их предводителей, брат Шибанко, мрачный убийца с большой дороги, почитал Малюту крупным стервецом, хотя сам он был нисколько не лучше. Так где же верные воители, подлые и отважные души? Где великие числом полки, что по зову простой медной трубы поднимаются на подвиг? Поискать бы их, неужели не сыщутся некие?

Если промчаться по краю Вышаты стремительным всадником, погоняющим плетью коня, а то и пройтись одиноким странником,— если, задержавшись в пути хоть на час, полной грудью вдохнуть свежий воздух в степях, разбежаться да повалиться с разгону в густой полевой ковыль, заполонивший степь насколько достанет взора, надышаться запахом трав, проследить за перелетами птиц, обратив взор свой к высокому чистому небу, а после уйти по полю на берег реки и задумчиво посмотреть на спокойную воду, на густые леса, шумящие на том берегу,— что ни отыщется в мире природы, всякое диво найдется, найдется, чему ужаснуться, порадоваться и посмеяться, если открыта душа для нового и необычного, а иначе, как ни смотри, ничего не увидишь.

В лесах по земле Вышаты жили в берлогах да прочих первобытных убежищах дикие создания, внешне походящие на людей, как походят друг на друга капельки утренней росы на траве. Они знали человеческий язык, умели выражать словами свои желания, выражали бы и мысли, но мысли в их пустых головах не водились. С виду отличались они от людей лишь тем, что одевались в драные звериные шкуры, были грязны и запущены и обросли диким кудлатым волосом, от которого получили свое имя — кудлатые.

В одной старинной записи времени Вышаты о кудлатых сказано следующее: «Они боятся высоты, ибо с высоты можно упасть. Они боятся большой воды, реки или моря, ибо в воде можно утонуть. Они боятся чащобы леса, ибо в чащобе можно заблудиться. Еще они боятся темноты, ибо в темноте можно пропасть. Больше всего на свете любят они пить воду — иногда, опиваясь насмерть, пузырятся и на глазах лопаются». Странное это первобытное племя, чудом ли уцелевшее от начала мира до наших дней, чудом ли возникшее уже во времена просвещенные, гонимое по жизни Крайним Стрибом осенью и Лучкой Забавником весной, дважды в год сворой озверелых псов набрасывалось на город Вышаты, лелея вечную свою цель — истребить, смять, подавить людей и все, что создано руками человека. Никто не знал, какие желания или, может быть, мысли гнали кудлатых на смертный бой с людьми: даже в спокойные свои времена, летом и зимой, кудлатые никогда не разговаривали с людьми, не отвечали даже на удар, а только хмуро глядели исподлобья да отходили в сторонку. Летом и зимой их можно было даже убивать безнаказанно, они не обращали внимания, но вот осенью и весной, с первыми порывами своего ветра, они вдруг оживали, приходили в буйное помешательство, и тогда уж от них пощады не жди, тогда они могли и поговорить с человеком, например о том, как сладка на вкус человечья кровь. Несколько раз со времен Вышаты люди пытались под корень истребить кудлатых, чтобы избавить себя от вечного боя, но кудлатые не поддавались истреблению, снова и снова, истинным чудом, восставая из пепла сожженных лесов, из разрушенных лежбищ с берлогами да потоков крови.

В первый раз кудлатые подчинились Малюте много лет назад, после его бегства из города, и тогда пролилось немало крови в битве у Соляных камней, длившейся три дня, пока кудлатые неожиданно не вышли из-под власти Малюты. Да, страшны безразличные и безликие силы природы, когда человек берет руководство над ними, когда ураган, сметающий на пути все живое, вдруг подчиняется воле убийцы…

Пересвет уже приближался к неправильному дому Ольмы, но мысли его были далеко от города — в глубине равнин, в полевом стане Малюты. Садовые деревья грустно шелестели опадающей листвой, напоминая Тьме о предстоящей войне с кудлатыми, снова ставшими под собачье начало. Люто бесновался на воле Крайний Стриб, выдувая из пустых голов кудлатых, блуждающих по равнине, последние скудные мысли. Природа жила, жил и старый город, заложенный на берегу моря прославленным Вышатой Зажигателем Лесов.

— Чему улыбаешься ты, несчастный?

Остановившись, Пересвет повернулся на скрипучий старческий голос. Перед домом, прислонившись к стене, сидела на корточках сморщенная лицом старуха-колдунья в разодранной одежде; вокруг нее были обильно разбросаны хлебные крошки — приманка для беспечных птиц, уготованных ей на завтрак.

Молча оглядев колдунью, Пересвет собрался было двинуться дальше, но она проскрипела:

— Не спеши, о великий! Мне открыта сама судьба.

— Судьба?

— Я предскажу тебе твое будущее.

— Будущее мое мне известно. Я не нуждаюсь в предсказаниях. Или, может быть, ты не знаешь, кто я такой?

Колдунья, открыв беззубый рот, захохотала.

— Кто же не знает тебя, о великий? Я знаю тебя, я очень хорошо знаю тебя даже в лицо. Ты мог бы избавить от меня улицы вашего города, потому что я страшна: я принесла вам великую весть о смерти! Но ты не станешь пачкать о мои лохмотья ни своих рук, ни своего доблестного меча, о великий! Ты слишком брезглив для этого! И посмотри! Рядом с тобой нет никого, кто мог бы остановить меня! Я расскажу тебе о смерти, о великий… Слушай! Слушай же меня!

— Ты издеваешься надо мной, колдунья,— сказал Пересвет, подходя к старухе,—  зачем? Разве я задел тебя?

Старуха снова захохотала, открыв рот.

— Издеваюсь! Ты мог бы сообразить это и раньше, о великий!

Пересвет наклонился и негромко проговорил ей на ухо:

— Сейчас я иду в проклятый Беляницей дом старого Ольмы. Ты знаешь это место?

Колдунья насторожилась.

— Отвечай!

— Да,— неуверенно ответила колдунья,— я знаю это место.

— Это совсем недалеко. Совсем скоро там будет Холодный Сах со своими людьми. Ты знаешь его? Я вижу, знаешь. Неужели ты думаешь, что его люди побрезгуют пару раз хорошенько тряхнуть тебя за шиворот, чтобы привести в чувство?

Колдунья вдруг затряслась, заплакала и повалилась на землю.

— Прости меня, о великий!— стонала она сквозь слезы, извиваясь в пыли,— прости меня! Я слишком стара, чтобы помнить все время о людях Холодного Саха. Прости меня!

— Значит, обычно ты не оскорбляешь людей только потому, что тебе не дают покоя люди Холодного Саха? Я правильно тебя понял, женщина?

— О нет! Я сказала неправильно! Прости меня, о великий!

— Встань. Негоже старой женщине собирать на одежду дорожную пыль.

Колдунья снова присела на корточки к стене — как ни в чем ни бывало.

— Но ведь прощенному, о великий, следует сделать хотя бы маленький подарок. Или я не прощена?

— Ты хитра, колдунья,— усмехнулся Пересвет.— Что ж, я делаю тебе совсем небольшой подарок — я дарю тебе остаток твоей жизни: можешь распорядиться им, как тебе будет угодно.

Колдунья, содрогаясь всем телом, захохотала.

— И ты хитер, о великий,— прошептала она, глядя в спину уходящему Тьме, сотрясаясь от гнева,— ты очень хитер и мудр, о великий! Скоро, очень скоро посмеюсь над тобой и я. Я буду весело хохотать, о великий! Я увижу, как падешь ты, о великий, и как падут стены этого презренного города. Я уже вижу…— Глаза ее закатились, на губах выступила пена, колдунья снова упала в пыль на дороге, но продолжала в ненависти шептать:

— Идут, идут великие воители с равнин, рушится ненавистный город… Крики и детский плач долго будут слышны над стенами этого города, долго будет литься потоком густая и липкая человеческая кровь! И никогда, больше никогда не поселятся здесь люди! Ты слышишь меня, о великий? Я говорю — никогда! Умрешь и ты, о великий. Под мечами бесстрашных воинов с равнин погибнет все живое, но может быть… я говорю, может быть, тебе, о великий, повезет: ты умрешь счастливым. Я знаю, я уже вижу…— Не договорив, колдунья потеряла сознание.

Перед дверью неправильного дома Ольмы, проклятого Беляницей, Пересвет задержался. Взгляд его непроизвольно, как и всегда, скользнул по небольшой дощечке укрепленной справа от дверей, на которой было написано: «О путник, жизнь слишком быстролетна! Остановись и задумайся о ней!»

По крутой винтовой лестнице Пересвет поднялся в верхний дом и вошел в большую комнату со многими окнами: Ольма любил светлые помещения.

Большой был в комнате один. Он сидел за столом перед кувшином вина и смотрел в открытое окно. Большой не был еще стар, но внимательный наблюдатель отметил бы в его лице, в каждой черточке и морщинке, странную усталость, отупляющую и огрубляющую, свойственную людям, пережившим длинную вереницу поистине тяжких дней. Однако же, несмотря на усталость, глаза Большого были чисты словно холодное горное озеро, и в них, с некоторой, правда, печалью, светилась настоящая жизнь.

— Грустишь?— спросил Тьма вместо приветствия.

— Да,— ответил Большой, не отводя глаз от окна.

— Случилось что-нибудь?— спросил Тьма, садясь за стол напротив Большого.

— Вернулась моя сотня, которую я послал на равнину. Пять человек остались там навсегда.

— А зачем же посылал?

— Не спрашивай. Собственная глупость не дает мне покоя уже несколько часов.

— Значит, они не смогли убить Малюту?

— Да, это невозможно. Кудлатых очень много, и с каждым часом они прибывают. Они тянутся к Малюте со всей бескрайней равнины, идут даже из самых отдаленных уголков. Они разбиты на десятки, сотни и тысячи. У Малюты сегодня уже девять десятитысячных полков — завтра будет больше. Существует и некий отборный сторожевой полк, личная стража. Не знаю, кто они такие… Если бродяги с большой дороги, то откуда столько бродяг? Начальник этого отборного полка все время состоит при Малюте, добраться до него тоже невозможно. А оружия у них достаточно, как мне сообщили, даже на сто полков. Не понимаю, где они взяли оружие? Не кудлатые же куют мечи?— Большой махнул рукой.— Малюта находится сейчас на равнине, приблизительно в тридцати днях пешего пути от города, полки рядом. Чем они питаются, неизвестно. Хотя кудлатым-то много и не нужно — была бы вода. Остальные же кудлатые, помимо девяти полков, разбросаны по равнине — подтягиваются они, сам знаешь, очень медленно. Да Малюта и не спешит, незачем ему и таиться: он уверен в победе.

— Ты знаешь,— Тьма глотнул вина прямо из кувшина,— мне иногда кажется, что подколодная эта гадина будет жить вечно. Сколько лет прошло? Сколько ему лет от роду? Он ведь намного старше нас с тобой. Так не пора ли ему умереть просто от старости?

— Нет, еще не пора,— Большой с усмешкой покачал головой,— он собирается жить вечно.

— Шутишь?

— Нет, не шучу. Послушай, что он говорит кудлатым.— Большой достал из кармана сложенный листок бумаги, хотел было развернуть его, но вдруг резко бросил его на стол.— Я уже выучил эту чушь наизусть.

После краткой передышки Большой начал пересказывать речь Малюты даже с выражением:

— «О хмурые дети мои, жизнь полна опасностей. Вы, гонимые ветром с равнин, умираете дважды в год под заржавленными мечами трусливых отщепенцев с побережья, этих шакалов пустынь, живущих на отвоеванных землях, выжженных огнем презренного Вышаты Зажигателя Лесов, огнем, в котором сгорели заживо ваши бесстрашные предки. Великий мой брат, что живет не на земле, а на небе,— Большой злобно усмехнулся,— сказал мне однажды: "О могучий Малюта, доброе сердце мое разрывается от любви к великим воинам с равнин, в душах которых нет ни жалости, ни злобы. Почему бы тебе, о брат мой великий Малюта Лихая Беда, перед тем, как я заберу тебя жить к себе на небо и дарую тебе вечную в беге коротких лет жизнь, не возглавить поход против преданных мною проклятию жалких последышей презренного Вышаты Зажигателя Лесов? Я даю тебе власть над всем живым и мертвым, что существует под небом на просторах от Каменного пояса и до самых Медных гор. Возглавь великих воинов с равнин, и то, что не дадут тебе миром, возьми силой! Тогда, может быть, после вашей славной победы я возьму жить к себе на небо не только тебя одного, о прославленный брат мой, но и многим великим воинам, заслужившим в походе мое и твое одобрение, подарю сладость вечности". А вечная жизнь на небе, о хмурые дети мои, отличается…»—

— Дальше он описывает кудлатым все прелести жизни на небе, где находится средоточие питьевой небесной воды, не имеющее ни конца, ни края. Это одна из его речей, а речи он читает кудлатым трижды в день.

— И они верят ему?

— Они верят всему, что им говорят, да не всякого они станут слушать. Это известно уже несколько сотен лет, как ты знаешь. Кудлатые полны ненависти, а Малюта хочет власти — и готов использовать их ненависть на своем пути к власти. Все очень просто, но имеются и осложнения.

Большой наклонился, поднял с пола небольшой туго набитый кожаный мешочек и бросил его на стол.

— Посмотри,— сказал Большой,— этот черный порошок Семовит Путешественник принес из Страны людей с хитрыми глазами. Если его много, порошок этот горит со столь страшной силой, что все вокруг рушится. Дом, в котором мы находимся, при помощи этого порошка можно разнести на мелкие кусочки — пламя, гром, мгновение, и развалины. Людей убивает на месте — тоже рвет на куски, если добавить в заряд мелкие куски железа, которые разлетаются со страшной силой, быстрее стрелы. И даже боевая сталь не может устоять перед пламенем этого порошка.

Тьма развязал на мешочке тесемки и высыпал на стол горстку порошка.

— Какие маленькие черные крупинки,— удивленно сказал Тьма, взяв на ладонь щепоть порошка.— Неужели? Такая страшная сила?..

— Можно попробовать.

— Не стоит. Пусть больше останется для Ольмы, для опыта.

— Да-да, я подумал о том же, но на рассвете не смог найти Ольму. Не понимаю, где в его возрасте можно шататься по ночам?

— Он теперь пишет работу «Об обращении некоторых небесных светил». Наверно, наблюдал за ночным небом. Сейчас он, скорее всего, уже в школе.

Большой улыбнулся.

Тьма подошел к окну. На улице перед домом мальчишка лет десяти стрелял из лука по нарисованному на стене кругу.

— Мальчик,­— негромко позвал Тьма.

Мальчишка поднял голову.

— Ты знаешь меня?— спросил Тьма.

— Я знаю тебя, о великий,— почтительно ответил мальчишка.

— Ты знаешь, где находится школа старого Ольмы?

— Я знаю, о великий.

— Сейчас ты побежишь в школу старого Ольмы и передашь ему мой приказ — бросить все и немедленно прибыть ко мне, в этот дом. Ты понял? Скажи ему — чрезвычайно срочно.

— О великий! Я сделаю все, как ты сказал!

— Иди, иди…

Мальчишка бросился бежать.

— До твоего прихода я думал о Стране людей с хитрыми глазами,— сказал Большой.— Семовит Путешественник рассказывал мне… Кстати, он виделся с Малютой и ушел от него живым; гадюка даже заботливо переписала ему на бумажку свою речь, передашь, мол, туда… Наглец, слов нет. Стало быть, Семовит сказал мне, что своих правителей люди с хитрыми глазами называют сынами неба. Не любопытное ли совпадение? Вдруг у нас, вдали от подлинных сыновей неба, появляется свой выскочка, который, оказывается, уже не сын неба, а родимый брат. Я совершенно уверен, что Малюта не додумался бы до этого самостоятельно: всю жизнь он смотрел в землю, а не в небо; небо для него — это лишь источник снегов и дождей. Опасаюсь я, что к нему дошел некто осведомленный из Страны людей с хитрыми глазами… Ты понимаешь?

— Думаешь, у него есть порошок?

— Боюсь, что есть. Он уверен в победе.

И собеседники замолчали надолго; каждый предавался собственным мыслям. Со времени великой битвы с кудлатыми у Соляных камней прошло немало лет, и немало храбрецов почило в спокойствии и мире, но Тьма и Большой даже в самые спокойные годы, когда ни Крайний Стриб осенью, ни Лучка Забавник весной не задувал безумные головы кудлатых равнинным песком и пылом ненависти, продолжали думать о защите города от второго нашествия. В первый раз необъятные даже для взгляда толпы кудлатых неожиданно вышли из-под власти Малюты, и это спасло город, но пока Малюта был жив, не было покоя живущим в городе. Давно уже все возможные укрепления были построены, но опасности это не уменьшило: по безумному своему обыкновению, кудлатые шли напролом, брали укрепления лишь великим числом своим, и каждый год не хватало им для окончательной победы только разумного предводителя их толпы, колышущейся словно море, гонимое Стрибом.

Добавить о кудлатых особенно нечего, поскольку в городе о них не принято было говорить, не принято думать, изучать их, заниматься их норовом и повадками — осенью и весной кудлатых нужно было убивать, вот и все. Можно лишь привести упомянутый уже древний список, повествующий о них, который неизвестный летописец назвал «Путевая запись прославленного боем и громом Вышаты Зажигателя Лесов о том, как шел он вослед огню Старых людей по выжженной земле до третьей от моря реки и жег проклятые кудлатые толпы сим великим пламенем, пепелящим лишь леса и души». Это сочинение сильно пострадало при пожаре, охватившем город во дни битвы у Соляных камней, так что для потомков сохранилось лишь несколько бессвязных отрывков, где речь идет о кудлатых. Ниже эти отрывки приведены все и полностью.

Если идти все навстречу и навстречу Крайнему Стрибу, трижды перевалить через высокие горы, где на вершинах круглый год не тает снег, пересечь несколько полноводных рек, в первой из которых течет мутная вода, пройти сквозь густые заросли лесов, где обитают волосатые молчаливые существа, подобные кудлатым,— если идти все дальше и дальше, не отворачивая лицо от колючих иголочек Крайнего Стриба, как много лет тому назад сделали мы, то к концу пути…

…кудлатых они не знают. Чтобы добраться до них, кудлатые должны перейти горы, переплыть реки, прорубиться сквозь леса, а ни идти по лесу, ни плыть по воде, ни подниматься на горы кудлатые не любят. Они боятся высоты, ибо с высоты можно упасть. Они боятся большой воды, реки или моря, ибо в воде можно утонуть. Они боятся чащобы леса, ибо в чащобе можно заблудиться. Еще они боятся темноты, ибо в темноте можно пропасть. Всего-то один раз, во времена слав…

…кудлатые опустошили богатую землю, погубили красоту садов, а на развалинах мира поселились на жительство. Таковы уж кудлатые: счастливы они только посреди развалин. Но Вышата Зажигатель Лесов прогнал кудлатых и оттуда. В книгах…

…три дня и три ночи горела земля под поступью сурового взглядом воина с огнем в руках, в безумии бежали от него кудлатые, повергая друг друга под ноги завывающей толпе. Огонь охватил землю, и восстали из пламени разрушенные дома, раскинулись…

…как встал звон наших мечей разрушенным кудлатыми городом, как человеческими голосами стонали развалины, как разлетались по сторонам изрубленные в мелкие клочки кудлатые, как бешено выли одичавшие собаки, пробираясь с кусками свежего мяса в зубах по кровавым протокам, омывающим им грудь. Кудлатые, обезумев совсем, с воем покинули разгромленный ими город, совсем еще недавно бывший приветливым, светлым, полным красивых…

…пришли обычной для них гогочущей толпою, сметая на своем пути все живое и созданное руками человека…

…беспорядочной вопящей толпою кудлатые ворвались в город, круша на своем пути дома, вытаптывая цветы, вырывая с корнем молодые деревья; под ударами их дубин пали многие прекрасные люди. Часть кудлатых, разгромив первые дома, начала забавляться с кухонной посудой и прочей домашней утварью: повалившись в дорожную пыль, они игрались с блестящими предметами, словно малые дети. Другие гроздьями висели в ветвях высоких деревьев и что-то радостно вопили во всю глотку; самые смелых с диким хохотом бросались с высоты вниз головой. Основная же часть кудлатых…

Вот и все, что сохранилось.

Мальчик, посланный Тьмой к Ольме, бежал что было духу. С разгону влетел он невысокий домик, где шли занятия Ольмы с самыми маленькими детьми, и только перед дверью учебной комнаты остановился отдышаться. Из-за двери доносился громкий голос Ольмы:

— Да как же ты смеешь задавать мне подобные вопросы? Ты, о сын Замятни, который прогулял уже семь наших занятий,— нет, вы подумайте!— ты спрашиваешь меня, откуда взялись Старые люди? Ты превращаешься в невежду! Старые люди были на земле всегда, но незадолго до наших дней они, утомившись от безумия кудлатых, уплыли на быстроходных свих кораблях к острову именем Родогощ, и с тех пор путь на Родогощ не может найти никто. О! Слушай, слушай, невежественный сын Замятни! Старые люди были сильны и могущественны! Они заставляли реки течь в обратную сторону, и реки текли в обратную сторону. Они продлевали день в десять раз, заставляя тьму ночную обходить места их поселений стороной, и тьма ночная обходила места их поселений стороной. Они могли подниматься на воздух, и они поднимались на воздух, словно птицы. Они могли долго быть под водой, и они оставались под водой, словно рыбы. Они рубили железо, как масло, и даже железо покорялось им. Их все боялись, но кудлатых тогда не было. Презренные кудлатые пришли позже; тогда они были еще не совсем безумны, капелька ума была у них на всех. Те Старые люди, которые не ушли к острову Родогощ, смешались с Новыми людьми, пришедшими в мир чуть раньше кудлатых, и великая мудрость Старых людей перестала существовать: многих книг они не вели, а знания держали в голове. На смену Старым людям пришли Новые, от которых и ведем мы свое начало.—

— Когда Старые люди исчезли еще не совсем — некоторые из них долго хранили чистоту рода, а Новые люди уже появились на свет, то один из последних Старых людей стал учителем великого Рогволода Ищи Ветра в Поле. Он научил Рогволода многому, а особо — читать в душах людей потаенные их мысли. Много ли времени прошло, мало ли, это науке не известно, а только бросил Рогволод богатый свой дом и жену и отправился в дальние странствия. Нигде не задерживался он подолгу, хотел он увидеть весь мир и вобрать его в себя. Великий Рогволод встречался в пути с отважными мореходами, покорителями морей, живущими в плаваниях. Мореходы говорили ему: «Пойдем с нами, о человек, от которого не скроешь даже мысли! Море делает человека хозяином жизни, море ведет его вперед, оставаясь позади. Открытое море открывает человеку душу: только среди беспокойных волн…»

— Старый Ольма! Старый Ольма!— Мальчик, посланный Тьмой, наконец решился зайти в учебную комнату.— Меня послал Тьма! Он просил тебя немедленно бросить все и прибыть к нему — в дом, который невежды прозвали Проклятый Беляницей. Он сказал — чрезвычайно срочно!

Последние слова мальчика больно резанули Ольме слух. Сей же миг Ольма вдруг вспомнил день своей молодости, когда он впервые услышал это тревожное сочетание слов — чрезвычайно срочно. В тот день Ольма и Онфим, мало кому известные молодые ученые, собирали целебные растения приблизительно в трех днях конного пути от города. Осень стояла в самом начале, задувал уже Крайний Стриб, но кудлатых тогда не очень-то опасались. Ольма и Онфим неспешно ехали по равнине, предаваясь размеренной ученой беседе, направляясь к ближайшему лесу, где Онфим предполагал поискать корешки гремучей сарынь-травы да ягоду виндерюху, непременные части всех без исключения шарлатанских зелий. Смешно сказать, Ольма и Онфим тогда если и не верили в подобные глупости, то относились к ним с уважением, полагая их достойными ученого исследования.

По-прежнему предаваясь степенной ученой беседе, они подъехали к лесу, как вдруг из леса на полном скаку выскочил им навстречу всадник на взмыленном белом коне. Конь, разгоряченный бешеной скачкой, чуть не налетел на ученых, но всадник вовремя осадил его. Ольма и Онфим в испуге шарахнулись от страшного человека в залитой кровью одежде, решив, что перед ними лихой лесной человек, разбойник. Испуг ученых можно, пожалуй, объяснить тем, что всадник, несмотря на залитую кровью одежду, выглядел вполне бодро и в первый миг Ольма и Онфим подумали было, что это чужая кровь. Всадник, однако же, не напал на них, хотя был при оружии, а спешился и в недоумении, как показалось Ольме, оглядел двух испуганных людей щуплого сложения, на лицах которых лежала тень долгого сидения за книгами. «Откуда?»— коротко спросил всадник. Растерянный Онфим в ответ спросил: «Что?», а Ольма, к дальнейшему стыду своему,— «Кто?»— «Понятно»,— ответил всадник, держась рукой за луку седла и навалившись боком на коня. Чуть помедлив, он сказал: «Подойдите ко мне. У нас мало времени».— «У нас?»— удивленно, к дальнейшему стыду своему, переспросил Ольма, а Онфим, заметив наконец, что всадник опасно ранен, бросился к нему. «Не нужно,— всадник решительно отстранил Онфима и приказал Ольме: Сойди с коня». Ольма тоже спешился и приблизился к незнакомцу. «Вот,— сказал всадник, достав из седельной сумки стопку перетянутых веревкой листов бумаги и протягивая ее Онфиму,— это немедленно нужно доставить в город, хоть страже у ворот». Следом он резко вырвал темляки и отдал Онфиму, а плеть отдал Ольме. «Скачите. Первому же встречному отряду или человеку прикажете сопровождать вас. Всем, кого встретите, приказывайте сопровождать вас; одного человека пошлете ко мне. Запомните, это чрезвычайно срочно!»— «Но мы не можем приказывать»,— нерешительно возразил Ольма. «Можете,— сказал всадник,— покажете темляки и плеть. Всё, скачите».— «Но может быть,— робко возразил Онфим,— мой ученый коллега поскачет, а я останусь с тобой, ведь тебе нужна…»— «Мне не нужна помощь,— перебил всадник,— я привык обходиться без посторонней помощи. Скачите». Как показалось тогда Ольме, всадник в душе улыбнулся странному в данных условиях сочетанию слов «мой ученый коллега». Кажется, не могли звучать подобные выражения среди трех людей, сошедшихся на пыльных перепутьях равнин перед расставанием навсегда: было в этом что-то от милой детской сказки, которую на ночь рассказывала матушка.

Повинуясь приказу, Ольма и Онфим гнали лошадей во всю прыть. Ветер забивал им дорожной пылью глаза, кони их хрипели от усталости, редкие кудлатые вдруг начали озлобленно швырять им вдогонку камни, но Ольма и Онфим летели по бескрайней равнине все вперед и вперед, не останавливаясь ни на миг. Под свист ветра и топот коней мелькали по сторонам холмы и деревья, по небу проплывали тяжкие осенние тучи, из-за туч бледно проглядывало солнце, и вроде бы мир оставался прежним, но ученые вдруг взглянули на него иными глазами.

Как вспоминал потом Ольма, он вдруг почувствовал, как здесь, посреди пустынных равнин в пыльных объятиях мира, поднимается великая и грозная сила, несущая врагам смерть. Себя же, молодого ученого, не умеющего даже толком держаться в седле, Ольма почувствовал частью грозной этой силы, встающей на врага громом мечей и топотом конских копыт. Ольма уже ощущал страстное восхищение боем грядущим, великую отвагу, готовность хоть сей же миг поднять на врага свой меч, сражаться и умирать. Удивительно, но никогда еще Ольме так страстно не хотелось жить — смеяться и плакать, разить врагов и любить друзей, пить вино и бешено мчаться на коне по равнине, а появилось это чувство с первых же мгновений скачки, после расставания с незнакомцем. Чудно, неужели этот смертельно раненый, немолодой и усталый человек, который умер в тот же день еще до заката, сумел разжечь в Ольме бушующее пламя жизни?

К счастью для себя, Ольма догадался спросить на прощанье, как зовут незнакомца,— Остромир, Остромир Большая Чаша. А позже Онфим сказал Ольме про Остромира: «Удивляться тут можно даже не тому, что он крепко держался в седле и чуть не загнал лошадь. Удивительно даже то, что он мог стоять на ногах и разговаривать с нами, потому что при столь тяжких ранениях человек обычно теряет от боли сознание и скоро умирает».— Выпросив тогда у Онфима темляки, Ольма долгие годы бережно хранил плеть и темляки человека, который первым отдал свою жизнь за великую победу у Соляных камней.

Придя в себя, Ольма спросил у мальчика:

— Ты сказал — чрезвычайно срочно?

— Так сказал Тьма.

— Пойдем, пойдем скорей,— засуетился Ольма и объявил ученикам:

— О дети мои, я отбываю по чрезвычайной надобности. Отдыхайте.

Дети в ответ загалдели, а Ольма и мальчик вышли на улицу.

Тесные улочки города, несмотря на раннее утро, были запружены народом. Мало кто в городе знал, что кудлатые уже идут, но каждый со дня на день ожидал их: кудлатые наступали с неотвратимостью Крайнего Стриба осенью и веселого Лучки Забавника весной, а потому из шатающихся праздно, никак не занятых подготовкой к предстоящей обороне, по улицам города Вышаты пробирались только Ольма и сопровождавший его мальчик. Одни горожане несли на плечах мимо них огромные связки стрел или метательных копий, другие вели в поводу тяжко обложенных мешками коней, третьи правили повозками с тяжелыми бревнами — словом, город привычно встречал осень.

Вскоре, не задержавшись нигде ни на миг, Ольма и мальчик повернули в малую улочку, где Ольма расположил свой неправильный дом, прозванный невеждами Проклятый Беляницей.

— Старый Ольма! Старый Ольма! А зачем здесь лежит этот камень?— Мальчик поставил ногу на камень, перегородивший улицу.

— Что за вопрос!— с негодованием воскликнул запыхавшийся Ольма.— Давай-ка лучше отдохнем: совсем дыхание перебило… Сядь и послушай, что я тебе расскажу.

Ольма и мальчик присели на камень. Несколько раз глубоко вздохнув, Ольма заговорил.

— Давным-давно, вне текущей научной достоверности, когда мир еще не знал кудлатых и оставались некоторые Старые люди, жил дальше на севере Вышата, прозванный впоследствии Зажигатель Лесов — сейчас ты поймешь, почему. Был у Вышаты веселый дом, полный детей, и красавица-жена; были у Вышаты верные друзья, в том числе из Старых людей, и были у него смелые соратники. Счастлива была жизнь Вышаты, и беспечен был его взгляд. Да не суждено было Вышате прожить счастливую жизнь: в те далекие времена и заполонили мир кудлатые.—

— Беспокойные кудлатые толпы прокатились волною по всему побережью, разрушая и сметая на своем пути все живое и созданное руками человека. Разрушен до основания был приветливый дом Вышаты, и украдена была его жена. Поднялся тогда Вышата со старшими сыновьями своими, собрал в течение одного года отряд, силы доселе невиданной, и приготовился к походу. А в самую ночь перед выступлением отряда пришел к Вышате один из Старых людей, добрый друг Вышаты, и они беседовали всю ночь. «Я очищу мир от кудлатых,— говорил Вышата,— волны, гонимые Стрибом, поглотят их навсегда, и утонут они в безвестии».— «Ты не сможешь этого сделать,— отвечал ему Старый человек,— война твоя станет каплей в бескрайнем море. Волны поглотят тебя, а не их».— «Я силен»,— говорил Вышата. «Ты слаб»,— возражал Старый человек.—

— Спорили они очень долго, и наконец Вышата спросил: «А что собираешься делать ты?»— «Мой корабль уже наготове. Завтра уйду я по пути предков на Родогощ».— «Неужели ты испугался кудлатых?»— спрашивал Вышата в недоумении. Старый человек долго смеялся этому. «Мне бояться нечего,— отвечал он Вышате.— Я не могу сделать их ручными, но я смог бы сделать их безопасными для своего народа».— «Как?— вскричал тогда Вышата.— Ты многому научил меня, так научи и тому, как обезопасить кудлатых».— «Я сказал — для своего народа,— отвечал Старый человек,— а то, что безопасно для моего народа, не всегда будет безопасно для твоего. Понимаешь ли ты это?»— «Я понимаю это,— отвечал Вышата,— и я хочу знать».— «Что ж,— сказал Старый человек,— мы учим знаниям, а мудрости, или умению принимать решения на основании знаний, ты должен был учиться сам. Я расскажу тебе, и ты сможешь решить. Вот,— Старый человек положил на стол небольшой чертеж.— Большие кузнечные мехи, изображенные здесь, раздуют в телах и душах кудлатых тот пожар, в котором погибнет все — великая любовь и великая ненависть, великий страх и великое отчаяние, величие души и низость потаенных мыслей, великая радость и горе великое; кудлатые наконец обретут то, что они столь долго искали по всему бескрайнему миру, станут они по-своему счастливы. Лишь только во времена, когда загуляет на свободе Крайний Стриб осенью или зашелестит молодой листвой Лучка Забавник, кудлатые будут вспоминать прежнюю жизнь. Они не перестанут нападать на твой народ, но они станут безумны для вас: не будет у них ни войска, ни предводителя, а их набеги никогда не причинят вам большого вреда. Так будет продолжаться до тех пор, пока кто-нибудь из твоего народа не отнимет у кудлатых счастье забвения — возглавит их. Вот тогда твой народ может погибнуть. Подумай хорошо, друг мой Вышата, прежде чем идти по равнине и жечь кудлатых огнем больших мехов, найдется ли хоть когда-нибудь среди твоего народа человек, который захочет вашей смерти и возглавит кудлатых? Если такой человек появится, то твоему народу не избежать страшной схватки с кудлатыми, а чем эта схватка закончится, я сказать не могу: среди моих предков не было гадалок и шарлатанов. Подумай хорошо, Вышата. Судьба в твоих руках. Я сказал, друг».— «Такого человека не найдется никогда! Я знаю свой народ! Будут готовы мехи, и я выступаю»,— ответил Вышата. Крепко обнявшись, они расстались со Старым человеком навсегда.—

— Вскоре Вышата отправился в поход. Шел он с отрядом по лесам, где скрывались в берлогах кудлатые, и жиг их огнем Старого человека. Он шел все дальше и дальше, горели в пламени леса, и выходили из них с улыбками счастливые и глупые кудлатые: слово Старого человека было крепко. А на месте нашего города разгорелся вдруг огромный пожар, обнаживший суровую красоту побережья. Вышата счел берег, пройденный огнем, хорошим местом для жизни и заложил новый город. Вот так! В твои годы я уже знал эту историю.

— Старый Ольма!— в восхищении сказал мальчик,— это очень интересная история; я не знал ее раньше! Но ты не ответил на мой вопрос: зачем здесь лежит этот камень?

— О мои седины! Да что за глупейший вопрос! Я ему про Вышату, а он мне про камень! Если ты не понимаешь даже простейших вещей, я тебе отвечу: камень лежит здесь для того, чтобы по улице не ездили повозки.

С мальчиком Ольма расстался у дверей своего дома, прозванного невеждами Проклятый Беляницей. В комнату, где по-прежнему молча сидели Тьма и Большой, Ольма зашел в смятении и растерянности: он все еще слабо надеялся, что по чрезвычайной надобности его призвали для разрешения отвлеченных научных вопросов, и очень волновался по данному поводу. Как и почти все в городе, Ольма уже догадывался, что кудлатые идут, но лучше того Ольма знал, что за привычным движением кудлатых толп, какое происходило дважды в год, не может возникнуть никакой чрезвычайной срочности, если не стали эти толпы под разумное начало, и теперь Ольма боялся именно разумного начала над кудлатыми. На пороге комнаты стоял седовласый старик, взволнованный словно влюбленный подросток: смущенно переминаясь с ноги на ногу, он с напряжением во взгляде смотрел на Тьму и Большого, ожидая сообщения о великой беде, идущей на город Вышаты. На лице Ольмы, вмиг осунувшемся и побледневшем, резче проступили морщины и смутные тревожные предчувствия. Чистое просветленное лицо пожилого человека, повидавшего на своем веку и войну, и мир, выражало теперь смятение и скорбь.

— Я приветствую вас,— неуверенно сказал Ольма.

Тьма и Большой поздоровались.

— Что-нибудь случилось?— спросил Ольма, присаживаясь к столу.

— Пока нет,— ответил Большой.— Как поживают небесные звезды?

Ольма печально улыбнулся.

— Теперь мы надолго забудем про звезды: смотреть на небо и мечтать хорошо лишь в дни мира… Или я не прав?

— За последние лет двадцать,— сказал Большой,— я не припомню случая, когда ты был не прав.

Ольма вздохнул.

— Не нужно меня подготавливать к худшему, говори сразу. Почему вы все думаете, что я такой нежный? Я уже все понял, и если ты будешь тянуть время…

— Хорошо, слушай.

И Большой начал подробно рассказывать Ольме о кудлатых, о проклятом Малюте, заговорившем их пустые головы, о подлых речах Малюты, обращенных к безумию и жажде крови, о жизни на земле и на небе. В продолжение рассказа Ольма мрачнел все больше и больше, поседевшие его брови сдвигались все плотнее и плотнее, взгляд холодел, а лицо обрело пугающую неподвижность смерти; казалось, этот усталый старик не доживет и до заката солнца. Внимательно слушая Большого, Ольма теребил тесемочки мешочка с черным порошком, по-прежнему лежащего на столе, безучастно рассматривал порошок, растирал его между пальцами, однако большого любопытства к неизвестному составу не проявил. Когда же Большой закончил рассказ, Ольма нашел в себе силы легко улыбнуться, показал на рассыпанный по столу порошок и спросил:

— Что это у вас? Надеюсь, вы не собираетесь заедать этой гадостью вино?

Тьма и Большой тоже улыбнулись.

— Этот порошок мы хотим использовать против кудлатых,— сказал Большой.— Страшная смертельная сила укрывается…

— Да что ты?— Ольма немного оживился.— С чего это ты взял, что твой порошок подействует на кудлатых? Сам знаешь, доброй свинье все впрок: сожрут и не поперхнутся.

— А почему ты решил, что я собираюсь травить кудлатых этим зельем?

— Понимаю, понимаю…— Ольма совсем воспрянул духом. По губам его пробежала легкая игривая улыбка, и он издал дребезжащий старческий смешок, введенный в научный обиход Беляницей.— Понимаю… Может быть, ты собираешься швырять его кудлатым в глаза?

Тьма и Большой усмехнулись.

Не говоря более ни слова, Большой отделил маленькую кучку порошка и заранее приготовленным кремнем высек в порошок искру. От неожиданной яркой вспышки Ольма отшатнулся. 

— Что это?— в волнении произнес Ольма.— Откуда? Так ярко горит…

Большой объяснил.

— Любопытно…— Ольма начал рассматривать порошок внимательно.— Говоришь, все вокруг рушится? Любопытно… Ничего подобного я еще не видел. Рассказывали мне, правда, об одном человеке, который умел кричать так громко, что от крика его каменные стены домов лопались, а люди теряли слух. Но этот человек был, наверно, очень несчастен: с ним никто не хотел водиться, жил он все время один, в отдалении от людей, в маленьком домике под скалою, а рядом шумел горный водопад: этот человек очень любил беспорядочный шум. Умер он от скуки и одиночества. Как говорили, перед смертью он сказал: «Я был слишком хорош для людей. Пусть же пройдет многое время, и все люди станут такими же, каким был я. Все они пойдут по моей дороге, потому что другого пути не существует. Все они умрут от скуки и одиночества. И пусть умирают, теперь я даже рад этому».— Ольма усмехнулся.— Глупейшая история. Простите меня, от волнения я начинаю городить глупости.

— Что ты думаешь об этом порошке?— спросил Тьма.— Сможешь ли ты открыть его состав и изготовить его в большом количестве?

— Возможно,— Ольма пожал плечами,— заранее сказать трудно. К тому же у меня, если я правильно понял, очень мало времени. Но, с другой стороны, дело нужное… Поэтому я вполне могу уложиться в срок. Нужно будет посоветоваться с Беляницей и вынести обсуждение на Ученый совет. Попробуем. Но поручиться в успехе я, конечно же, не могу. Вообще-то, научные исследования отличаются…

Вдруг у дверей комнаты что-то звякнуло о ножны меча. Ольма, Большой и Тьма тотчас же повернулись на звук. На пороге стоял человек в военной одежде, при оружии; к рукояти его меча были привязаны темляки старшего полковника, в точности такие же, какие были у Тьмы и Большого и какие некогда отдал Ольме и Онфиму Остромир. Лицо вошедшего человека выглядело суровым и непроницаемым, бледным и будто заледеневшим в чрезвычайном напряжении прошедшей ночи, однако за неподвижными и почти бесчувственными чертами лица, хранящими тонкую линию, искусник угадал бы многие-многие чувства. Звали вошедшего Холодный Сах.

Холодный Сах поздоровался, выслушал ответное приветствие и устало присел за стол.

— Что скажешь? — коротко спросил у него Большой.

— Все в порядке. На рассвете они ушли из города.

Тьма вопросительно глянул на Саха, а Ольма без особого любопытства спросил:

— Кто ушли из города?

— Убийцы.

— Убийцы?— удивился Ольма.

— Да.

— Сах, ты и сам знаешь, что это глупо,— сказал Ольма.— Они не смогут убить его.

— Нет, на этот раз будет разумно. Они пойдут к Гощею.

— Сах, это безумие. Гощей не пойдет к Малюте, да и не сможет к нему дойти, это исключено. Ты же видел эти дикие толпы… Они разорвут его на кровавые клочья вместе со всеми его людьми.

— Он пойдет и сможет дойти.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю.

— Сах, это неразумно. Гощей сумасшедший. Мне Онфим еще после позапрошлого Ученого совета ясно это доказал. Сах, у него червяки в голове копошатся.

— Тем лучше.

— Чем же лучше, когда именно хуже? Сах, ты меня поражаешь.

— Я и сам себя иногда поражаю. Я знаю, он позовет Гощея, а Гощей придет. И с ним будут мои люди.

— Сах, они не вернутся.

— Да, они знают.

Ольма вздохнул.

— Они знают,— резче повторил Холодный Сах.

— Конечно. Ребенок знает, что оттуда не уйдешь.

— Ты начинаешь горячиться, Сах,— сказал Большой.

— Я?— Холодный Сах улыбнулся.— Вчера я выезжал на равнину, чтобы проверить настроение кудлатых. И представь себе, ни одной образины не прикончил. Это ли горячность?

— Какое же у них настроение?— спросил Ольма.

— Обычное для осени. Они швыряли в нас палками и камнями и кричали издалека, что уж больше не станут пить воду, а перейдут на человеческую кровь, потому что она сладка на вкус. Провалились бы они сквозь землю! Вчера же я десяток их под стеной выловил — яму копали.

— Яму?— насторожился Большой, быстро глянув на порошок.

— Да-да, именно яму.

— А с какой целью?

— Ну, откуда у этих человекоподобных цель? Удовольствие, должно быть, получали. Не подкоп же, в самом деле…

— Сах, они не человекоподобные, а люди.

— Ольма, они не люди.

— Как же не люди, когда строение тела…

— Ольма, строения тела мало — требуется строение головы.

— Тебя бы к нам на Ученый совет спорщиком.

— Зайду как-нибудь — зимой, когда посвободнее станет.

Ольма улыбнулся, представив себе появление Саха на Ученом совете и выражение лица Дряхлого Охлама, который недавно пришел к искреннему убеждению, что до шестидесяти лет человеку на заседании Ученого совета делать совершенно нечего. Впрочем, споры по выяснению возраста житейской мудрости еще продолжались: на текущий день Охлам готов был уступить полтора года…

Некоторое время все присутствующие сидели в напряженном молчании. Несомненно, каждый из них мог бы рассказать товарищам много любопытного, не связанного с кудлатыми, с обороной, с проклятым Малютой и с прочими ежегодными напастями, но в городе существовал негласный обычай, правило хорошего поведения: в дни осени или весны, когда Обилуха Крикун громогласно возвещал городу: «Кудлатые идут! Кудлатые идут! Кудлатые идут!», следовало говорить только о делах насущных. Ольма, впрочем, частенько нарушал это правило, но никто не считал его человеком невежливым. Слушали его обычно внимательно и терпеливо, но посторонний его разговор не поддерживали.

Вскоре все покинули неправильный дом Ольма, прозванный невеждами Проклятый Беляницей. Улочки города встретили их людским оживлением, толкотней и гомоном. Люди привычно готовились к обороне, а над городом кружил прорвавшийся с моря Крайний Стриб, принесший со своим холодным дыханьем шум и свежесть прибоя. И собирались над городом Вышаты синие грозовые тучи…

Далеко-далеко на равнине, выбравшись на свет из берлог и оврагов, толпами в сотни и тысячи особей брели к идущему на город Малюте угрюмые кудлатые, вечно взирающие на мир исподлобья. Тащили они на плечах огромные дубины и бурдюки с водой — все, что нужно им было в жизни, если не считать пылающих огнем развалин да пролитой человеческой крови. Гонимые неведомой силой, спешили кудлатые к Малюте со всех пределов равнины, спешили к вечному бою, к долгожданной победе, убегающей от них по два раза в год. Принимая по пути все новых и новых добровольцев, толпы кудлатых под водительством Малюты уверенно шли вперед по равнине, и до города им оставалось тридцать дней пешего пути.

Зову живых