На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

В бреду

Дм. Добров • 19 августа 2010 г.

Выскажу вам свое мнение о бреде, а мне есть что сказать. Бред всегда призрачен, а призрак всегда случаен — это страх и мечта, соединенные в целое. Да-да, слияние несовместных вещей и угнетает человека, когда видит он своими глазами то, чего быть не может, чего не бывает просто силою вещей. Но ведь когда человек воочию видит невозможное, это обычно называют чудом, правда? Так значит ли это, что чудеса открыты только для сумасшедших? Печальная мысль: хочешь увидеть чудо — сойди с ума. Помилуйте, братцы, да зачем же сумасшедшим-то чудо? Как грустно и несправедливо устроен наш мир. Хотя, возможно, это им утешение в печали? Ведь не бывает же веселых сумасшедших, они попросту невозможны. Веселыми бывают только дураки, извините за выражение.

Я знаю, мне некоторые возражали, мол невозможное вовсе не обязано быть страшным и чудо может быть прекрасным. Но не обманывают ли себя эти люди, которым чудо мнится всегда как мешок денег, самым невозможным образом попавшийся им на дороге? Разве же это чудо? Тут одна только рабская душонка, а не чудо и даже не желание чуда. Человек не может желать чуда, а если вдруг желает, то он явно нездоров душой, причем уже сильно.

Вы скажете, дети верят в чудо? Нет, ребята, верят они не в чудо, а в свою способность держать в руках не только чудо, но и самое бессмертие. Почему-то дети верят в божественное свое существование в вечности. Кто знает, в этом детстве каждого отдельного человека не отражено ли детство человечества, тайна появления его на свет? Вот и говорите после этого, что бог сотворил человека не по образу своему и подобию, а по теории Дарвина. Впрочем, я атеист, извините за выражение.

Чудо не может произойти, не оставив глубокого следа в душе человека, и если видит или чувствует его здоровый, если удар приходится не по больному месту, то здоровое становится больным. Чудо может убить человека: человек погибает в бреду. Закономерностей здесь нет никаких, и лечить от этого бесполезно: если человек ждет чуда, оно придет, обязательно придет, но никакой радости от него не будет — только прежняя печаль, еще и более глубокая.

Да, разум человеческий способен рождать то, чего не бывает на свете, он способен лишь вообразить чудо, но воплотить его в жизнь отваживаются немногие. Конечно, удар бывает силен всегда, и никто не может избежать этого удара. Я говорю не только о душевной болезни: почему-то возможны и телесные увечья, якобы случайно, а может, и правда случайно, ведь этот удар делает человека совершенно беззащитным перед жизнью. Те же, кто умеет худо-бедно увернуться или вовсе не воспринимает удары подобного рода, называются колдунами. Вы скажете, что таких-то и не бывает? Что ж, соглашусь с вами: пожалуй, и не бывает, но поручиться я бы не смог. Да и не хочется мне в них верить — просто потому, что добрых волшебников не бывает: они всегда злы и никогда не смогут сделать добро, даже если очень захотят. Дьявол прячется только здесь, нет для него более безопасного места — потому и жив он по сей день.

Каким образом может сотворить добро человек? Только вне чуда. Если же он начинает творить чудо для добра — жди беды, и большой, особенно если это рабская душонка. Одна из всем известных книг, которую никто толком не понимает, говорит человеку, что добро нужно творить для чуда, а не наоборот, чудо для добра,— только так ты и приблизишься к тому, в чьих руках сосредоточено бессмертие. Но почему же, спросите вы, почему человек не способен сотворить доброе чудо? Почему у него чудо выйдет непременно злым или ведущим ко злу?

Страх не может принести добро, да и чудо есть ложь в чистом виде. Понимаете ли вы, дорогие мои друзья, что такое ложь? Это не обратная правде величина, а подобная ей, но на деле не существующая,— только это и отличает правду от лжи. А кому и когда хорошо было от лжи, даже и самой прекрасной?

Но вы хотите уже возразить? Чудо не ложь, защищаетесь вы, раз уж оно случилось? Увы, друзья мои, не обманывайте себя: чудовище и есть воплощенная ложь, вымыслы воспаленного разума, как и любое колдовство. Становится ли воплощенная ложь правдой или продолжает оставаться обманом? Придуманный дракон не опасен, нет, но он способен разорвать человека на кровавые клочья — и отнюдь не только того, кто в него верит. Бред — это чудо, это химера побежденного разума, это ложь и правда, соединенные в целое, причем правдой является здесь страх, а мечта ложью. Можно ли придумать более чудовищное слияние?

Удар есть удар, поймите меня правильно, и если он может прийтись по душе сумасшедшего, то колдун способен направить его и на иную. И вовсе не обязательно, чтобы эта иная душа уверовала в ложь,— будет и того, что верит колдун, уже раб воспаленного разума. Я думаю, если разум наш определен только в обществе, среди людей, то даже невысказанная мысль, тайная, все равно ведь даст значение, будет значима в математическом смысле. «Материальной», как утверждают невежды, она никогда не будет, так как это не вещество, а явление, но ведь, например, и электрический ток тоже не материален, но точно так же значим как математическая величина. Так усомнитесь ли вы в том, что электрический ток может убить человека? А молния? Материальна ли молния в физическом смысле? А огонь, материален ли огонь, друзья мои? Материальна ли химическая реакция, которая, будучи явлением, порождает иное вещество?

Да, я боюсь, я тоже боюсь. Человек боится остаться один, наедине с мечтой своей и страхом — в бреду. Тем самым, как ни печально, он и призывает эту страшную грозу на свою голову. Я понимаю, вам кажется, что нет у вас ни мечты особой, разве уж денег побольше, ни особенного страха за будущее, и видимо, так оно и есть: вам бояться нечего. То же самое, как ни странно, я мог бы сказать про себя еще совсем недавно… Я был счастлив, совершенно счастлив, но сам не понимал своего счастья, как не понимаете его вы, сетуя на сущие глупости вроде низкой зарплаты или сварливую жену. Теперь же я думаю, что счастье заключается только в том, чтобы не видеть воплощенной лжи, этой чудовищной и чудесной химеры воспаленного разума — порожденного в бреду дракона, который способен разорвать вас на кровавые клочья, но не делает этого, так как любит играть словно ребенок… Поймите меня правильно, боюсь я не дракона, он почти не опасен, а химеры обольщенного разума — петли.

Как же все это начинается, спросите вы? Да начинается все с сущих пустяков, на которые вы и внимания не обратите. Вы не почувствуете петлю, пока она не затянется хоть немного. Эта петля, хоть и не затянутая, всегда остается на вашей шее — всегда. Психический парадокс, как называет подобные явления мой лечащий врач. Впрочем, он весьма легкомысленный человек, извините за выражение.

До мельчайших подробностей помню я тот день, когда это началось, помню даже многие свои мысли и ощущения «при дверех», как называет это знаменитый Селиванов. Разумеется, здесь нет никакого намека — Селиванов лишь отбросил принятую в науке дурную привычку именовать явления (болезнь есть тоже явление) на греческом или латинском языке. Эта привычка, извините меня, весьма походит на застарелую манию науки, перешедшую уже в «хроническую» форму — вечную.

Помню, я остановился тогда перед входом в наш «Центр новых технологий» и отчего-то задумался, глядя на двери и на людей, спешащих куда-то… И вдруг, друзья мои, вдруг я увидел справа от дверей вывеску: «Министерство экономики СССР. Государственный институт проектирования городов им. М.Т. Лобова. 1951 г.», и ниже с профилем: «В этом здании с 1945 по 1951 г. работал Михаил Тимофеевич Лобов».— И что меня окончательно поразило, вывески были выполнены из настоящей бронзы — чищенной, правда, но самой что ни на есть настоящей. Лучик солнца блеснул на чищенной бронзе, и тотчас же словно бы что-то сверкнуло у меня в голове… От страха или, может быть, от удивления я закрыл глаза, а когда открыл, то все стало по-прежнему: над входом красовалась знакомые огромные буквы — «Центр новых технологий», а справа от дверей ничего не было.

Некоторые, скажем так, медицинские работники все время пытались навязать мне странное мнение, что я много выдумываю. Но позвольте, господа, не мог же я выдумать ГИПРОГРАД и потом часто бывать там наяву? Теперь я там лекции читаю — готовлю современных руководителей по методикам Селиванова (там почти все помещения сдаются внаем, и довольно дешево). Уверяю вас, ходят ко мне не призраки, а современные руководители высокого звена, даже государственные бывают.

Когда входные двери закрылись за мной, ничего нового я не увидел, все оставалось по-прежнему, даже старик-вахтер сидел на своем месте слева от входа. Впрочем, на простенке между лифтами висела на гвоздике картонка, где было коряво выведено: «Лифты временно не работают». Картонка эта, захватанная грязными руками, выглядела лет на десять, если не старше, и я, конечно, философски усмехнулся этому «временно»…

Замешкавшись возле дверей, я услышал, как какой-то человек спросил у вахтера:

— Простите, мне нужен заведующий малым КБ Борисов. В какую комнату мне обратиться и нужно ли заказать пропуск?

— Пропуск?— удивился старик.— Да нет, у нас бюра нет.

— Бюра?

— Ну, где выдают,— пояснил старик.— Отменили. А малое теперь на пятом этаже, весь этаж.

Признаться, меня почему-то взволновал этот разговор. Некоторое время поколебавшись, безуспешно пытаясь уловить какую-то странную мелькнувшую мысль, я неуверенно направился к лестнице…

Поднявшись только на второй этаж, я столкнулся со страшным препятствием: проход был закрыт железными прутками, приваренными к лестничным перилам и к варварски заколоченным в стену штырям, что подтверждало привешенное к верхнему прутку объявление: «Проход закрыт». Я, знаете ли, человек логического склада ума и по сей день понять не могу, какой, извините за выражение, болван написал это объявление. Ведь видно же, что закрыт проход, так зачем же писать очевидное? Курам на смех? Более того, здоровый ли человек это написал, в своем уме? Сомнительно.

Не знаю, в чем здесь именно почудилась мне мнимость происходящего, но тут я впервые ощутил это странное и страшное чувство, которое блестяще описал Щедрина Васильевич Селиванов в работе «Видения и голоса». Чувство состоит в том, что человеку отнюдь не галлюцинация является, а наоборот, он начинает воспринимать действительные вещи как мнимые, мало того, в особо ярких случаях, мнимая действительность вдруг начинает проявляться из-под окружающих человека предметов почти как изображение при проявке фотографий. Человек может находиться на званом обеде, но за гостями и закусками ему может мерещиться как полная действительность ветер в степи, колышущий высокий ковыль… Две таких картинки существуют одновременно, и явственной кажется проступающая, а обманом действительная. Иной раз мнимая действительность может порождать и чувства, скажем человек может чувствовать этот степной ветерок, обдувающий его лицо… Это очень страшно, поверьте мне.

Тогда мне, конечно, никакая мнимая действительность еще не явилась — не всё сразу, но ощущение мнимости окружающего меня мира пришло очень явственное и сильное — я даже растерялся. Знай я тогда непризнанную методику Селиванова, я легко бы поборол это чувство, но увы, с работами Селиванова я познакомился позже, в ходе лечения. Впрочем, современная психиатрия называет открытия Селиванова презрительным словцом «самолечение» и никакого значения его работам не придает. Более того, самого Селиванова они считают, извините за выражение, балбесом. Мой лечащий врач, например, несколько раз в гневе кричал на меня, даже потрясая руками: «Да поймите же вы наконец, что этот ваш Селиванов маньяк!»— И это еще вполне приличное высказывание. Другой, например, бойкий не по годам профессор тоже криком кричал на меня, размахивая указательным пальцем: «Выбросьте из головы бредни этого сексуально-заторможенного олигофрена в стадии дебильности!»— Так они и всегда его называют, «Этот ваш Селиванов» или «Этот Селиванов», будто у них другой есть, некий загадочный «тот Селиванов» против «этого». Кстати, надеюсь, все понимают, что приведенные медицинские определения отнюдь не диагноз, а оскорбление. Стыдитесь, господа лекаря!

О Селиванове вообще ходят теперь легенды, и нужно заметить, что ссылки на него учеников его и последователей могут представить вам Селиванова как Африкана Чуйкова — странно, но факт. Об этом совершенно необъяснимом явлении спрашивал я, признаться, у своего лечащего врача, но добился только раздражения: «Оставьте меня в покое с вашим Селивановым-Чуйковым и этим маниакальным клубом здоровья!»

Пришедшее ко мне на лестнице впечатление, свежее и только возникшее, почти еще и не чувство, а просто мысль, заметно усилилось, когда из коридора второго этажа появился какой-то плотный незнакомец с красным широким лицом и в очень дорогом костюме (это сразу видно, просто в глаза бросается, особенно если костюм не кричащей расцветки). Когда закричал он сзади или уж громко заговорил, я даже вздрогнул от неожиданности:

— А-а! Кого я вижу!— Он хлопнул меня по плечу, и я повернулся.— Ну, ты как вообще-то?

— Извините, вы меня с кем-то…

— Ну да,— обрадовался он,— перепутал! Ну ты даешь, старик! Я помню, на той неделе Коржик дверь с окном тоже перепутал… Вот грохоту-то было!

— Простите, я вас совершенно не понимаю. Я не знаю никакого Коржика, который способен…

— Да брось ты! Знаешь ты его. Ну, с машиной такой… как гроб. Гробы-то видал?

— Какие гробы?

— Ай! Да такие, большие и блестящие — сказка, сундук-самоклад. Ты бы хотел в таком лежать? Ну? Сам подумай, половина открывается — и вид по пояс!

— Простите, я как-то еще не…

— А я хочу. Боюсь вот только, что сопрут… ну, потом, когда закопают: вещь-то какая дорогущая… Ты не знаешь, они охрану не ставят?

— Кто?!

— Ну, эти… которые продают. А то, знаешь, сами продадут, а потом сами же и откопают, тебя вышвырнут, а гробик снова на витрину — вот чего опасаюсь. А сам охрану поставишь, так в какую копеечку влетит? Чтобы ведь и ночью стояли… Это ж сколько они там стоять должны? Суток поди десять… Да нет, больше!— Он почесал в затылке; на лице его отразилась озабоченность.— Да и этих где честных возьмешь? Все воры, жулье поганое.

— Простите, но ваши опасения представляются мне несколько…

— Ну да, я и сам понимаю, что глупо. Только все равно боюсь. Ну, пойду дёрну маненько. Не хочешь?

— Нет, спасибо. Я воздержусь.

— Ну и правильно. Я бы тоже воздержался, да неохота что-то.

И он так же быстро, как появился, ускользнул в коридор второго этажа. Где и что он собирался там «дёрнуть», для меня пока оставалось загадкой.

Этот странный человек почему-то поразил меня до такой степени, что я вошел в коридор второго этажа посмотреть ему вслед… Не знаю и не понимаю, зачем мне это было нужно, но желание проводить его взглядом возникло очень сильное. Как ни странно, в коридоре его уже не было — он пропал, как испарился. Вероятно, я промедлил на площадке, и он успел зайти в одну из комнат…

Глядя в длинный пустынный коридор, я снова подумал о недействительности всего окружающего. Дело в том, что пришел я не в пьяный притон, где можно «маненько дёрнуть», а в «Центр новых технологий». Подумайте, какая нелепость! Кто тут разберется? Тут ведь и здоровый человек с ума сойдет.

Нет-нет, я понимаю все ваши сомнения. Мой лечащий врач тоже вот говорит, что я должен «открыться миру», «меньше анализировать свои поступки и, может быть, даже действовать импульсивно», найти в этом прелесть. Беда моя, как он полагает, в том числе и та, что я слишком аналитически подхожу к жизни и очень мало знаю ее — просто прячусь от нее. Что ж, аналитический склад своего ума я не отрицаю. Да, и на безрассудство я не способен. И закрытость свою перед жизнью тоже признаю. Впрочем, уже давно я раскрылся перед жизнью. А началось это открытие еще до знакомства с работами Селиванова, когда я начал смотреть передачу «Окна», которую мне и лечащий врач советовал. «Вот посмотрите, говорит, тоже полный бред, маньяки почти сплошь, душевнобольные в самом медицинском смысле, но это ведь подлинная наша жизнь, не так ли? Здесь ведь вас ничего не удивляет, правда? Так почему же вы удивляетесь этому в действительности?»— Признаться, довод мощный. Я с удовольствием смотрел передачу «Окна» все время ее существования, а теперь даже храню записи. Мой лечащий врач говорит, что она помогла мне «преодолеть оторванность от мира» — не знаю, в каком смысле, здесь не без двусмысленного намека, но он прав.

Стало быть, чувство, возникшее у меня от разговора со странным незнакомцем, очень напоминало чувство, возникшее при знакомстве с передачей «Окна» (потом привыкаешь),— то же самое ощущение недействительности происходящего при полной его действительности, разрыв, раздвоение сознания. Поначалу мне, помнится, даже казалось, что на эту передачу нарочно подсаживают актеров… Как я был глуп, друзья мои, не правда ли?

Так представляете ли себе мое состояние в коридоре второго этажа, когда одна из дверей вдруг открылась, из комнаты высунулась красная морда этого балбеса и с надеждой проговорила человеческим языком:

— Старик, а коньячку?

Вот и ответьте честно хотя бы себе: это нормальный человек? Это не больной, да? Что я должен был думать? Ведь это же явный и полный сумасшедший дом. Неужели станете спорить?

Я был ошеломлен, подавлен происходящим. И возникла у меня, кстати скажу, та же самая мысль, что и при первом знакомстве с передачей «Окна»: все это какое-то глупое представление… Может быть, здесь какой-нибудь театр? Не туда попал? Вы не поверите, но я без всяких шуток подумал именно так. Уж не знаю, до чего бы я там еще додумался, но тут вдруг сзади донеслось очень легкое, такое скучающее посвистывание… Обернувшись, я увидел человека пристойной внешности средних лет, тоже в дорогом костюме и с такой, знаете, маленькой сумочкой наподобие женской, введенной в моду мужчинами явно с женской душой и чувствами. Человек с сумочкой, скучая, прогулочной походкой шел по коридору и с явной же скукой поглядывал по сторонам, посвистывая… И опять я был поражен до глубины души: не только в «Центре новых технологий», но и в любом ином учреждении, даже государственном, я никогда в жизни не видел человека, столь странно идущего — будто на прогулке в лесу. Насвистывал он военный «Марш авиаторов». Помните? «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор…»

— Простите, пожалуйста,— осмелился я обратиться к нему, так как внешность его располагала,— здесь теперь, должно быть, нечто вроде театра-студии?— И я указал рукой дальше по коридору. Не знаю, откуда это пришло ко мне тогда, но теперь я часто прохожу под вывеской «Экспериментальный театр-студия “Парадокс”», что красуется на фасаде ГИПРОГРАДа слева… Хотел было раз заглянуть, да побоялся, что примут за сумасшедшего.

— Нечто вроде? Театра-студии?— Незнакомец пожал плечами, изобразив на лице недоумение.— Слушай, старик, я и сам не знаю. Сам потерялся в этом твоем театре.— Он с беспокойством оглянулся.— Да еще и мама куда-то запропастилась…

Наверно, я упал бы в обморок, но он ласково взял меня под руку и предложил:

— Слушай, старик, а давай хлопнем с тобой по маленькой — пока мама не нашлась.

— Я, видите ли… пока еще… не…

— Да что ты мне объясняешь, будто я не понимаю. Все понимаю. Твоя-то кобра где?

— В каком, извините… я не вполне…

Тут вдруг — и опять сзади!— раздалось отвратительное слащавое сюсюканье: какая-то нетрезвая молодая дама надрывно призывала какого-то «папусика» и бормотала что-то невнятное о какой-то кофточке. Я повернулся, и эта, мягко говоря, нетрезвая особа рухнула мне на шею и слащаво начала вымогать у меня эту самую кофточку. Я, конечно, пытался объяснить ей, что она ошиблась, перепутала меня с кем-то, очевидно с мужем, но она и слушать ничего не хотела, все бормотала об этой кофточке… Уже на грани обморока я наконец оторвал от себя ее цепкие ручищи и бессильно пробормотал:

— Оставьте меня… делайте что хотите.

«Все выше, выше и выше стремим мы полет наших птиц, и в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ!»

— Папусик, ты такой холосый,— просюсюкала дама, попытавшись снова броситься мне на шею.— Ленка-сучка сдохнет от зависти.

Далее, будто и позабыв обо мне, нетрезвая особа нетвердо ушла в какой-то кабинет, даже не простившись.

— Сочувствую, старик,— вздохнул мой собеседник.— Что ты с этим бабьем поделаешь… одни тряпки на уме. Моя гадюка тоже вот мне вчера заявляет, хочу, мол, новую машину, отделка чтобы в салоне ярко-оранжевая, да и сама чтоб оранжевая, а сиденья чтобы яркой желтой кожи… Нет, ты прикинь, да? Срисовала ведь где-то, зараза. В журнале, что ли? Что они там вообще читают?— Он с вздохом покачал головой.— Совсем обнаглели. Ну, пойдем, шампусика с горя нальем.

Поскольку мое согласие как бы и не требовалось, к тому же человек искренне мне посочувствовал… В общем, в данном положении отказаться мне было уже неудобно, даже и стыдно. Да, возможно, это глупо и очень уж по-детски, но такой уж я человек.

Селиванов, конечно, описал уход из действительности с медленным «проявлением» мнимого мира, но ведь я-то этого тогда не знал! Для меня весь этот бред,— настоящий бред, не думайте, что я шучу,— явился полной неожиданностью, будто ударом по голове. Я не владел даже методикой Селиванова по самоконтролю. Теперь я, кстати, даю эту методику на лекциях, которые читаю современным руководителям, и успех ее, должен вам заметить, превосходит все ожидания. Да, я сменил работу. А что прикажете делать, если сослуживцы начинают поглядывать на вас косо и шептаться? Дошло до того, что иные мне прямо заявили, мол ты псих и нечего тебе тут делать. А если, говорят, ты завтра топор схватишь да начнешь нас тут по углам гонять? Нет, ушел я, конечно, сам, но не сказать ли, что и выжили? Обидно — слов нет, друзья мои хорошие, обидно.

Конечно, ныне существуют психиатры, которые хотя и не надлежащим образом, но все же оценили работы Селиванова. Мне, например, позвонил недавно профессор Алексеев… Видите ли, я очень много читаю по предмету и в курсе всей научной литературы, не только периодической и не только на русском языке, и ко мне иной раз обращаются за справкой даже крупные психиатры, знакомые конечно, те, для кого я уже перестал быть одним лишь «любопытным случаем», те, кто и душу в меня вложили, не побоюсь такого сравнения. «Простите, голубчик,— сказал профессор Алексеев,— у этого вашего Селиванова было что-то насчет дежа-вю… Не могли бы вы мне переслать все материалы?»— Конечно, отправил. Жаль только, что Селиванов не дожил… Впрочем, не обольщаюсь: до полного признания и обнародования его работ я и сам дожить не чаю.

Так называемый эффект дежа-вю описан: это когда в окружающей действительности текущего мига человек вдруг угадывает знакомые черты прошлого, причем чувство бывает очень ясное: все это уже было однажды. К нашему с Селивановым «любопытному случаю» это прямого отношения не имеет, хотя механизм тот же самый: включается рефлексное мышление, как назвал его Селиванов. Говоря лирически, данное воспоминание о том, чего никогда не было,— это лишь позабытые детские сны. Действительность при дежа-вю просто дает связь (ассоциацию) с былым сном, и рефлексное мышление эту связь отмечает, но не укрывается она и от творческого мышления… Ни о какой «другой жизни» в смысле «предыдущей» это, разумеется, не говорит: все это антинаучные выдумки невежд, более похожих на сумасшедших, чем покойный Селиванов.

Рефлексное мышление в чистом виде, без участия мышления творческого, работает только во сне. Еще одной связью рефлексного мышления и разума является так называемая интуиция. Рефлексное сознание человека так же цельно, как и разумное сознание его (если, конечно, человек здоров), отчего и возможны рефлексные воспоминания обо снах. Сон здорового человека представляет из себя несколько логически связанных действий, связанных, правда, чаще всего вне причины и следствия, не более четырех-пяти, а то и трех,— это предел возможностей рефлексного мышления. Есть такое и у животных: они и на деле, и во сне способны рефлексно выполнить несколько логически связанных действий, и в этом смысле они «разумны» — только в этом. Селиванов, добавлю кстати, считал сновидения патологией разума. Прошу читать прекрасную работу Щ.В. Селиванова (он же А.Ф. Чуйков) «Происхождение разума и его врожденные болезни».

Стало быть, мы с моим новым знакомым (Степан Петрович — просто очаровательный человек, как я потом узнал) зашли в один из кабинетов. Никогда бы не подумал, что в «Центре новых технологий» есть помещения такого размера, как в ГИПРОГРАДе… Взгляду моему открылся целый продолговатый зал, заполненный редкими группами людей. Вдоль линии окон с тяжелыми шторами стояли в простенках какие-то тропические пальмы в кадках, иные довольно внушительных размеров, а вдоль противоположной окнам стены изредка стояли какие-то шкафы с глухими дверцами, по виду деревянные, с резьбой и на гнутых ножках. Справа от входа был расположен бар как в ресторане, и там тоже стояло группой несколько мужчин в строгих костюмах и женщин в вечерних платьях. Освещение было бледным: свет не резал глаза, но и темноты не было. Возможно, это была уже размытая действительность, вымысел обольщенного разума, на который вымысел потом и пришлось рефлексное раздражение… Не знаю, это событие я все еще анализирую.

Мы подошли к бару, и Степан Петрович доверительно сказал девушке за баром:

— Танечка, нам пару бокальчиков папусика, пожалуйста.

Танечка эта даже спрашивать ничего не стала, а сразу же подала нам два очень высоких хрустальных бокала куполом на тонкой ножке. Тут у меня, помнится, мелькнула мысль: «Что делается… Это же научное учреждение!»

— Ну, давай, старик,— Степан Петрович легко стукнул своим бокалом об мой,— за встречу.

Сомневаюсь, что мне в тогдашнем моем состоянии следовало пить шампанское, но я честно выпил полный бокал.

— Слушай, старик, ты тут еще выпей,— сказал мне Степан Петрович,— а я сбегаю маму поищу… Куда запропастилась, не пойму.

И он тотчас исчез, я даже не успел уловить… До сих пор бы сомневался, не видение ли и он, но ныне мы со Степаном Петровичем поддерживаем прекрасные отношения. Он, кстати, мне и курсы лекций устраивает, приглашения многим известным людям рассылает. В наше время, как вы понимаете, без рекомендации можно только дворником работать.

Некоторое время я приходил в себя, пытался определиться в новой обстановке. Отчасти помогало мне то, что никто на меня внимания не обращал, но это же и мешало: снова и снова приходили мысли о видении, о раздвоении действительности… Тут мне впервые явственно, если можно так выразиться, и показалось, что нахожусь я не в «Центре», а где-то на шумной городской улице. На миг мелькнула передо мной «проявляющаяся» картинка иного места: мимо проезжают автомобили, плывет плотный поток людей в метро, ветер гонит по асфальту желтые сухие листья… Тогда это впечатление быстро пропало — чтобы вернуться через некоторое время уже более явно.

Я вытер пот с лица и попытался отвлечься — прислушался, о чем говорят люди, тоже стоявшие около бара с бокалами шампанского. Странно, но мысли уйти отсюда у меня не возникло — не знаю и почему.

— Сперанский тоже хотел писать роман,— говорила какая-то дама средних лет.— Но это же глупо. Кто в наше время пишет романы? Только полные кретины. Все уже давно написано.

— А если глупо, чего же ваш умный Сперанский влез?— возразил мужчина помоложе.

— Вы не понимаете, Боренька. Это трагедия души, это высоко! Он понял всю никчемность своих притязаний и отказался — ради себя!

— Это как?— оживился Боренька.

— Вам этого не понять,— высокомерно сказала дама и пригубила шампанское.— Он ушел от опустошения души и от услаждения толпы ради себя и своих учеников!

— Клиентов,— безразлично поправил мужчина постарше.

— Да, клиентов!— отчего-то разгорячилась дама.— Представьте себе, Сергей Иванович, клиентов! Он называет их «люди без слез».

— Садисты?— обрадовался Боренька.— Люди без слез и без сердца?

— Не говорите глупостей,— отрезала дама,— у нас нет никаких садистов.

— Почему это?— огорчился Боренька.

— Потому что садисты могут быть только в Америке, а не у нас. Да и вообще, что вы ко мне привязались с вашими садистами?

— Я привязался?

— А может быть, это я к вам привязалась? Так вы хотите сказать?

— Он хотел только узнать,— вставил Сергей Иванович,— что это за «люди без слез».

— Ах, Сережа, это высоко… Эти люди выплакали все слезы и пришли к Сперанскому — с последней надеждой.

— А он их, значит, и дурит?— глупо хихикнул Боренька.

— Что значит «дурит»?— рассердилась дама.— Вы понимаете, что говорите? Он дарит им надежду, жизнь!

— Ну, я так и говорю — за деньги.

— Вы глупы, Боренька. В наше время все стоит денег, и тем более личное время такого человека, как Сперанский. Это уникум, маг и волшебник.

— Шарлатан,— безразлично поправил Сергей Иванович.

— Сами вы шарлатан!— окончательно вышла из себя дама и чуть не грохнула об пол бокал.— Он остается у них последней надеждой и берет на себя их грехи, но вам этого не понять, человек без слез и без сердца — садист!

Окончательно рассердившись, дама просто ринулась прочь, рассекая воздух. При этом я отчего-то представил паровоз под парами, медленно и мощно набирающий ход…

— А вы говорили, что этот Сперанский дурак,— вздохнул Боренька, глядя вслед даме.

— Да неужто же умный человек будет так промышлять?— удивился Сергей Иванович.

— Как сказать,— усомнился Боренька, с которого вся глупость и легкомысленность как–то вдруг слетела без следа.— Вы же слышали — берет на себя грехи… Божественная функция, не так ли?

— Нет, Сперанский говорит — человеческая,— вздохнул Сергей Иванович и вдруг что-то сообразил.— А ведь вы правы, Боренька, не такой уж он и дурак… Он сумасшедший. Представляете себе клиентов у Христа? Это же сумасшедший дом. Но с другой стороны, в обществе он держаться умеет: ни о чем может с вами говорить часами. В общем-то, милейший, интереснейший человек.

Они повернулись к бару и принялись выбирать шампанское, которого тут было, оказывается, около десяти видов… На меня они внимания не обратили, будто и не было меня. Так может, и правда не было меня там? Но как же тогда Степан Петрович? Не понимаю…

Помявшись некоторое время, я последовал за дамой. Она уже что-то с увлечением рассказывала другой немолодой даме очень мрачного вида. Причину этого своего поступка я и по сей день понять не могу, хотя все еще анализирую…

— Вы не представляете, Евгения Петровна,— восхищенно рассказывала давешняя дама,— как красива Луна с точки третьего астрала — просто сказка, а не вид.

— Да вы что же, Светлана Ивановна,— мрачно удивилась Евгения Петровна,— видели ее сами?

— Почему сама?— восхищенно удивилась Светлана Ивановна.— Мне Сперанский рассказывал. Самой, конечно, увидеть тоже можно, но это, видите ли… Я пока боюсь подключаться к точке сингулярности: там очень мощная энергетика, особенно в сексуальном плане.

— Да, я тоже слышала… Кстати! Вы слышали? Наконец-то обнаружен снежный человек. Человечество постигает свои корни.

— Нет, я слышала, Евгения Петровна, что его ловят нарочно,— Светлана Ивановна понизила голос,— чтобы извлечь желчь…

— Желчь?!

— Эликсир жизни и молодости из каких-то желез.

— Из половых, наверно?

— Возможно, возможно… Наука хранит загадочное молчание.

Далее я ничего не слышал, так как опять почудилась улица… Рядом пронесся как призрак какой-то автомобиль, и я в поту ужаса прижался к стене, пытаясь уберечься. Прямо сквозь Светлану Ивановну и Евгению Петровну шел поток людей к станции метро… Картинки наслаивались друг на друга, но более явственно смотрелись все же дамы на приеме, правда голосов я почему-то не слышал — вероятно, от ошеломления. Скоро или нет, не знаю, но улица пропала, и я услышал спокойный голос Светланы Ивановны:

— Наконец-то будет разрешен вопрос, который терзал все прогрессивное человечество начиная с эры Гагарина.

— Какой?

— Есть ли жизнь на Марсе. Международная космическая группа отправляет корабль и, по слухам, уже предложила Каспарову играть с марсианами сеанс одновременной игры по радио. В случае победы на всех досках он получит полтора миллиарда европейских долларов.

— А не много ли, матушка? Да и почему Каспарову? Должен же быть кто-то помоложе.

— Ты меня удивляешь, кумушка! Нынешняя молодежь просто ужасна, а здесь на кон поставлена честь человечества. Сперанский уже выходил на Марс через пятый астрал и сказал: «Будем ждать событий». Вы представляете, Евгения Петровна? Сам Сперанский сказал: «Будем ждать»!

Меня безответственное заявление этого их Сперанского не обнадежило, и я заскучал. И снова мне даже мысли не пришло уйти из этого дикого места — я лишь переместился подальше от проезжей части, хотя пока ее и не было видно… Несомненно, все мои действия уже не подчинялись логике, разум отказался служить мне в бреду. Лишь несколько позже на мгновение ко мне вернулся разум, да и то частично, так как я не ушел, а лишь отважился спросить у какого-то одинокого старичка благообразного вида:

— Простите, что здесь происходит?

— Где происходит?— удивленно огляделся старичок.— Вы это о чем?

Я не знаю, о чем… Разум отказывался служить мне в бреду, я был уже не человек, а желтый сухой лист, гонимый ветром по асфальту под колесами машин. Знали бы вы, как это страшно. Это знал Селиванов, простой человек, который до последнего своего дня все пытался помочь страдающим людям — бесплатно, я вас уверяю! Я же теперь беру за это деньги — с таких же точно больных, одетых в пристойные костюмы, которые ни сами не считают себя сумасшедшими, ни в обществе за таковых не слывут. Да, я уподобился Сперанскому и всей их компании… Я знаком со Сперанским и совершенно согласен с приведенным выше мнением о нем: придурок, вернее сумасшедший, маньяк, но в то же время милейший, интереснейший человек. Мы с ним часами можем обсуждать «энергетику пятого астрала», хотя оба прекрасно знаем, что ни «энергетики», ни «астрала», ни «точки сингулярности» (вы знаете, что такое сингулярность?), ни прочих глупостей, принятых на вооружение алчной и тупой бандой «магов»-вымогателей, в природе не существует. И никто не считает нас маньяками — напротив, все смотрят с уважением. Почему же? Да потому что мы деловые люди, мы имеем вес в обществе. Мы нужны не нищим и не науке, как Селиванов, а цвету этого общества, перед которым тоже иной раз возникают «психологические проблемы»… Вы удивлены? Коли так, то загляните себе в душу. Найдете ли там хоть что-нибудь светлое и прекрасное, без чего человек жить не может?

Помню, беседовал я с одним знаменитым «психоаналитиком» (разумеется, подлец и самозванец), попросив представить ему меня как «любопытный случай». И что же? Выслушал я с десяток глупых вопросов и простился с ним, признаться, в сильном раздражении. Довел он меня до ручки очередным своим тупым вопросом: «Кто является вашим тайным кумиром?»— Ну, сказал правду: «Моим тайным кумиром является Петр Борисович Ганнушкин, но боюсь, что вам это имя ни о чем не скажет».— «Ну как же, как же,— принялся он выкручиваться,— как же…»— «Понимаю, понимаю… Может быть, в таком случае знаете, кто такой Борис Тимофеевич Штоколов? Тоже нет? Да нам с вами, голубчик, не о чем разговаривать, разве что о Фрейде, но этот мало меня занимает».— На том и расстались. Противно стало, когда понял я вдруг, что подобен и этому очередному маньяку с большой дороги…

Да, я недостоин продолжать дело Селиванова. Но отчего же я продолжаю его? Почему его вопросы все еще мучают меня ночами, если у меня довольно денег, чтобы не задавать себе вообще никаких вопросов? Может быть, я и правда псих? Что ж, вероятно, это к лучшему… Совесть по крайней мере будет чиста.

Ужасный вопрос часто мучает меня теперь, и особенно остро мучил прежде, после просмотра передачи «Окна»: да неужели, неужели все это правда? Неужели люди не столько даже глупы, а совершенно безумны? Неужели им и правда нужен психоаналитик или пусть личный волшебник? А если это правда, то как дальше жить? Для чего это все? Вот это все, окружающее вас,— оглянитесь вокруг,— зачем это маньякам? Телевизор, конечно, исключите: вещь для маньяка незаменимая. У нас ведь много хороших и поучительных передач — покойная передача «Окна» не одна. Посмотрите хотя бы обычные «новости», как это называется на телевидении. В чем же состоят их новости? Если где пролилось побольше крови — новость. Убили кого-нибудь? Прекрасно. Сошел поезд с пути? Замечательно! Самолет в воздухе взорвался? Вообще чудо, полчаса можно обломки показывать в «специальном выпуске», а потом и еще недельку смаковать по крохам. Представляете ли себе, на какого зрителя они рассчитывают с такими «новостями»? Правильно, на маньяка, на родственную душу. Я лично знаю кое-кого из больных, кого «приятно возбуждает вид крови и страданий», как говорится в определенных кругах. Не слыхали о таких по телевидению? Нет? Это не люди уже, а выродки, жертвы нашего общества, породившего драконов. И попытайтесь объяснить нашим друзьям с телевидения, что новостью дня являются не кровь и страдания, возбуждающие маньяков определенного рода, а какая-нибудь маленькая девочка с косичками, которая получила в школе пятерку и вприпрыжку спешит домой, размахивая портфелем… Думаете, поймут? Сомневаюсь. Я пытался объяснить — правда не на телевидении, а в больнице, но велика ли разница, если там и там родственные души? Разница только в том, что одни одеты в лохмотья и называются в обществе «психами», а вторые в самые дорогие наряды и считаются умнейшими людьми… Психический парадокс, не правда ли? Или уж на ваш вкус слишком легкомысленно?

А песни вы их слышали, с телевидения? Помнится, я раньше много анализировал эти так называемые песни. Попробуйте и вы: перепишите слова любой «песни» на бумагу и попытайтесь после ответить на простейший вопрос — что так жалобно поют? О чем? В значительном количестве случаев ответить вы не сможете, так как перед вами будет бессмысленный набор предложений, а иной раз и слов. И не подумайте, что я шучу или издеваюсь,— попробуйте проанализировать сами. А сколько у нас таких вот поющих? Сколько их, куда их гонят… За что? О музыке же их и речи нет: как сказал однажды почитаемый мною Тихон Хренников, «это не музыка, а черт знает что». Преклоняюсь. 

А слышали вы, над чем они смеются, на телевидении? Тоже проанализируйте: это ужас какой-то, бред наяву, разрыв личности… Над чем, позвольте узнать теоретически, здоровый душевно человек смеется? Увы, обычно смеются люди, если вы обращали внимание, только над людьми, над самими или над их привычками, взглядами, поведением, внешностью, одеждой и так далее. Психологически это значит, что человек получает удовольствие от того, что он выше этого дурака, психа или недотепы, что и выражает смехом — невольно открывает свое удовольствие, плещущее через край. Занятие это, я вам скажу, чрезвычайно опасное, в том смысле опасное, что лишь далее погружает насмешника в пучину гордыни, делая из него самодовольного идиота (чаще не в клиническом смысле), отнимая последние крохи здравого смысла. Столь же опасной является любая развитая духовная техника, предполагающая психофизическое воздействие на человека, и допускать к проведению такого рода техники людей с ветром в голове, попросту глупцов, нельзя (то же самое касается, разумеется, и музыки: это тоже психофизическое воздействие, тоже развитая духовная техника). Относиться к смеху следует, как к оружию, которое может принести человеку как пользу, так и страшный вред, даже убить его — убить, например, как личность в разбираемом случае, вернее медленно убивать, подавляя проявления личности. Юмор приносит пользу только тогда, когда он драматичен, то есть открывает человеку тайные уголки души осмеиваемого, и в особенности полезен юмор, когда он трагичен, то есть рождает боль и сострадание к осмеиваемому, возвышая тем самым душу насмешника, развивая личность… Примеры возвышающего юмора можете найти у Достоевского (это поистине великий человек, создатель многоплановых трагических фарсов вроде романа «Бесы», одно время я ставил его даже выше Селиванова). Достоевскому в проведении указанной психофизической техники вы можете довериться, можете также довериться Гоголю, Чехову, отчасти Булгакову, Салтыкову-Щедрину, даже Пушкину… Да перечислишь ли всех достойных даже у нас? А Сервантеса вы не читали? Про Диккенса слышали? Но помилуйте, как же не страшно вам доверяться первому встречному зимогору с телеэкрана?

Впрочем, не знаю теперь, могу ли я судить. У меня в последнее время начались какие-то странности, или, по меткому поморскому выражению М.В. Ломоносова, забобоны. Мне почему-то стали уделять повышенное внимание женщины, которые до того и смотреть ленились в мою сторону. Это верный признак крутых перемен во психике, так как женщина чувствует это лучше точнейшего прибора, но разбирается в этом хуже последнего болвана. Стал я почему-то откликаться на имя Павлик — совершенно необъяснимое явление. Мой лечащий врач говорит, психический парадокс. Не знаю, пока анализирую… Парадокс — это не объяснение. Мне определенно кажется, что у меня развивается мания преследования… «Конечно,— согласился мой лечащий врач.— Еще и не то разовьется, если вы будете анализировать всякую мелочь вплоть до случайного взгляда на улице».— «Да, но женщины — это не мелочь, речь идет…»— «Да понимаю я! Посмотрите на себя в зеркало. Видели? Держитесь вы с таким видом, точно вы по меньшей мере мэр старинного города Мадрида, попавший сюда случайно. Еще бы на вас не обращали внимание женщины — в таком еще пиджаке… Не смешите меня».— «Но позвольте, что же мне…»— «Не позволю!»— «Может быть, мне в лохмотья нарядиться да идиотиком представиться? Так вы ставите вопрос?»— «Я вам еще раз повторяю: на сегодняшний день вы здоровы, прекратите выдумывать себе болезни!»— «А если это повторится? Где гарантии?»— «А когда вас от гриппа лечат, вам дают гарантии, что это не повторится?»— Ну, сами видите, с этим человеком совершенно невозможно разговаривать — сплошное легкомыслие.

Я не помню, в какой тягостный миг я наконец почувствовал совершенно ясно, что все происходящее в «Центре» видение, а действительна лишь призрачная улица с потоками народа и летящими мимо автомобилями… Тогда же я совершенно ясно почувствовал, что стоит мне выбраться из этого зловонного болота, хотя бы один шаг сделать за дверь,— и мне станет легче. Но увы, по пути к двери, на волю, мне нужно было перейти оживленную автомобильную дорогу, которая мне тогда и казалась единственной действительностью в бреду…

Пот лил с меня градом, когда я готовился сделать первый шаг на проезжую часть. Отчетливо помню свою безумную мысль: «Ведь они не видят меня! Не знают, что я иду!»— Это о водителях машин-призраков. Не знаю, каким чудом, но я все же двинулся вперед — столь велико было желание вырваться из бреда, сильнее страха смерти. Очень медленными шажками, как во сне, и вытянув вперед руку словно слепой, я двинулся на проезжую часть, надеясь на чудо и на то, что кто-то успеет затормозить, увидев беспомощного человека… Все же я решил, вероятно, что если меня могут сбить, то уж во всяком случае и увидят перед этим.

Так медленно и тяжело, когда совсем почти не двигаются ноги, человек может идти во сне,— так и я уходил из бреда наяву, но погруженный в призрачный сон какой-то неведомой и страшной силой, не известной человеку…

Кто знает, может быть, и шел я через дорогу всего лишь миг какой. Для меня этот миг растянулся в вечность, вернее время потеряло для меня всякий смысл — осталось только движение, только сон в пределах единого мига, замкнутый круг, из которого не всякий и вырвется… Я все же вырвался — чистой случайностью. Не знаю, сколько бы я бродил там кругами, думая, что перехожу дорогу, если бы случайно не оглянулся на слабый посторонний звук. От увиденного я чуть тут же, на проезжей части, не грохнулся в обморок: за мной столь же медленно и повторяя все мои движения шла вереница людей, человек шесть-семь… Выражение лица у каждого было такое же напряженное и пустое, как у меня,— по ним я и догадался, какое страшное было у меня выражение… Да этим-то счастливчикам что тут померещилось? Решили, что это игра такая забавная? Другого предположения у меня нет, так как общую галлюцинацию я в данном случае допустить не могу.

От увиденного я не то что пулей выскочил за дверь, но все же мало-мальски опомнился и сумел доковылять до двери, пропуская летящие автомобили… Протиснувшись в коридор, я привалился к стене и замер. В глазах у меня плавали темные круги, пот лился с меня ручьями, будто стоял я под проливным дождем, руки и ноги мелко тряслись, голова кружилась, и стены плавно плыли куда-то в сторону, оставаясь на месте…

— Господа, господа!— донесся из-за приоткрытой двери веселый и полный жизни голос.— А вторым отделением уже Коленька Николаев покажет нам свою забавную шутку! Просим, просим!

Раздались дружные и шумные рукоплескания. Народу там, кажется, прибавилось, но я этого не видел…

Через некоторое время из-за двери раздался притворно грозный голос: «Я злой и страшный серый волк, я в поросятах знаю толк!» И немедленно раздался оглушительный визг, надо думать «поросячий», затопотали по полу ножищи в тяжелых ботинках, и почти тотчас в коридор с визгом выскочили два здоровенных толстяка. Должно быть, они изображали поросят, испугавшихся волка… Забавная шутка, нечего сказать.

Выскочив в коридор, толстяки загнулись от дикого, сумасшедшего хохота, просто душившего их. Я никогда в жизни не видел, чтобы здоровым людям было так чудовищно весело. Они просто захлебывались смехом, стонали, ловили ртами воздух, с трудом держась на ногах…

Дальнейшее я помню смутно: туман перед глазами сгустился сильно, стены поплыли резко, пол под ногами закачался… Помню, что кто-то подошел и обсуждали меня. Оба толстяка чуть ли не с пеной у рта упрямо доказывали кому-то, даже отпихивая его руками: «Ему, наоборот, хорошо. Чувак просто забалдел. Мы сами видели!»— Возразить я не мог…

В себя я пришел в больнице, но не в психиатрической.

Часа через два я вышел из больницы, отказавшись и «полежать денька два», и от машины скорой помощи,— решил пройтись. В себя я пришел еще не окончательно, но видений в тот день больше не было…

Каково же это, шагнуть за порог? Каково оказаться уже не «при дверех», как все нормальные люди, а в какой-то малой тесной комнатке за неведомой разуму дверью? Иной раз дверь эта и захлопывается, иной раз и навсегда,— и нет ничего страшнее.

Меня мучает тот же вопрос, что мучил и Селиванова: неужели это может быть с каждым? Увы, чтобы ответить на этот вопрос, нужно определить причину явления… «Наследственность» же не объяснение, а отговорка; причина, стало быть, лежит раньше. Неужели в истоке?

Помню, когда меня учили, что человек произошел от обезьяны, я недоумевал: почему же современные-то обезьяны путем эволюции не превратились или не превращаются в человека? Что? Откуда взялся у человека разум, если он ему глубоко чужд? Если есть сомнения, то для справки см. телевизор. Понял я не сразу, но понял: не «тупиковую ветвь» имеем мы в лице современных обезьян, господа из соседней палаты, а контрольную группу. Да-да, можете ли вы представить себе «бога» как человека в белом лабораторном халате с жестким утомленным лицом и в очках металлической оправы, напряженно склонившегося над лабораторным столом в ожидании конца своего дерзкого опыта? У меня, скажу откровенно, уже не осталось никаких сомнений, что это опыт. Дело в том, что сменяющие друг друга виды человека, так сказать эволюция по ступеням, представляют собой отнюдь не разные значения одной функции, как отчего-то принято считать в науке, а совершенно очевидные даже для ребенка разные функции, разные выводы, разные законы, по которым получены значения. Конечно, не все из них были удачны, и у нас, кстати, нет никаких оснований считать свой случай исключительным, мало того наиболее удачным. Весь вопрос в том, что именно разуметь тут под удачей. Для нас удачно это может быть лишь в том смысле, что удача естествоиспытателя означает конец мучений подопытной собаки или кролика.

Или, может быть, вы сомневаетесь? Да и правильно, сомневайтесь, ищите. Отчего же история человечества есть история личностей, хорошо умеющих только ненавидеть? Да ведь вся история человечества есть история войн, история крови и ненависти. Что? Но тогда, господа подопытные кролики, опыт действительно дерзок, даже чудовищно красив: цель его «умное оружие», «биологическое», «искусственный интеллект»,— не слыхали о таком? Да и здесь не вообразите невесть что в гордыне нашей неистребимой: над крысами или собаками опыт ставят отнюдь не для того, чтобы использовать их буквально. В опыте ученому лишь открывается закономерность природы, знание, а воплощают это потом… Вы этого не увидите и даже не узнаете об этом, уверяю вас.

Покопайтесь в своих мыслях да мечтах — многое ли там есть кроме гордыни да страстного желания унижать других, хотя бы и под видом «благородного добра» им? Разве мечтали вы хоть раз не о себе как благодетеле человечества или пусть брата своего, а просто о том, чтобы ваш сосед был счастлив, не говоря уж обо всех прочих людях? Нет, вы всегда мечтали занять более высокое социальное положение, мечтали иметь очень много денег, пусть и чтобы «творить добро», но ведь не забыли же вы еще, что я вам сообщил в начале печального этого рассказа? Каким путем можно добиться более высокого социального положения? А каким путем добиваются его пауки в банке? Последний, говорят, умирает счастливым. Думаете, врут?

Боже мой, каким же законченным ослом нужно быть, чтобы верить в естественный ход событий при рождении нашего мира. В основе всех явлений нашего мира лежит периодический закон, функция: солнце восходит над нами утром и заходит вечером, сменяют друг друга времена года и повторяются вновь, все течет, все бежит по замкнутому кругу, повторяясь вновь и вновь,— всё без исключения, вплоть до переходов диких животных и перелетов птиц. Если вы верите в естественность периодической функции, то должны допустить, например, и то, что электрический ток в розетке возник «в ходе эволюции». Ученые подопытные крысы, я полагаю, и могли бы сделать такой вывод на своем Ученом совете, но мы-то ведь с вами не крысы, верно? И даже ведь не сумасшедшие, правда?

Селиванова всю жизнь мучил этот вопрос, и он искал ответ до последнего своего дня. Он не хотел быть безумцем, верьте мне, он мечтал вырваться из этого страшного бредового круга. Он понял, уверяю вас, он все понял, но почему же, почему он не сказал нам ни слова? Ведь он же хотел открыть истину людям — и промолчал… Да неужели истина оказалась страшнее нынешних бредовых измышлений? Да, друзья мои, сумасшествие заложено в природе человека: он не умеет отличить мечту от действительности, и все его страдания, переходящие иной раз в душевные болезни, к действительности отношения не имеют, это лишь личное ощущение действительности… Впрочем, объяснить это нельзя — можно только почувствовать, понять на собственном опыте.

Помню, по вечерам, после передачи «Окна», я выключал в комнате свет и звук у телевизора. Оставшись наедине с безмолвными призраками воспаленного разума, я раздумывал о жизни и о людях, гадал, что же за страшная незримая сила подарила нам ту пустую комнатку вне мира и зачем оставила двери в нее открытыми… Забыла закрыть на замок? Или человек просто умеет взломать двери силою разума, чтобы укрыться за ними в страшный миг? Да знаем ли мы, куда бежим сломя голову, где хотим укрыться от страха, забот и печалей? Там ведь совсем ничего нет, только полная, черная, страшная пустота да выдуманные тени обольщенного разума, только призраки, заполняющие пустоту. Пустота всегда порождает чудовищ, всегда. В этой комнатке надолго и заточен дьявол — та самая пустота, творящая чудовищ. Придется ли ему когда-нибудь освободиться? Да отчего же и нет? Телевидение вы не смотрите?

Смешно, если испытатель, образно говоря, забыл закрыть дверь в тайную комнатку на ключ или оставил ключ на столе в лаборатории по чистейшей случайности, скажем по рассеянности или по утомленности от работы. А самое страшное, если освобождение чудовищ нашей души происходит не по нашей воле, а по воле естествоиспытателя с жестким утомленным лицом. Но не бойтесь и не думайте, что он зол. Уверяю вас, вы ошибаетесь — он творит добро, просто не нам с вами. Кто знает, создал ли он уже загадочное оружие для обороны своих великих ценностей? Отпустил ли он нас с вами на волю по доброте своей? Но коли так, то мог ли он не позаботиться о нас, не показать нам выход? Ведь точно так же и наш ученый мог бы пожалеть подопытную собачку… К несчастью, та самая комнатка, может быть, остается единственным выходом, дарованным лишь избранным из нас.

Хочу еще напомнить вам, уважаемые, что мы, люди, похожим образом превратили собаку в своего рода оружие человека, тоже, кстати, заботливо выведенное во многих подвидах. Скажете, это дурно? Но почему же? Зависит это, видите ли, от того, в чьих руках находится собака и каким целям служит. Утешьтесь, оружие производят отнюдь не только негодяи, да и не всякое оружие служит злому делу — зависит опять же от того, в чьих руках находится оружие. А это тот, в чьих руках находится наш испытательный полигон, устроенный на неестественных основаниях и называемый странным словом Земля.

Некоторые философы прежде недоумевали, мол в чем же состоит смысл жизни. Вопрос до смешного прост, но ответа на него до сих пор не существует. Смысл их жизни и жизни любых прочих людей универсален — годится как для человека в обществе, так и для общества среди ему подобных, а состоит в том, чтобы победить всех своих врагов — всех, мешающих ему получать удовольствие. Врага найти легко, и человек находит врага по любому поводу, а иной раз и вовсе без повода. Это психология фанатичного солдата, призванного в мир, чтобы воевать, глотки рвать за свое удовольствие, и верно, так бы вела себя ученая обезьяна, на которую свалился разум. Недаром, кстати, среди людей почему-то пользуются любовью и уважением руководители государств, которые руководители завоевали очень многие народы, а следовательно, много победили врагов. Это и есть смысл жизни человека, легко устанавливаемый из письменной истории человечества. Идеалы, конечно, не всегда совпадают у разных народов, более того, бывают отрицательные мнения о великих правителях, но это только потому, что народы или социальные группы народа, имеющие отрицательное мнение, принимают выдающуюся агрессивность правителя на свой счет.

Мне кажется очевидным, что дарвинисты-энгельсисты извратили смысл так называемой у них борьбы за выживание: все обстоит наоборот, человек становится наиболее агрессивным как раз в тех обществах, где борьбы за выживание нет, где жизни человека вообще ничто не угрожает. Общество же, где речь действительно идет о выживании, агрессивным обычно не является — ни по отношению ко внешнему миру, ни в отношении людей между собой. Впрочем, такое общество с нынешней либеральной высоты считается низшим, нецивилизованным. Не нужно, разумеется, путать общество выживания с чрезвычайными обстоятельствами иного общества, например войной, где речь идет не о выживании, это под сомнение, как ни странно, не ставится, а об исполнении человеком своего предназначения. Не нужно также путать общество выживания с социальной группой выживания в рамках общества… Я, впрочем, извините уж великодушно, теорию строить не хочу: лично у меня в этом мире совершенно иные задачи.

Я хотел бы идти по стопам Селиванова, я хочу открыть людям природу их разума, самую его суть. Возможно, это будет не столь приятно и возвышенно, как у господина Энгельса или господина Дарвина, но будет по крайней мере не глупо. С некоторых пор психиатрия занимает меня все меньше и меньше, и моим тайным кумиром является уже не Ганнушкин, а сам Селиванов, перед которым, я уверен, стояли гораздо более широкие задачи. Я считаю это признаком оздоровления, возвращения к миру, но мой лечащий врач почему-то уверен в обратном. Он говорит мне, что я боюсь людей и жизни, отчего и собираю всякие глупости, а также выдумываю их. Но позвольте, коллега, а как же ваши любимые Дарвин с Энгельсом? Они, выходит, не глупости собирали и даже не выдумывали? Нет, совершенно ничего не понимаю.

Все кончится, друзья мои, все однажды кончится. В один прекрасный день испытатель в белом лабораторном халате рванет на себя рубильник — и все, ребята, человек перестанет быть человеком: сами и не поймете, куда гордыня ваша подевалась, хотя в полном разуме останетесь. Потом вам захочется влезть на дерево… И далее, через некоторое время, необходимое для гибели вида, рубильник можно будет замкнуть снова. Возможно, этот умозрительный рубильник лишь мера безопасности, так как в ходе эксперимента вид получен крайне опасный, хорошей злобности, тем более обладающий с недавних пор развитыми средствами уничтожения. Наверно, мы уже теперь можем уничтожить любую планету в пределах досягаемости, просто и в клочья разнести, если, конечно, перед нами поставят такую задачу.

Вы, извините за выражение, по истории хоть что-нибудь серьезное читали? Зря, настоятельно советую. В своей известной работе «Этногенез и биосфера Земли» Л.Н. Гумилев утверждает, по сути дела, что рождение народов укладывается в систему, он даже и данные исторического анализа приводит, не извольте сомневаться. Увы, по научной простоте душевной сам он связывает систематическое внешнее воздействие на мир наш с активностью Солнца, но с точки зрения чисто геометрической (оптической, если хотите) такая избирательная активность Солнца едва ли возможна. Несомненно, это направленное излучение или уж прочее направленное действие, нам не известное. Такое же направленное излучение можно получить, если подставить под солнечный свет линзу, образующую на выходе луч, при помощи которого можно, например, зажечь от солнечных лучей костер.

Вернее всего, направленное излучение осуществляется или ретранслируется передвижными излучателями, входящими в атмосферу Земли, а именно так называемыми неопознанными летающими объектами (НЛО), или летающими тарелками, как называет их народ. И хотя они известны с самой глубочайшей древности, как утверждают «уфологи» (люди, изучающие это явление), пик их наблюдений пришелся на наше время, что, как я заключаю, связано с расцветом самолетостроения в тридцатых и сороковых годах, с появлением в наше время массы летающих объектов, приведшим к сбою автоматики НЛО. Их наблюдаемые маневры производят странное впечатление — кажутся совершенно бессмысленными, но возможно, что ретранслятор просто пытается уловить излучение, подстроиться, настроиться… По беспорядочным круговым или зигзагообразным перемещениям неопознанного объекта в земной атмосфере нетрудно догадаться, что здесь действует некая автоматическая система поиска — очень и очень похоже, собака точно так же ищет след, рыскает. Иной раз неопознанные объекты движутся за самолетами, что является явной и типичной ошибкой автоматики и указывает на неуправляемость данного объекта. Видимо, от самолета он воспринимает тепловое излучение, вибрацию или что неведомое и пытается автоматически настроиться на ретрансляцию. Возможно также, что неопознанный объект по ошибке улавливает самолет как родственный объект и пытается вступить с ним в некое запрограммированное взаимодействие… Думаю, впрочем, что даже по такому раскладу есть смысл сопоставить явление НЛО в том или ином районе с дальнейшими общественными потрясениями или, возможно, с иными явлениями природы.

Признаться, некоторое время назад я чувствовал себя словно в буйном американском фильме, где некие коварнейшие враги, драконы духовные, захватили человечество в свои склизкие невидимые лапы с когтями (психология и Фрейд, черт бы его побрал). Пришлось даже применить успокаивающую методику Селиванова по уменьшению плотности сознания (я, конечно, даю ее на лекциях современным руководителям, но пользоваться ею настоятельно советую только в крайних случаях).

Теперь я смирился, но судьба человечества все еще волнует меня, как, надеюсь, и еще нескольких дураков на этом свете. На лекциях и семинарах я смотрю своим слушателям в лица, вдумываюсь в их мнения о жизни и, к несчастью великому, нахожу в них под спудом именно то, что ожидаю я и, думаю, неведомый испытатель с жестким утомленным лицом. Я тоже догадался, чем все это кончится, и преклоняюсь перед великим гением Селиванова, открывшего для себя главную тайну мирозданья. Иной раз, слушая измышления очередного своего ученика, уже идущего в гору или только решившего карабкаться ввысь, я думаю, а что если вот прямо теперь сказать ему откровенно, куда, зачем и кому тащит он груз своей жалкой души с упорством античного Сизифа? Примет ли он меня за сумасшедшего? Проклянет? Станет презирать? Не знаю, друзья мои, не знаю… Знаю другое: откровенность такая вредна людям.

Иной раз вечером я привычно выключаю у телевизора звук, оставшись наедине с тенями побежденного разума. Свет в комнате я тоже включаю и смотрю в открытое окно на звездное небо, простершееся над городом. Я думаю о нем, об испытателе с жестким утомленным лицом. Хотел бы я когда-нибудь сказать ему: «Слушай, друг, я понимаю тебя, я очень хорошо понимаю тебя. И что бы ты ни сделал, знай, я бы на твоем месте поступил точно так же».

Зову живых