На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Преступник

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.

Ранним утром, почти с восходом солнца, на железнодорожную станцию Красный Яр надвинулись от реки густые облака тумана. Обшарпанное приземистое здание, дощатый настил у путей да две скамейки возле двери в вокзал — все потонуло в мягкой дымке, все расплылось в тумане. Теперь уж и с двадцати шагов невозможно было различить деревянные буквы, венчающие здание, крашеные белым в некие времена прошлые: «Красный Яр», а чуть ниже мельче: «В добрый путь».

Часов в шесть, со скрипом распахнув двери настежь, из зала ожидания, где могло бы разместиться с десяток-другой человек, на платформу вышел грузный бородатый человек в длинном сером плаще, из-под которого видны были сапоги; поверх плаща надет был передник. Несколько раз человек в переднике вздохнул полной грудью, огляделся, достал из кармана мятую сигарету и, прикурив, медленно опустился на лавку. Следом за ним лениво, покачиваясь будто со сна, приковылял взъерошенный щенок неизвестной породы. Усевшись перед человеком в переднике, щенок внимательно посмотрел ему в глаза.

— Что, Тузик?— сказал человек в переднике, улыбаясь щенку.— Не припас тебе Сашка со вчерашнего ни кусочка.

Щенок жалобно заскулил.

— Ничего у меня нету.— Сашка развел руками.— Придется тебе, брат, подождать.

Тузик склонил голову набок.

— Да, подождем… А может, приедет кто?— Сашка грустно глянул на уводящие во мглу рельсы.— Хотя, конечно, кому к нам ехать…

Сделав последнюю затяжку, он отбросил окурок в урну.

— Ну, что, дружок, пройдемся?

Тузик вяло качнул хвостом.

— Пройдемся,— подтвердил Сашка.

Он вытянул из-под скамейки метлу, внимательно осмотрел ее и двинулся по платформе, заметая вправо. Тузик проводил его печальным взглядом, но как только Сашка отдалился на тревожное расстояние, поспешил вдогонку. Так и пошли они по платформе — Сашка, выметая мусор, впереди, а Тузик на пару шагов позади, что-то вынюхивая в щелях между досками да поглядывая на хозяина. У края платформы они остановились.

— Ну вот, волчок,— Сашка повернулся,— в той стороне подметем, и хватит с нас.

Точку в конце предложения поставил прорвавшийся сквозь туман приглушенный гудок. Сашка обернулся на звук.

— Двести третий пассажирский. Интересно, остановится или нет?

Тузик слабо гавкнул.

— Во-во,— согласился Сашка.

Вскоре в тумане сверкнул фонарь локомотива. Поезд, гулко постукивая колесами, на малых оборотах подвалил к станции.

— Пятый вагон,— уверенно сказал Сашка.— Если совпадет, то…

Дверь пятого вагона отворилась, и на платформу суетливо выскочил мужчина лет пятидесяти, румяный и плотный, приятный лицом, облаченный в просторный плащ и шляпу. Он принял из тамбура пузатый чемодан хорошей кожи и что-то отрывисто сказал, обращаясь в тамбур; как показалось Сашке, это было ругательство. Ответа или не последовало, или же Сашка его не услышал.

— Вдвоем, что ли?— задумчиво проговорил Сашка.

Попутчиком мужчины оказался высокий паренек лет семнадцати или восемнадцати, приодетый с иголочки. Ступив на платформу, паренек одной рукой привычно откинул назад длинную челку, а другой протянул мужчине туго набитый портфель. Побагровев лицом, мужчина вырвал портфель и с силой швырнул его под ноги. Замок портфеля раскрылся, сам портфель неуклюже завалился на бок, но мужчина ничего не заметил: лицо его исказилось яростью, слезящиеся глаза сузились до предела — казалось, что он готов броситься на паренька с кулаками. Паренек же безразлично пожал плечами, отвернулся и стал с притворным любопытством смотреть на вагоны, уже медленно набирающие скорость.

Почувствовав себя неудобно, Сашка откашлялся. Мужчина вздрогнул, огляделся и после легкого замешательства приветственно крикнул:

— Товарищ!

Сашка ухмыльнулся в бороду.

— Можно вас на минуточку?— Он поманил Сашку пальцем.

Нехотя Сашка подошел.

— С прибытием,— поздоровался он.— В наши края?

Парень не обратил на Сашку внимания, а мужчина торопливо ответил:

— Здравствуйте, здравствуйте. Вы не скажете, как бы нам до Красного Яра добраться?

— Так приехали же вы,— удивился Сашка.— Вот же он.— Повернувшись, Сашка показал рукой на вокзал.

— Нам бы в деревню надо — в собственно, скажем так, Красный Яр.

— А-а, в деревню вам…— С любопытством разглядывая мужчину, Сашка подумал: «Будто и у нас не город».— Понимаю. В деревню. Это вы промашку дали. Вам нужно было станцией раньше сойти, на леспромхозе — так бы короче, в деревню. А отсюда до Красного Яра верст-то двенадцать будет.— Заметив в глазах мужчины беспокойство, Сашка поспешно добавил:— Ну, может быть, одиннадцать.

Мужчина нахмурился.

— А здесь и леспромхоз есть?

— Да, изначально был. От него-то все и…

— И рабочие там требуются?— перебил мужчина.

Парень громко хмыкнул.

— Конечно.— Сашка убежденно кивнул.— Рабочие руки везде нужны.

— Так…— Мужчина, как показалось Сашке, задумался, но вдруг раздраженно спросил:— А почему там поезд не останавливается?

— Да он и здесь не останавливается,— объяснил Сашка, с удивлением отметив, что от мужчины крепко разит водкой, то ли со вчерашнего, то ли уже похмелился.— А по требованию, по билету то есть, и там, и здесь можно сойти.

— Та-ак. И что же нам делать?

— В два часа автобус пойдет — уедете.

— Как это — в два? А раньше нельзя? Нам раньше нужно!

— Нет. Разве что… если из мужиков кто поедет, то…

Неожиданно парень повернулся к Сашке и чуть визгливым, высоким голосом насмешливо перебил:

— На телеге?

— Почему на телеге?— обиделся Сашка.— И мотоциклы имеются, и машины…

Парень смерил Сашку неприязненным взглядом.

— Машины!— передразнил он Сашку.

— Георгий, замолчи!— с угрозой бросил мужчина.

Георгий нервно дернул плечом.

— Иди присядь!

— Пожалуйста!— Разболтанной походочкой Георгий отошел к ближней лавке.

— Сын?— примирительно спросил Сашка.

— Да-да.— Мужчина вздохнул.— Так что же нам делать? До двух часов ждать, знаете ли…

— Ну, если поедет кто, сообщу.

— А вы как узнаете?— Мужчина подозрительно оглядел Сашку.

— Да уж узнаю. Дорога здесь одна,— Сашка неопределенно махнул рукой,— мимо нас. Если кто поедет, обязательно заглянет.

— Хорошо.— Мужчина снова вздохнул.— Подождем.

— С часик, я так думаю, с полтора.

— Ничего не поделаешь. Спасибо.

Сашка кивнул.

— Да, кстати! Зовут меня Иван Иванович.

— Александр Пет…

Оборвав свое имя на полуслове, Сашка с недоумением посмотрел в спину новому знакомцу Ивану Ивановичу, который с портфелем подмышкой и чемоданом в руке семенил к лавочке, где с газетой в руках расположился его сын Георгий.

— Видал,— покачав головой, сказал он Тузику,— каков барин. С утра уже хорош.

Сашка полез в карман брюк, вынул часы без ремешка, глянул на них и усомнился: может, у него еще вечер? Тузик игриво вильнул хвостом, и утренняя уборка продолжилась прежним чередом, но в другую сторону дощатого настила.

Иван Иванович плашмя положил чемодан на лавку, портфель примостил сверху и, опасливо глянув на Сашку с метлой, сел рядом с сыном. Георгий продолжал безучастно смотреть в газету.

— И чего там хорошего пишут?— полюбопытствовал Иван Иванович, взяв примирительный тон.

Георгий сделал вид, что не слышит.

— Отвечай, когда тебя отец спрашивает!

— Хорошего?— Георгий насмешливо посмотрел на Ивана Ивановича.— Я думал, тебе будет интересно, чего там плохого пишут.

— И чего же плохого?

— Ничего, глупости одни. Вот, возьми,— Георгий сунул Ивану Ивановичу газету,— тут как раз для образованных людей пишут, как ты про себя думаешь. Загадки всякие.

Иван Иванович задышал несколько чаще и глубже, но ругаться не стал, взял газету и с некоторым недоверием углубился в задачки.

Георгий насмешливо, с сознанием собственного превосходства, глянул на отца, но Иван Иванович был слишком увлечен раздумьями, достал даже записную книжку и принялся что-то черкать…

— Позвольте,— бормотал он,—­ поезд длиной километр входит в туннель той же длины…

Георгий с насмешкой смотрел на него, но ничего не говорил.

Сашка, подметая настил, украдкой, исподлобья поглядывал в сторону Ивана Ивановича и Георгия.

— Недовольны чем-то,— наконец сказал он Тузику.— Да, люди… Пойдем, волчонок, посмотрим, что у нас на той стороне делается.

Прежним порядком, Сашка впереди, Тузик следом, они скрылись за порогом вокзальчика, миновали пустующий зал ожидания и вышли в небольшой зеленый дворик. Посреди молодых яблонь, заботливо подстриженных лужков, ровненьких дорожек, усыпанных гравием, и низеньких заборчиков из свежего дерева здесь красовалась колонна, очевидно под бюст, но бюста не было.

Сашка огляделся. За деревьями, на обочине дороги, он заметил машину, на борту которой было написано «Милиция».

— Гаврилов, что ли?— пробормотал он и крикнул:— Гаврилов, ты?

— Я!— послышалось из-за деревьев.

Сашка улыбнулся Тузику.

— Пойдем-ка, волчок, поговорим лучше с Гавриловым.

Около машины возился молодой человек в полицейской форме, лейтенант.

— Здорово, Гаврилов,— сказал Сашка, протягивая руку.— Я и не слыхал, как ты подъехал.

— Здравствуй, Саша.— Они пожали друг другу руки.— Да я же одновременно с двести третьим.

— А-а, понятно. А я думаю, не мог же я твоего зверя не услышать.— Сашка хлопнул по капоту рукой.— Сломался?

— Пустяки, уже починил.

— В Красный Яр?— спросил Сашка.

— Да.

— А тут вон,— Сашка показал большим пальцем за плечо,— понаехали какие-то… странные. В Красный Яр, говорят. Сидят, газету нашу изучают с ручкой… Не знаю, я не видел, чтобы так газеты читали. 

— Кто такие?— Гаврилов насторожился.

— Да нет,— Сашка усмехнулся,— на преступников не похожи. Отец, как видно, с сыном. Ругаются, все чего-то поделить не могут.

— Ну, это не по моей части.

— Да ведь и я думаю, не по твоей,— хитро заметил Сашка.

Гаврилов улыбнулся.

— Возьмешь их?— спросил Сашка.— А то им до двух часов здесь куковать.

— А чего ж не взять — пусть едут. Зови. Слушай, я чего приехал-то: у тебя расписание на прошлый год не осталось?

— А зачем тебе?

— Так, Орлов просил…

— А-а, Орлов… Ну, я посмотрю, где-то было — я не выкидываю.

— Я знаю, что ты не выкидываешь,— улыбнулся Гаврилов.

Сашка помолчал, потом сказал:

— Так я их позову?

— Расписание принеси.

— Пойдем вместе, а они пускай пока садятся.

— Пойдем.

Они прошли через садик в здание вокзала, и Сашка пошел на платформу сообщить приезжим радостную весть. Первым делом, еще в дверях, он предупредительно откашлялся.

Иван Иванович сидел, склонившись над записной книжкой и растерянно пришептывая под нос:

— Позвольте, как же это? Жили у бабуси два веселых гуся? Откуда же я знаю, как их звали? Один серый, другой белый… Ох, дикость какая…

Георгий подтолкнул его в бок локтем. Вздрогнув, Иван Иванович суетно огляделся, пихнул записную книжку в карман и бросился к Сашке.

— Ну, и как наши дела?— строго спросил он, напоказ запуская руку во внутренний карман — якобы за деньгами.

— Хороши дела. Участковый в Красный Яр едет, согласен, значит, вас с собой взять. Он, вообще-то, там и живет.

Иван Иванович задержал руку в кармане.

— Участковый? Стало быть, должностное лицо?

— Точно. Так в газетах и пишут, а у нас просто говорят — участковый. Стало быть, Гаврилов. Его все здесь Гаврилов зовут. Это…— Сашка хотел объяснить, почему участкового зовут по фамилии, но не решился.

— Так-так.— Иван Иванович вытащил руку из кармана и потер подбородок.

— Пойдемте,— кивнул Сашка.— Машина там, на дороге. Сейчас Гаврилов подойдет, через пару минут. 

— Георгий!— крикнул Иван Иванович,— бери чемодан, мы уезжаем.

— Сам бери свой чемодан!— огрызнулся Георгий.

Иван Иванович густо покраснел.

— Ну, идите туда, через дворик, там увидите машину,— сказал Сашка, показывая рукой.— Вот, прямо в эти двери — и на ту сторону.

— Спасибо,— сдавленно буркнул Иван Иванович.

Сашка поторопился оставить их наедине.

Вскоре Гаврилов распрощался с Сашкой. Быстро выйдя из вокзала, он был поражен, услышав пронзительный, дребезжащий гневом голос Ивана Ивановича, разгулявшийся среди молодой листвы жгучим холодным ветром.

— Сопляк! Так-то ты ценишь отцовскую заботу! Я тебя из тюрьмы!.. с нар за шиворот вытащил! Гнил бы ты сейчас на лесоповале в…

— Лакейские замашки!— визгливо выкрикнул Георгий.

— Что-о?! А ну, повтори! Повтори, сопляк, как ты отцу говоришь!

— Лакейские замашки,— немного спокойнее повторил Георгий,— сначала оказать услугу, а потом попросить благодарности — на чай! 

Гаврилов громко откашлялся, и голос утих в один миг. Покачав головой, Гаврилов пошел к машине. Иван Иванович занимал переднее сиденье, а Георгий с портфелем на коленях развалился позади. Чемодан, очевидно, уместился в ногах у Георгия.

— Здравствуйте,— кивнул Гаврилов, с любопытством глядя на приезжих.

— А, товарищ полиц… милиционер!— обрадовался Иван Иванович.— Мы вас уже ждем и…

— Валерий Михайлович,— представился Гаврилов.

— Очень рад.— Иван Иванович кривовато улыбнулся.— Меня зовут Иван Иванович, а это мой сын Георгий.

Гаврилов кивнул и спросил:

— В Красный Яр?

— Совершенно верно.

— Что ж, поедем.— Гаврилов сел за руль.— Только позвольте узнать, к кому?

— А что, собственно?..— Иван Иванович тонко разыграл удивление.— А-а, понимаю! Служба?

— Да нет, служба здесь не при чем. Красный Яр — деревня не маленькая; чтобы вам в ботиночках ваших по земле не бегать, я бы вас прямо к дому подвез.

— Ах, вот как!— обрадовался Иван Иванович, глянув зачем-то на свои ботинки.— Большое, большое вам спасибо, товарищ милиционер.

— Валерий Михайлович,— недовольно поправил Гаврилов.

— О-о! Прошу прощения, Валерий Михайлович! Конечно же, Валерий Михайлович! Я, знаете ли, человек общественного смысла, нахожусь на ответственной работе, и потому…

— Извините, пожалуйста,— вежливо прервал его Гаврилов, отметив про себя, что от собеседника разит коньяком,— к кому мы едем? Я, вообще-то, спешу по делам: служба… знаете ли.

— Ну…— Иван Иванович замешкался,— мы направляемся в гости к моей тетке по матери — Пашниковой Серафиме Степановне. Знаете?

— Конечно. В наших краях все друг друга знают. Ну, что? Поехали?

— Поехали! Поехали!— с облегчением, как показалось тогда Гаврилову, с огромным облегчением воскликнул Иван Иванович.

С надрывом взревел мотор, и от окрестных деревьев с хлопотом поднялись в воздух перепуганные птицы. Машина плавно тронулась и, тяжко переваливаясь на ухабах, набирая ход, скрылась в утреннем тумане.

2

Гаврилов подвез Ивана Ивановича и Георгия прямо к дому. Простившись с Гавриловым, отблагодарив его устно, Иван Иванович проворно подхватил портфель и зашел на двор. Георгий остался на месте, рядом с чемоданом.

— Что ты там стал?— недовольно спросил Иван Иванович.— Бери чемодан, пойдем в дом.

— Я твой чемодан таскать не нанимался.— Небрежно отпихнув чемодан ногой, Георгий направился во двор.

— Ах, это мой чемодан?— в негодовании вскричал Иван Иванович, но тотчас же поправился:— Да, это мой чемодан, но вещи-то в нем твои!

— Плевал я на вещи.— Георгий остановился перед Иваном Ивановичем и нагло посмотрел ему в глаза.— Ты ведь сам меня учил, что в жизни главное не вещи, а духовный подъем. Так что я теперь вещи отрицаю.— Развернувшись, он сквозь зубы сплюнул в направлении чемодана.

Иван Иванович затрясся от злости.

— Ты так с отцом разговаривать?! Негодяй! Да в старое время тебя бы на Колыму, стервеца! Ах, дурак я, дурак! Зачем, куда полез? Трудом, трудом физическим, исконным и посконным, только и можно человеку исправиться, от грязи душевной очиститься. Труды и дни, проведенные в заботах на собственное благо или на благо Родины…

— Ты-то сам, как я гляжу, уработался: ночами-то в кабаках о благе Родины с собутыльниками мечтаешь?

Иван Иванович, побелев от гнева, с размаху залепил Георгию звонкую пощечину. Георгий отшатнулся, но не ответил даже словом.

— Мерзавец! Да я тебя на Колыму! Там из тебя мигом человека труда сделают, там-то умельцы! Школа!

— Иван! Приехали!

Иван Иванович и Георгий обернулись на голос. На крыльце, подобрав руками передник, стояла Серафима Степановна; ее седые волосы выбились из-под повязанного наспех платка, трепетали на легком ветерке, редкими прядями пробегая по цветистому узору косынки.

Иван Иванович преобразился мгновенно, просто другим человеком стал.

— Тетя Сима!— радостно вскрикнул Иван Иванович, распахивая объятия.— Здравствуй!

— Здравствуй, здравствуй, Ванечка!

Серафима Степановна и Иван Иванович обнялись, расцеловались.

— Гошенька! Большой-то какой вырос! — Серафима Степановна обняла Георгия и тоже расцеловала.

— Здравствуйте, бабушка Сима,— пробормотал Георгий в ответ, косясь на счастливого Ивана Ивановича.

— Что же вы на дворе-то стали?— Серафима Степановна всплеснула руками.— В дом, в дом пойдемте.

Украдкой Иван Иванович бросил Георгию жгучий изничтожающий взгляд. Георгий уныло вздохнул, сходил за чемоданом, и они зашли в дом.

Серафима Степановна сразу начала хлопотать по хозяйству — собирать на стол, то и дело выходя из комнаты, а Иван Иванович и Георгий потихоньку осматривались, обвыкались.

— Н-да,— вздыхал Иван Иванович, прохаживаясь по комнате.— Это вот… н‑да… такие вот дела. Давненько не бывали, давненько…

Георгий, присев на стул, пристально наблюдал за отцом.

Хотя в доме ничего любопытного для Ивана Ивановича не было, он ходил по комнате, с любопытством разглядывая мебель, фотографии на стенах, окна, стены, потолок, вообще все вокруг; совсем, должно быть, невольно он в задумчивости улыбался. Особое внимание уделил он нескольким иконам в углу. Стоя перед иконами, заложив руки за спину и покачиваясь с носков на пятки, он всем своим видом являл крупного знатока как искусства вообще, так и иконописи в частности. Да, про иконы ему много рассказывал его старший товарищ Федот Капитонович…

— Н-да,— заключил наконец Иван Иванович,— иконки, что называется, век двадцатый — грубовато!— Он легонько щелкнул по одной из икон пальцем.

— Ты откуда знаешь?— подозрительно откликнулся Георгий.

— Образованные люди, Георгий,— милостиво ответил Иван Иванович,— знают многое, о чем ты даже не подозреваешь.

— Да-да,— угрюмо сказал Георгий,— ты много подозреваешь.

Иван Иванович высокомерно улыбнулся.

— Образованные люди, повторюсь, понимают…

—­ Да иди ты!

— Что-о? Да ты как с отцом разговариваешь?

— Да так! Сейчас опять лекция будет! Иконочки у него! Церковь у него! Да что ты знаешь об иконочках, писчая крыса?

Иван Иванович на мгновение остолбенел. Злоба, буря душевная вдруг захватила его: нет, оскорблен был не только он — негодяй повысил голос и на самого Федота Капитоновича, который говорил про…

— Гадина!— Иван Иванович, не растрачивая слов попусту, бросился на Георгия с кулаками.

Георгий отскочил в сторону, неуклюже сграбастал со стола столовый нож и ткнул им в воздух перед лицом Ивана Ивановича. Иван Иванович, заслонив лицо рукой, испуганно отшатнулся, отступил подальше от сына.

— Подойди, подойди,— ласково сказал Георгий,— я тебе, грамотею, вывеску поправлю.

— Ты? На отца? На отца родного руку поднял?— заволновался Иван Иванович.— Да ты же меня убить мог!

Георгий ядовито улыбнулся.

— И кто бы о тебе поплакал? Федот Капитонович твой любимый?

— Ты!— Лицо Ивана Ивановича исказил яростный оскал.— Ты Федота Капитоновича не трожь, мерзавец! Ты недостоин касаться грязными лапами чистого имени этого человека! Поговори у меня!

Георгий рассмеялся с притворной веселостью.

— Чего это ты за него горой встал? Он ведь, кажется, уже не пьет с тобой — может, брезгует?

Иван Иванович рванулся к Георгию, нож в руках Георгия угрожающе вздрогнул, и Иван Иванович благоразумно отступил во второй раз.

— Ты, мерзавец, говори обо мне, что хочешь: меня ты можешь оскорблять как угодно… я стерплю. Но я тебя по-человечески прошу: не касайся Федота Капитоновича! Георгий, я тебя умоляю!

— Ладно уж.— Георгий опустил нож.— Разойдемся?

Иван Иванович сердито засопел.

В горницу легко впорхнула Серафима Степановна; в руках она несла две трехлитровые банки солений. Иван Иванович снова преобразился вмиг и даже с недоумением глянул на нож в руках Георгия.

— Сейчас, сейчас, все уже готово,— озабоченно сказала Серафима Степановна, ничего не заметив.

Под ужасающим взглядом Ивана Ивановича Георгий тихонько вернул нож на место.

— Н-да,— задумчиво проговорил Иван Иванович, глядя на нож, потом благожелательно улыбнулся Серафиме Степановне.

— Ведь совсем маленький был в прошлый раз,— вздохнула Серафима Степановна.— А теперь вот большой ­— помощник.

— Н-да,— задумчиво согласился Иван Иванович.

— Ну, что же мы стоим-то?— спохватилась Серафима Степановна.— Прошу за стол, гости дорогие. Все уж готово!

Иван Иванович встрепенулся, сделал вид, будто вспомнил нечто очень важное, и бросился к портфелю.

— У меня тут одна бутылочка припрятана,— радостно сообщил он для всеобщего сведения.— Со свиданьицем, тетечка Сима, надо выпить — так уж у нас заведено.

Георгий с завистью покосился на бутылку коньяку, угадав, что ему выпивки не достанется.

— Ну-с!— Иван Иванович улыбнулся.— Садимся?

— Садимся, садимся,— проворчал Георгий, и они сели за стол.

Иван Иванович деловито занялся бутылкой, а Серафима Степановна принялась потчевать Георгия.

— Ну-с, тетечка Симочка!— Иван Иванович плеснул коньяку в маленькие на сто граммов стаканчики,— давай-ка мы с тобой по рюмочке, а Георгию нашему по молодости молочка — парного молочка!

Серафима Степановна налила Георгию молока. Георгий, отвернувшись от Серафимы Степановны, презрительно перекривился. По всему было видно, что коньяк он любил нисколько не меньше, чем родитель.

— Так-с!— Иван Иванович с воодушевлением поднял стаканчик, и Серафима Степановна последовала его примеру.— По совету древнегреческого мудреца Платона, то есть, прошу прощения, Плутарха, а может, и Платона — кто их теперь разберет, все они давно умерли,— по совету кого-то из них вино или, в нашем случае, коньяк лучше пить утром: это способствует лучшему усвоению организмом целебных винных соков и поднимает настроение на весь день! Так последуем же примеру мудрых!— И Иван Иванович заглотил коньяк.

Георгий проводил коньяк взглядом.

Серафима Степановна пригубила коньяк и покачала головой:

— Да что же это, Иван, за мудрецы-то у тебя? Кто же с утра вино пьет? Мы-то уж так, для встречи…

— Так это же, тетечка Симочка, древние, древ-ни-е!— радостно пояснил Иван Иванович, уже хмелея на старых своих дрожжах.— У них там, в древности, черт знает что творилось: философию развели!— И он с удовольствием закусил.— Я вообще, тетечка Сима, с древностью на ты.

Серафима Степановна покачала головой.

— Да вот, тетечка Симочка…— Иван Иванович блаженно развалился на стуле.— Расскажи-ка ты мне лучше, чем деревня живет. Желаю ознакомиться!

— Чем же?— Серафима Степановна пожала плечами.— Так и живет…

— Да нет!— Иван Иванович махнул рукой.— Я ведь о чем говорю? Каковы духовные запросы новой деревни? Как наш крестьянин обогащается душевно? Есть ли духовные, в известных, конечно, рамках, вожди? Как живут наши новые кулаки и мироеды? Идут ли споры о смысле жизни и ее содержании? Как селянин смотрит на грядущее счастье народов и на грядущую революцию разума? Вот что может быть интересно интеллигентному человеку!

Серафима Степановна удивленно посмотрела на Ивана Ивановича.

— Я, Иван, не знаю. На все и не ответишь…

— Дурака валять некогда,— со злобой шепнул Георгий.

Серафима Степановна удивленно глянула на Георгия.

— Георгий хотел сказать,— с удовольствием пояснил Иван Иванович, наливая себе второй стаканчик,— что работа прежде всего. Это, тетенька Симочка, у современной молодежи просто язык такой… Понимаешь?

— Да что ж…— Серафима Степановна растерялась.— Понятно, конечно…

— Ну, вот и ладушки!— засмеялся Иван Иванович, поднимая стаканчик.— За встречу, тетя Сима! Душевно рад!— И он опрокинул в рот стаканчик.

— Революция разума!— Георгий с усмешкой подмигнул растерянной Серафиме Степановне.— У нас, бабушка Сима, новая вожжа под хвост попала.

— Молчать,— доброжелательно сказал Иван Иванович, наливая новый стаканчик.— Да что ты об этом знаешь? Что? Молчишь?

Георгий пожал плечами.

— Так-то с отцом спорить!— Иван Иванович выпил стаканчик.— Я, тетечка Симочка, как и всякий образованный человек, с надеждой смотрю в будущее. Будет еще революция разума, тетя Сима, будет… Вот и Федот Капитонович то же самое говорит.

— Это кто же такой?— заинтересовалась Серафима Степановна.

— Святой человек! Любезнейший! Душевный! Я никогда еще не встречал такого прекрасного человека!

— Кого ты там вообще встречал,— тихонько проворчал Георгий.

— Вы с ним друзья?— спросила Серафима Степановна.

— С кем?

— С Федотом Капитоновичем.

— А-а! С Федот Капитонычем!— улыбнулся Иван Иванович.— Мы, так сказать… в общем… конечно, друзья: он мой старший товарищ.

— Работаете, наверно, вместе?

— Нет. Он теперь на пенсии — садом занимается да книжки пишет, воспоминания о годах своей отважной молодости —­ ну, как и принято.

Серафима Степановна кивнула.

— Нет,— обеспокоился Иван Иванович,— давайте-ка я, по совету Чехова, выпью еще одну рюмочку, опрокидонтом, как заметил классик.— Он налил себе и быстро выпил.

— А не много ты пьешь, Иван?— тоже забеспокоилась Серафима Степановна.

— Временное явление, тетечка Симочка,— пояснил Иван Иванович, закусывая.— В древности тоже много пили, а вот тебе, пожалуйста: философию ведь целую нам в наследство оставили… Да и кто нынче не пьет?

Серафима Степановна вздохнула.

— Нынче, тетечка Симочка, времена другие настали: в наше время жить было проще. Грядущая бездуховность, дикость сплошная, обернется великой революцией разума — в этом нет ни малейших сомнений.

— Это как же будет?— заинтересовалась Серафима Степановна, а Георгий презрительно усмехнулся.

— А вот так и будет,— туманно пояснил Иван Иванович.— Ведь что такое революция, тетечка моя Симочка? Революция — это бунт!

— Надо же,— усмехнулся Георгий,— какие мы умные.

— Молчать!— Иван Иванович с улыбкой погрозил ему пальцем.— Молчать, когда отец говорит! Я тебе, тетечка Симочка, про революцию духа…

В пьяном задоре Иван Иванович продолжал пояснять про революцию нечто туманное, а Георгий шепотом пояснил Серафиме Степановне:

— Эту пластинку у нас иногда заедает.

Серафима Степановна растерялась.

— Что?— Иван Иванович строго посмотрел на Георгия.— Опять на отца?

— Да нет,— любезно ответил Георгий,— я только сказал бабушке, что мы очень любим рассуждать об этой самой революции духа, грядущей.

— Ну-ну,— строго сказал Иван Иванович.— Не забывайся.

— Хорошо, папа.

Иван Иванович смерил его недоверчивым взглядом, но за лучшее почел не спорить.

— Н-да!— Иван Иванович схватил бутылку.— А теперь по правилу древних, которое гласит: «Три кубка — да, четыре кубка — нет, пять кубков — да!», мы открываем борьбу с четвертым кубком!— Он налил коньяка в чайную чашку, до краешка.— Черт знает что развели в древности своей… философия какая-то… Гомеры… Ну! Будем здоровы!— И с маху он выпил коньяк.

Серафима Степановна всполошилась.

— Да что ж ты, Иван? Нельзя же столько… в самом деле. 

— Ничего, ничего, тетечка Симочка,— улыбнулся Иван Иванович, приступая к закуске,— это не страшно… Страшно в жизни другое. Жажда, тетечка Симочка, пройдет, а печаль останется… Грустно мне, вот что.

— А кому весело, Иван? Мало ли кому грустно… Не все же пьют столько.

— Не все,— согласился Иван Иванович,— но мне с того не веселее.

Георгий встал из-за стола.

— Спасибо, бабушка Сима.— Он улыбнулся.— Я по улице пройдусь.

— Пойди, пойди, внучек, погуляй,— озаботилась Серафима Степановна,— на речку сходи, по деревне — авось познакомишься с кем, все веселее будет, чем здесь сидеть.

— Гошенька, мальчик мой, ты там не очень-то веселись,— со значением прибавил Иван Иванович.— Гоша, тетечка Симочка, у нас мальчик веселый, повеселиться любит даже больше, чем я… Я по сравнению с ним просто монах, затворник… или пустынник?

— Пустозвонник,— глухо проворчал Георгий выходя,— монахи коньяк не жрут.

Когда дверь за Георгием захлопнулась, Серафима Степановна спросила с беспокойством:

— Ты бы, Иван, объяснил мне, старой, зачем Георгия привез. А то ведь телеграмму отбил: приеду, дескать, Георгия привезу пожить, и ничего тебе больше.

— Объясню, тетя Сима,— кивнул Иван Иванович,— с тем и сидим. Я ждал, пока он уйдет. Не при нем же говорить?

— Вот теперь и объясни,— согласилась Серафима Степановна.

Иван Иванович задумчиво поглядел на бутылку коньяка, прикинул, но пить не стал.

— Понимаешь, тетя Сима,— задумчиво и без прежнего воодушевления, заговорил Иван Иванович,— неприятности у нас случились. Такая вот штучка. Пришлось мне к самому Федоту Капитоновичу обращаться, я о нем говорил. Федот Капитонович включил свои связи, нажал на все рычаги…

— Ты, Иван,— перебила Серафима Степановна,— понятней мне говори, а то я не понимаю. По делу говори: что случилось-то?

— Давай-ка, в самом деле, я тебе по порядку расскажу.— Иван Иванович снова глянул на коньяк и снова чудом удержался.

— Говори, говори, Ваня; я слушаю.

— Молодежь нынче, тетечка Симочка, распущенная пошла,— посетовал Иван Иванович,— дикая молодежь, тетечка Симочка. А почему, позвольте вас спросить? Кто ответит мне — почему?— Иван Иванович чуть не треснул кулаком по столу — удержался.

Серафима Степановна не решилась ни слова сказать.

— Сразу все хотят взять, а делать чтобы поменьше… Даром хотят, стервецы!

Он снова потянулся к коньяку, но Серафима Степановна быстро убрала бутылку подальше, на край стола.

— Понял,— строго кивнул Иван Иванович.— Так о чем это я говорил?

— Я, Иван, плохо понимаю, о чем ты говорил. Ты мне скажи, зачем Георгия привез? Что случилось?

— Сейчас,— вздохнул Иван Иванович,— не все сразу, дойдем. Значит, я говорил о них… А что они? Противно это, тетечка Симочка… В наше время было… Да о чем тут говорить?— Иван Иванович горько усмехнулся.— Это, помню, в молодости был у меня приятель — философ в общем смысле. Тот говорил: мне, дескать, ни денег, ни почестей не надо, потому как я, брат, духовной жизнью проживаю, а сам, психология такая…

— Психология, психология!— не выдержала Серафима Степановна.— Ты о деле говори!

— Я о деле и говорю.

— Да неужели, Иван, все такие плохие, как ты говоришь? У нас много хороших людей, и молодые…

— Ну, это же у вас,— усмехнулся Иван Иванович.— А потом… Права ты, конечно, тетечка Симочка. Только вот хорошие-то делом занимаются, в жизнь идут, а поверху всякая дрянь болтается, на виду…

— Что случилось, Иван?— настойчиво спросила Серафима Степановна.

— Я же говорю,— Иван Иванович с удивлением глянул на нее,— ничего хорошего не случилось… гадость одна.

— Да какая гадость?

— Понимаешь, тетя Сима… Георгий, значит… так сказать… в общем, преступление совершил. Пришлось вот мне к Федоту Капитоновичу обратиться, честь свою заложить, а тот нажал на все педали…

— Какое преступление?— перебила Серафима Степановна.

— Да как сказать? Нехорошее преступление.

— Ты прямо скажи, Ваня.

— Прямо?— Иван Иванович покосился на коньяк.

— Пожалуйста!— Серафима Степановна поставила перед ним бутылку.

— Преступление,— повторил Иван Иванович, наливая себе коньяку.— Взял, понимаешь, и человека ограбил, с такими же молодыми мерзавцами!— Иван Иванович стремительно выпил.— Всех бы своими руками, негодяев, передушил! Я из-за них унижения терпел! Пороги обивал! Кланялся! Мерзавцы, какие мерзавцы…— Иван Иванович поставил локти на стол и, зажав ладонями голову, несколько раз качнулся из стороны в сторону.

— И что же теперь будет?— Серафима Степановна внимательно смотрела на него.

— Что будет?— Иван Иванович глянул на нее исподлобья.— А ничего уже не будет. Теперь будем трудом исправляться! Работать приехали, в поте лица трудиться! Пусть вот поворочает бревна… Я его на лесоповал устрою… Кстати,— спохватился он,— леспромхоз работает?

— Работает,— кивнула Серафима Степановна.

— И прекрасно! Хорошо! А то, видишь, тетечка Симочка, какое дело-то получилось… Не бери!— Иван Иванович погрозил кому-то пальцем.— Не бери на себя больше, чем способен унести! Сломаешься! Не лезь в чужой карман!

Серафима Степановна вздохнула.

— Не бойся, тетечка Симочка,— успокоил Иван Иванович,— я не пьян — я возмущен. А если глянуть на это дело психологически?

Далее Иван Иванович стал развивать психологические свои взгляды — или, вернее, не свои, а неизменного Федота Капитоновича…

Минут через сорок Серафима Степановна, напрягая все силы, уже сопровождала пьяного Ивана Ивановича к кровати, а Иван Иванович, тяжко опираясь одной рукой на плечи Серафимы Степановны и размахивая другой, продолжал вещать:

— Вот все говорят: психологи, психоаналитики… А я тебе, тетечка Симочка, прямо скажу: Федот наш Капитонович лучше людей знает! Я, тетечка Симочка, Федота Капитоновича так уважаю, так уважаю…

— Хорошо, хорошо…

— Это святой человек! Это такой прекрасный человек! Это душа!— Иван Иванович в слезах повалился на кровать.— Небо отверстое в алмазах… Просто плакать хочется…

— Отдохни, отдохни, Ваня,— устало приговаривала Серафима Степановна,— устал поди с дороги-то…

Пока Серафима Степановна укладывала Ивана Ивановича поудобнее, накрывала его одеялами, поправляла ему подушку, он заснул. Серафима Степановна, посмотрев на него, вздохнула и начала убирать со стола.

3

Выйдя из дому, Георгий отправился, разумеется, прямым ходом в магазин. Купив две бутылки водки на украденные у отца деньги, он где-то под забором выдул одну до дна из горлышка, почти сразу выдул из жадности, расстроенный, кажется, тем, что не дали ему коньяка. И обида охватила его, и злость, и зависть, и слезливая жалость к себе…

С бутылки Георгий сильно опьянел, плакал, сидя в траве под забором, и шептал под нос: «Ничего, они еще посмотрят! Я им еще покажу!» От злости или от чего еще, от жадности странной, откупорил он вторую бутылку и принялся пить, алчно заглатывая водку…

Смутно запомнил он, как не сумев выдуть вторую бутылку, отбросил ее в сторону, с трудом поднялся на ноги и побрел куда-то наобум, нетвердо ступая. Далее память стала изменять ему; запомнил он лишь несколько отрывочных картинок, никак друг с другом не связанных. Сперва какой-то человек тряс его за плечи и что-то кричал ему в лицо, но он не слышал ничего, с трудом разбирал и крик. Человека этого он попытался сперва ударить в лицо, потом, когда человек с легкостью отмахнулся, плюнул ему в глаза и попытался ударить снова… Очнулся он под забором, в траве, с болью в зубах. Здесь запомнились две женщины, которые тоже что-то говорили ему, как будто спрашивали о чем-то, даже пытались его поднять, поставить на ноги, а он бил их по рукам и хрипел: «Уйди! Уйди от меня!» Потом какие-то уже многие люди тащили его куда-то, тоже что-то говорили ему, а он упирался, насмехался над ними и оскорблял их… Запомнил он еще парня лет восемнадцати, который кричал: «Водой! Водой отливать надо!»

Еще на несколько мгновений он пришел в себя уже в помещении каком-то, где человек в полицейской форме и второй, в белом халате, укладывали его на диван. Здесь он рванул из кармана пачку таблеток и попытался вырвать одну зубами… Человек в форме тотчас же отнял у него таблетки и передал человеку в белом, вопросительно глянув на него. «Можно,— кивнул человек в белом, бегло глянув на пачку.— Сейчас будет как новенький». Выражение это почему-то поразило его: как новенький…

Вскоре он и правда пришел в себя, полулежа на диване. Находился он, как догадался, в отделении полиции. Перед ним за столом сидел Гаврилов и грустно разглядывал его.

— Присядьте сюда,— Гаврилов показал рукой на стул перед столом,— так нам будет удобнее.

Георгий подчинился — пересел к столу.

— Фамилия?— коротко спросил Гаврилов, постукивая по столу ручкой.

Глядя на ручку в руке Гаврилова, Георгий слабо сказал:

— Мы же с вами ехали…

— Я помню,— кивнул Гаврилов.— Когда вы успели так напиться?

Георгий пожал плечами.

— Отвечайте на вопросы,— строго сказал Гаврилов.

— А кто вы такой, чтоб я вам отвечал?

Гаврилов молча достал удостоверение и поднес его к глазам Георгия. Тот хотел было взять удостоверение, но Гаврилов не позволил, чуть отвел руку.

— Ну?— сказал Гаврилов.— Меня вы теперь знаете.

Георгий со вздохом достал из кармана водительские права и тем же самым движением поднес их к глазам Гаврилова. Тот попытался было взять права, но Георгий, как и он, чуть отвел руку. Гаврилов растерялся.

— Ну?— сказал Георгий.— Теперь мы знакомы. Расстанемся друзьями?

Гаврилов нахмурился, скрывая растерянность.

— Я сообщу вашему отцу.

Георгий пожал плечами.

— Вам все равно?

— Плевать,— кивнул Георгий.— Образованного человека в наше время трудно удивить чем-нибудь.

Гаврилов помолчал, хмурясь, потом спросил:

— У вас ничего не случилось?

— А вам какое дело?

— Я вас за хулиганство посажу,— пригрозил Гаврилов.

— Не выйдет, дорогой товарищ лейтенант,— вздохнул Георгий.— Суд сажает, а не вы.

— Ну, суд посадит,— несколько смутился Гаврилов,— на общественные работы.

— Плевал я на ваши общественные работы,— лениво ответил Георгий.— В деревне суда нет, а в город какой дурак из-за меня потащится в свидетели? Плюнь ты на него, скажут, Гаврилов, вот и все.

Гаврилов слегка покраснел.

— Показания отберу,— угрюмо сказал он.

Георгий только рукой махнул, мол какая разница, то же самое скажут.

— У вас ко мне все, господин Гаврилов?

— Нет, не все!— разгорячился Гаврилов.— Вы что себе позволяете? Как вы себя ведете? Видели бы вы себя со стороны! Позор!

Георгий поморщился.

— Не стыдно?— с укором спросил Гаврилов.

— Нет.— Георгий встал.— Ну, счастливо оставаться. Пойду пройдусь… Так, воздухом свежим подышу.

Он направился к двери, и Гаврилов, вскочив, повысил голос:

— Стойте!

— Чего там еще?— Георгий остановился и повернулся к Гаврилову.

— Протокол составлю, вот что! За хулиганские действия в пьяном виде! Вот так! Сядьте на место!

Георгий, поколебавшись, сел на место. Гаврилов достал из шкафа какие-то бумаги, один чистый лист положил перед Георгием, дал ему ручку и сказал:

— Пишите, про все ваши похождения.

— Что писать?— издевательски улыбнулся Георгий.— Вы бы пояснили сами, а то я на память слаб во хмелю.

— Так не отвертитесь! Пишите! Ваши художества вся деревня видела!

— Ничего не пишу, не подписываю и на вопросы не отвечаю. Сообщите отцу.

— Ладно,— согласился Гаврилов.— Я и сам протокол напишу. Свидетелей у меня довольно. Я эти мерзости так не оставлю!

Георгий презрительно улыбнулся, забросив ногу на ногу.

Гаврилов начал что-то старательно писать, а Георгий презрительно смотрел на него, покачивая ножкой. Больше он не сказал Гаврилову ни слова, даже когда Гаврилов предложил ему завтра прийти сюда в девять часов, он только молча и безразлично кивнул. На том и расстались — до лучших времен, как пригрозил Гаврилов.

Выйдя из участка, Георгий снова упрямо направился в магазин, за новой бутылкой. Вышел он оттуда в ярости, чуть ли не одежду на себе раздирая. Продавщица сказала: «Не дам», а на вопрос «почему?» кратко ответила: «Хватит уже»,— и больше разговаривать не стала.

— Сволочи,— злобно шептал он на ходу, с трудом удерживая слезы обиды.— Ничего, ничего… я вам еще покажу!

Забывшись от слез и жалости к себе, опомнился он только на берегу реки, уже за деревней. Оглядевшись, увидел он, что на другом берегу, посреди обширной поляны, напрочь заросшей полевыми цветами, громоздился большой недостроенный особняк, возведенный уже под крышу, но еще без оконных рам, с темными провалами вместо окон. Судя по цветочкам, буйно разросшимся вокруг, строительство дома было заброшено по меньшей мере в прошлом году. Привлек же его внимание вовсе не дом, а кучка мальчишек возле дома, которые бурно переговаривались, размахивая руками, что-то выспаривая друг у друга…

— Ослы,— прошептал Георгий.— Мне бы ваши заботы…

Он ушел бы отсюда, подальше, куда-нибудь в лес, да тут мелькнула у него мысль: «А вдруг через них самогон можно достать? В деревне должен быть самогон! Можно и поменяться, и купить…»

Окрыленный, он было решительно направился через мост к мальчишкам, но потом устыдился и сбавил шаг — пошел лениво, гуляющей походкой, будто бы и делать ему совсем нечего.

Мальчишки скоро заметили его и закричали ему:

— Эй, хулиган! Отрезвили, что ли, уже? Быстро!

Георгий, сжав зубы, побелел от гнева, но удержался, подошел спокойно, ибо выпить хотелось смертно, просто до боли в затылке.

Мальчишек было человек десять, все разного возраста, лет от тринадцати и примерно до шестнадцати. Все были возбуждены, у некоторых в руках были камни и палки.

— Что палки похватали? Испугались?— усмехнулся он, подходя.— Не бойся, не обижу.

— Грозный какой,— с притворным уважением сказал один из мальчишек, лет шестнадцати, по виду старший, и Георгий смутно припомнил в нем кричавшего на улице: «Водой! Водой отливать надо!»

Георгий презрительно улыбнулся, тягостно раздумывая, как лучше завести разговор о деле, чтобы не случилось, как с продавщицей…

— С кем воюете?— Он улыбнулся почти по дружески — с трудом, но удалось.

— Да так,— неопределенно ответил старший мальчишка, покосившись на дом.

Далее из разговора выяснилась ужасная вещь. С утра три мальца лет по тринадцати отправились в заброшенный дом — «посидеть», испечь там в камине картошку, поболтать, побегать по дому… Зашли они в особняк с дровами для костра, с картошкой, и только направились к лестнице на второй этаж, ведущей в комнату с камином, как вдруг в стороне по коридору резко метнулась в комнату тень, похожая, как показалось, на человека… Разумеется, от неожиданности все рванули назад, к выходу, частью побросав дрова, растеряв и картошку. Выскочив на волю, убежав от дома на безопасное, по их мнению, расстояние, они обнаружили, что прямой угрозы нет, никто за ними не гонится, но в то же время присутствие постороннего чувствуется, мало того, метнувшуюся тень все видели ясно, правда боковым зрением. Сбивчиво посовещавшись, испуганно косясь на дом, мальцы побежали в деревню, сообщить Семке, предводителю местного мальчишества, о беспорядках — пусть сам тут разберется, а то и по зубам…

Семка вознегодовал так, что даже про пьяного Георгия забыл, не пошел к участку. Клятвенно пообещав мальцам «разобраться», Семка повел их обратно, исполненный самой суровой решимости не дать в обиду своих. Однако же все оказалось не так просто: в доме решимость Семкина несколько поубыла, и вошли они в дом вчетвером очень осторожно, потому что мальцы настаивали уже хором, что это была нечистая сила, а этой как «по зубам» дашь? Далее из сказа осталось неясным, кто именно дал слабину первым, но совершенно точно было известно, что не Семка,— нет, это был не он. Все четверо, как и трое мальцов до того, испугавшись то ли тени, то ли уж шороха, пулей вылетели из дома. Семка вознегодовал, обвинив мальцов, что это они его «сбили», а мальцы лишь ниже опускали головы…

После краткого совещания, Семка объявил, что трусы в Красном Яре искони не водились, что тень им просто почудилась, ведь привидений не бывает на свете, потом предложил снова зайти в дом, убедиться, что никого там нет,— для себя убедиться, как он выразился. И хотя все прекрасно знали, что привидений не бывает на свете, предложение Семки восприняли настороженно, с неохотой. Но Семка был настроен решительно и попросту заставил мальцов идти за ним. Во второй раз они пристально поглядывали по сторонам, держались напряженно, настороженно, и может быть, от этой излишней настороженности один из мальцов не выдержал — шарахнулся от какого-то шороха, мнимого, как было установлено позже, и бросился бежать назад. Все остальные, разумеется включая и Семку, сломя голову бросились за ним, а выбежали из дома уже с хохотом…

Далее один из мальцов рванул в деревню за подмогой, а Семка с двумя остался сторожить нечистую. После прибытия подмоги они соединенными силами все же добрались до комнаты с камином, ощетинившись палками и озираясь на каждом шагу, но «сидеть» тут и печь картошку уж не было никакой возможности: все даже говорить громко остерегались, прислушиваясь к звукам заброшенного дома. Побыв немного, они вышли, и тут Семка объявил, что забыл на камине свой ремень, «офицерский». Нет, никто, конечно, не испугался бы пойти снова, но как-то «тащиться» не хотелось, да и вообще, подумаешь, ремень, да и похоже было, что врет Семка, испытать их хочет на слабину. Впрочем, ремень у него и правда был намотан на руку, когда шли туда… Вопрос оставался открыт, а пока обменивались мнениями и сходились постепенно к тому, что надо бы звать на помощь «мужиков».

— Вот так, сидит там кто-то,— вздохнул Семка.— А вдруг привидение? Про нас в книге напишут…

— В какой книге?— удивился Георгий.

— Ну, это…— Семка несколько смутился.— Привидение-то открыли…

— Дураки вы, вот и все!— весело объявил Георгий, забыв даже про вино.— Нет на свете привидений!

— Это конечно,— легко согласился Семка,— пьяные все смелые.

— Я не пьяный!

— Да ну?— весело заметил Семка, и все мальчишки засмеялись.

— Я не пьяный!— крикнул Георгий.— Понятно?! Я не пьяный!

— А чего ты орешь-то?—­ спросил Семка.— Ну, не пьяный, и ладно. Трезвые и не орут.

Георгий взял себя в руки.

— Трусы вы,— спокойно сказал он.

— Зато ты смелый,— усмехнулся один из мальчишек.— Видели мы тебя, смельчака… Головка еще не болит?

— Заткнись!— огрызнулся Георгий.

— А ты не ори,— заметил кто-то.

Георгий тут вспомнил о цели своего прихода и собрался с силами.

— Спорим,— сказал он,— один сейчас зайду, весь дом один обойду. На что спорим?

— Конечно,— согласился Семка,— пьяному море по колено. Зайдешь.

— Я не пьяный,— напряженно сказал Георгий, удерживаясь от гнева.

— Конечно, трезвый,— согласился Семка,— видели мы тебя…

И все мальчишки засмеялись.

Георгий словно на стенку наткнулся, выхода не было.

— Я таблетки выпил,— сказал Георгий,— отрезвляющие.

— Ври, ври,— заметил кто-то,— пьяные всегда врут.

— Вот они!— Георгий выхватил из кармана таблетки и показал всем.— Вот! Видели?

— Это от головы, что ли?

Георгий чуть не застонал.

— Ладно,— сказал Семка,—­ пойдем отсюда, ребята, Гаврилову скажем… Сам пусть посмотрит, кого тут нелегкая носит.

— Трусы,— презрительно процедил Георгий и пошел к дому.

— Эй ты!— крикнули ему.— Куда ты?

Георгий не ответил из презрения, даже не оглянулся.

— Стой, куда?— кричали ему вслед.— А вдруг там?..

— Да пусть идет, пьяный!— кричали другие.

— Гляди там, не запнись, когда побежишь!

— Куда там! Пулей вылетит!

Вход в дом располагался за углом от мальчишек, и хотя Георгий этого не знал, шел наудачу в верном направлении. Зайдя за угол, он увидел вход, а против него поодаль приземистые помещения, конюшни, как сказали ему потом, и решительно двинулся вперед. Без всяких ощущений, даже без любопытства, не говоря уж о страхе, он зашел в дом и огляделся. Прихожая была велика, и здесь начиналась лестница на второй этаж, по которой восходила и отважная команда…

— Трусы,— пробормотал Георгий, оглядывая кирпичные стены, кое-где с копотью, да мусор строительный на полу.

Здесь не было ничего страшного, не было и звуков посторонних, да вдруг Георгию стало не по себе… Вспомнилось ему, что Федот Капитонович говорил Ивану Ивановичу, мол человек темноты боится и всего неизвестного, потому что умеет мыслить — придумывает себе всякое… Ни одно живое существо темноты не боится — кроме человека. И как же любит человек придумывать себе страшные сказки…

«Придумали сами,— подумал Георгий, поглядывая на стены,— а сами боятся чего-то… Чего тут бояться? Дураки…»

Он не спешил двинуться вперед, оставить за спиной неведомое, поскольку опять же вспомнился ему Федот Капитонович. Ведь сколько тут важного: страшно оставлять за спиной неведомое, а почему, в чем тайна этого слабого места человеческого? Вот, Ванька, занятно, на удар в лицо каждый человек ответить способен: это вполне естественно, а у некоторых это почти природа. А вот на удар в спину далеко не каждый ответит: здесь редкий человек нужен, здесь ведь, Ванька, нрав человеческий в игру вступает — не кислый супчик. Если не веришь, опыт проведи — не на человеке, конечно: по науке, на собачке испытай. Подойди к ей спереди и по морде ее, Ванька, по морде. Что она сделает? Правильно, бросится на тебя. А если сзади тихонько подойдешь и по заднице хорошенько огреешь, убежит, хвост поджав. Вот так, Ваня. А ты говоришь, подлецы насели… Так говорил Федот Капитонович.

Тут вдруг за спиной Георгия раздался сдавленный смех. Повернувшись, Георгий увидел всю отважную команду, просто умирающую беззвучным смехом, зажимающую рты: видимо, они некоторое время наблюдали за ним, за его нерешительностью. Увидев же, что Георгий их обнаружил, мальчишки захохотали уже громко и закричали:

— Ой, не могу! Смельчак-то наш!

— Весь дом обошел!

— Всю уж нечистую разогнал!

— Молчать!— визгливо выкрикнул Георгий, и захотелось ему что-нибудь разорвать или разметать, применить куда-нибудь руки, дать выход дикой злобе, вдруг поднявшейся в душе… Броситься же на всех с кулаками он не решился.

— Да ладно тебе,— примирительно сказал Семка, и все успокоились почти сразу.— Чего орешь?

— Ничего!— отрезал Георгий.— Я не трус!

— Это видали,— важно сказал Семка, и опять посыпались сдавленные смешки. 

Георгий зашарил глазами по сторонам в поисках какого-нибудь оружия…

— Ладно, не бесись,— успокоил Семка.— Верим, что не трус.

Георгий перевел дух.

— И не смеяться надо мной!— резко сказал Георгий.

Семка пожал плечами, с любопытством поглядывая на него.

— Ладно, мужики,— сказал Семка,— пойдем отсюда. Пусть сам шарахается, если нравится.

Семка махнул рукой и пошел прочь. Все последовали за ним.

Георгий на миг остолбенел, не зная, что и делать, потом вдруг, подчиняясь странному порыву, бегом догнал мальчишек, резко рванул Семку за плечо, развернув его к себе, и с остервенением крикнул ему в лицо:

— Я не трус! Понял?! Я не трус!

— В морду захотел?— с некоторым удивлением полюбопытствовал Семка.— Чего на людей кидаешься?

Георгий, тяжело дыша, молчал.

— Ну, ладно,— сказал Семка.— Если не трус, давай поспорим. Хочешь? Ты этого хочешь?

Георгий молчал.

— Ну? Придешь сюда один ночью? Принесешь мой ремень, который я забыл в комнате с камином, офицерский? На что спорим?

Георгий молчал, будто какое оцепенение охватило его, только смотрел в глаза Семке, напряженно, но без особой злобы.

— А говорит, не трус,— осторожно подсказал кто-то из-за Семкиной спины.

Георгий молчал.

— Так что?— настоял Семка.— Согласен?

— Если приду,— медленно сказал Георгий,— поставишь ведро самогона.

Некоторые мальчишки засмеялись, и один сквозь смех сказал:

— Пьяницам-то все самогон!

— Молчать, сволочь!— разозлился Георгий.— Что ты понять можешь своей тупой башкой!

— А он, видишь,— сказал кто-то,— еще и самый умный у нас…

— Нет,— поспешил сказать Семка,— самогона у меня нет. Так не пойдет.

— Деньги есть?— уже деловым голосом спросил Георгий.

— Сколько тебе надо? Да зачем тебе деньги? Может, ремень возьмешь? Хороший, офицерский, со шпыньками в дырочки…

Георгий презрительно усмехнулся.

— Не надо?— удивился Семка.— Ну, я не знаю, мужики, как с ним говорить…

Георгий вдруг подумал, что ведет себя глупо: может, сначала подружиться с ними, а потом и самогон уже легче будет…

— Возьму ремень,— быстро сказал он.

— Лады!— обрадовался Семка, протянув ему руку.— Раньше полуночи не выходить! Уговор?

Помедлив более из важности, Георгий протянул ему руку с ответом:

— Уговор.

Да, Ванька, дураки люди. Ты глянь вокруг, оглянись: тщеславие, злоба, зависть, как много идет впустую. Ведь каждый-то червь себя царем мнит — и не червей царем, что еще бы ладно, а богов, небожителей… А где ты на этого червя богов-то найдешь, в управление ему? Вот что самое страшное, Ванька, вот где гадость жизни… Так говорил Федот Капитонович.

4

Георгий вышел из дому после двенадцати, как и договорились. Иван Иванович давным-давно уже спал пьяным сном, напившись за день второй раз. Серафима Степановна, за день намучившись с пьяным племянничком, тоже крепко спала, так что никто Георгию не помешал, никто не спросил, куда он направился на ночь глядя.

Выйдя из дому, некоторое время он постоял на крыльце в раздумьях. Потом он глянул на небо, вздохнул поглубже и решительно направился к заброшенному дому.

Воздух отдавал предгрозовой свежестью, на деревню плавно надвигались тяжелые черные тучи, едва различимые на потемневшем небе. Меж домов сквозил ветер, блекло светила из-за туч одинокая луна, звезд не было видно, словом погодка разгулялась как раз для привидений. Запрокидывая на ходу голову, смотрел Георгий на грозовые тучи и представлял себе завтрашний день: как появится он завтра перед этой толпой с «офицерским» ремнем, как попросит какого-нибудь мальца примерить, чтобы самому оценить свою вещь со стороны, а потом, когда наденет малец ремень, сделает ручкой легкий полукруг и скажет в точности так, как в похожем положении сказал одной даме дядя Люся Пузиков: «А ну, поворотись-ка, донько!» Дама, которая крутилась возле зеркала в новом платье, погрозила тогда дяде Люсе пальчиком и томно ответила: «Ах, Люсьен, вы такой шалун…»

Теперь Георгий был совершенно спокоен: темного дома с привидениями он не боялся, не верил и прочим глупостям, но немного опасался, что ремня не окажется на месте: мало ли кто уже подобрал. В столь глупом положении ему останется только краснеть, поскольку доказать свою правоту и бесстрашие будет уже невозможно, да и Семка мог спереть ремень раньше… Остановившись, постояв некоторое время в задумчивости, он с сомнением поглядел на грозовые тучи и решил было вернуться за зонтиком, да вовремя вспомнил, что всякая роскошь, отрицающая единство с природой, осталась дома, в городе: с собой Иван Иванович повелел взять только самое необходимое. Еще Иван Иванович собирался купить Георгию телогрейку и кирзовые сапоги, но, по великому счастью, не нашел, где их такие и продают… Рабочую телогрейку с сапогами решено было достать в деревне — «у мужиков».

На мосту Георгий остановился и внимательно посмотрел на темнеющий в отдалении особняк. Скорее с любопытством, чем с опаской, разглядывая этот мрачный каменный дом, заброшенный людьми, Георгий ощутил вдруг смутное беспокойство, все нарастающее и нарастающее с каждым мгновением. Тяжесть безысходности, невесть откуда и пришедшей, легла ему на душу неясным, необъяснимым предчувствием, и подумалось ему, что стоит он вот так спокойно, весенней ночью на мосту, на свежем ветерке, беспечный и почти счастливый, последний раз в жизни: дальше будет только одиночество и печаль…

Глубоко вдыхая ночной воздух, Георгий медленно, чтобы не оступиться, спустился к реке. Долго и обильно он плескал в лицо холодной речной водой, яростно растирая щеки. Успокоившись, он с облегчением закурил отцовскую сигарету. «Уже и думаю про видения… Или меня этот старый маразматик с толку сбил со своими учениями? Вот так подумаешь про что, а потом не отвяжется… А может, это от вина? Дядя Люся, помнится, говорил, что белая горячка как раз с похмелья и начинается: черти перед глазами скачут или всякие ужасы… Папочка, сволочь, коньяк пьет… ему, конечно…» Стараясь не думать больше о плохом, Георгий докурил сигарету. Когда окурок, кратко прошипев в воде, медленно поплыл по течению в темноте, Георгий был уже снова спокоен. Слишком даже решительно он поднялся к мосту и зашагал к дому прямо через поле, по цветочкам…

Под стенами особняка Георгий остановился перевести от быстрой ходьбы дух. С напряжением всматриваясь в окружающую его темноту и прислушиваясь к звукам деревенской ночи, он попытался выделить из мрака хоть один звук, указывающий на присутствие здесь человека, но все было естественно, спокойно.

Постояв чуть, Георгий медленно двинулся вдоль стены к дверному проему. На ходу он достал из-под плаща палку, обмотанную паклей, ухватил ее на всякий случай как дубинку, ощупал в кармане бутылочку с бензином и две зажигалки, потом переложил в боковой карман плаща раскрытый перочинный нож. Нож, разумеется, предназначен был не для привидений: как заявил однажды пьяный Федот Капитонович, самое страшное на свете — это люди, правда Георгий не расслышал, как старик тихо прибавил: «И самое прекрасное, Ванька».

Дойдя до угла особняка, Георгий замер и снова прислушался. Ветер еще подвывал где-то вдалеке, но все равно — тишина давила на уши, мерещились тихие человечьи шаги и хрипловатое, приглушенное дыхание…

Георгий попытался улыбнуться — получилось не очень весело, но все же ободряюще. Сейчас же, не желая терять мгновенную бодрость духа, он быстро шагнул за угол. Глазам его открылись приземистые, длинные конюшни и внутренний двор, заваленный редкими грудами камней, битого кирпича да мусора; тут же в беспорядке валялось несколько трухлявых бревен, но людей не было и в помине. Осторожно, при каждом шаге медленно утверждая ногу на земле и постепенно перенося на нее тяжесть тела, Георгий двинулся почему-то к конюшням — проверить, должно быть, или попривыкнуть, прежде чем идти в дом…

Около распахнутых ворот ближайшей к нему конюшни он остановился и снова, в который уж раз, напряженно прислушался. Услышал он только тревожный перестук собственного сердца, чуть ли не скачущего в груди. Трепещущий от возбуждения, выжидал он, пока хватило самообладания, потом — может быть, и не столь отважно, как мечтал, но все-таки уверенно — зашел мягко в конюшню и прислонился к деревянной стене, прислушиваясь. Некоторое время привыкал он к навалившейся темноте, с первого взгляда такой густой, вязкой, обволакивающей, что казалось, ее запросто можно потрогать руками и даже развести в стороны. Сквозь мрак Георгий не рассмотрел, а скорее, угадал, что вдоль широкого серединного прохода по бокам были расположены стойла, разделенные глухими дощатыми перегородками. Зажигать факел он пока и не думал: пусть останется на крайний случай, мало ли что…

Постояв, Георгий украдкой засеменил вперед, то ли из любопытства, то ли чтобы Семку завтра лишний раз уколоть, дескать походил так, посмотрел… Ноги его мягко ступали по земле, ветер стих где-то на воле, и тишина давила теперь на уши. Пустые стойла одно за одним оставались позади, и позади, за плечами, не пропадал страх, пробирающий липким потом: все время хотелось Георгию оглянуться, посмотреть, не идет ли кто за ним, но он удерживался от слабости, понимая причину этого страха.

Постепенно Георгий освоился, ускорил шаги и даже начал про себя напевать любимую песенку дяди Люси Пузикова, которую здесь по причинам нравственным привести невозможно.

Тут вдруг нечто огромное, страшное и, как показалось, белое бесшумно метнулось из правого по ходу стойла прямо ему в лицо. Подавив крик, вернее не сумев от ужаса даже вскрикнуть, Георгий кинулся к выходу — ноги унесли его прочь сами по себе. Опомнился он только на свежем воздухе, шагах в пяти от ворот конюшни, а опомнившись, сразу же остановился. Сердце его прыгало к горлу, грозя разорваться или выскочить из груди, дыхание сбилось: дышал он тяжело и хрипло. В правой руке он до судорог сжимал факел, дубинку, а левой, путаясь в складках плаща, пытался нащупать в кармане перочинный ножик.

Несколько глубоких вздохов чуть успокоили его. Вытирая вспотевшие трясущиеся ладони о плащ, Георгий подумал: «Показалось?.. Вроде… никого… не может здесь… Или это Семка? Пугать пришел? Нет, откуда он знал, что я сюда?.. Но что же это?»

Несколько минут он провел в напряженном ожидании; готов он был даже к схватке. И вдруг на него нахлынула дикая, первобытная решимость: взрывное внутреннее чувство, описать которое Георгий не смог бы, подтолкнуло его к воротам конюшни, и он быстро, не оглядываясь и не глядя по сторонам, зашагал через мрак к месту, откуда позорно бежал. Решительный и отважный, готовый, как ему казалось, ко всему, шагал он вперед, сжимая в правой руке дубинку, факел, а в левой — перочинный нож, и непроглядная тьма покорно расступилась перед ним, открыв ему причину испуга. В стойле, около внешней стены конюшни, лежал обыкновенный светлого цвета в игривую полоску матрац — драный, с выбившейся местами ватой старый матрац, просто матрац, а вовсе не человек и тем более не привидение. Георгий злобно пнул матрац ногой. Попадись ему сейчас под горячую руку человек, он бы без колебаний и без лишних слов размозжил ему голову своим увесистым факелом или проткнул бы его перочинным ножом: не стой на дороге…

Во вторую конюшню Георгий зашел уже без страха, или, лучше сказать, опасения, зашел легкой, разболтанной походкой ресторанного гуляки, напевая песенку дяди Люси Пузикова уже не про себя, а почти в голос, во всяком случае громким шепотом. Может быть, он уже перебоялся: весь испуг, отпущенный на его долю природой, перегорел в нем и вышел наружу в первой конюшне. Теперь он был в точности таким, каким и представлял себя в героических своих мечтаниях.

Вторая конюшня по убранству ничем не отличалась от первой: те же деревянные перегородки в стойлах да мусор на полу. Тихонько напевая песенку дяди Люси, Георгий небрежно извлек из кармана папины сигареты и совсем уж было собрался прикурить, как вдруг позади него раздался странный звук, не похожий на привычные уже голоса ночной природы. Георгий, увлеченный веселой песенкой, не расслышал звука отчетливо, но в то же время мог бы поклясться, что это был не птичий тревожный вскрик, не угрожающий рык собаки, не нудный стрекот насекомого — с подобным звуком мог бы выскочить камень из-под ноги оступившегося человека, человека, идущего в темноте по завалу из не очень крупных камней. Повернувшись на звук, Георгий успел заметить в открытые ворота конюшни, как в одном из окон особняка мелькнул отсвет огня; следом в доме все затихло, не было видно и света. Сердце Георгия снова рванулось из груди, подрагивающая от возбуждения рука невольно потянулась к ножу. С трудом сгибая ноги, он подошел к створке ворот и оперся на нее, не отводя глаз от окна, в котором мелькнул свет. Странно, но мысли о бегстве, о спасении, ему и в голову не приходили, а между тем, выскочи на него сейчас из дома человек, он не поручился бы, что сумеет дать противнику достойный отпор, хоть для начала и на словах.

В доме было тихо: ни звук, ни свет не нарушали тягостного запустения, и Георгий даже подумал, что странный звук этот и вспышка света ему просто почудились. 

Минут пять он провел в нерешительном ожидании, однако ни вспышка не повторилась, ни звук. «Да кто там может быть?— подумал Георгий.— Интересно, что сделал бы на моем месте Федот Капитонович?» Тотчас же он представил себе тяжелое лицо Федота Капитоновича, крупные, резкие морщины, тяжелый его взгляд, словно пронзающий насквозь, режущий надвое, его сильные руки… И тотчас он почувствовал себя значительно увереннее, даже с улыбкой подумал: «А как бы поступил сейчас дядя Люся?» От мысли этой, несуразной просто по существу, Георгий чуть не расхохотался во весь голос: дядю Люсю Пузикова можно было представить с бокалом в руке за шумным застольем или открывающим дверцу автомобиля, читающим лекцию или доклад, гуляющим с дамой по цветущему саду, говорящим в обществе умные речи, играющим с домашней собачкой на диване, но вот в заброшенном доме ночью дядя Люся никак не мог очутиться: это просто смешно, господа, как сказал бы он сам.

«Федот Капитонович, наверно, пошел бы»,— подумал Георгий и тотчас же ободрился. Смело он направился к дому, особенно не скрываясь, не думая об опасности, полагая, что и там окажется какой-нибудь новый матрац, а вовсе не нечистая сила и тем более не человек.

В прихожей, где днем застигли его насмешники, он остановился, прижался спиной к шероховатой стене и прислушался. Тишина была прежней, глубокой и напряженной, но появилось в ней нечто зловещее, напоминающее о присутствии человека, врага… Отчего-то теперь Георгий не сомневался, что в этом большом мрачном доме находится помимо него некто — враг, человек, а не привидение. Но и теперь он не помыслил о бегстве: любое начатое дело, как говорил Федот Капитонович, следует непременно доводить до конца, «хоть ты сдохни».

«Сначала за ремнем,— подумал Георгий,— это важнее. А после по этажам пройдусь. Я им докажу! Докажу… потом весь дом опишу, как ходил… и в стойла эти ходил! Докажу!» Потихоньку он поднялся по лестнице, заваленной мусором, и вышел на второй этаж. Было совсем темно, лишь вдалеке по коридору две полоски лунного света ложились на пол, от ближних окон. Теперь следовало, по указанию Семки, пройти по коридору направо; комната с камином будет четвертой справа же.

Опасливо прислушиваясь при каждом шаге, он уже чуть быстрее двинулся к комнате с камином. Отсчитав по правую руку три проема без дверей, он остановился перед четвертым. Дубинка и нож были готовы для отражения нежданного нападения; руки его уже не тряслись, а сам он дышал ровно, спокойно. Прислушавшись, он не уловил в комнате никакого движения, ни дыхания, ни шороха. «Никого»,— бесстрастно подумал он и зашел в комнату, сразу резко приняв вправо, дабы, во-первых, оставить за спиной стену, а во-вторых, ловчее подобраться к камину, расположенному, по описанию Семки, на правой стороне комнаты, примерно посередине. Быстро переложив в правую руку ножик, он выхватил зажигалку, щелкнул ею над головой и сей же миг, успев ухватить взглядом пустоту и запустение комнаты, притушил огонь. Зажигалка сразу была отправлена в карман, а левой рукой Георгий привычно и с облегчением обхватил маленькую рукоять перочинного ножичка. Осторожно ступая, он приблизился к камину, зажал дубинку под мышкой и, не выпуская ножа, стал ощупывать руками каминную полку, где, по уверению Семки, и лежал его ремень.

«Вот так,— с удовольствием подумал он,— а ты говорил…» Тут вдруг за спиной его некто чиркнул спичкой, комнату осветил маленький пляшущий огонек. Сердце Георгия от неожиданности рванулось к горлу, и он повернулся на свет, успев подумать: «Сейчас ты у меня попляшешь, шутник!» В тусклом пламени спички в глаза ему бросилась только ужасающая рожа, почти и не человеческая, искривленная то ли яростью, то ли болью, то ли страхом, то ли пляшущей тенью от пламени спички: звериный оскал обнажил, как показалось Георгию, длинные кривые зубы, нависающие сверху над нижней губой, кровожадные и острые, а свирепые глаза хищника, вышедшего на ночную охоту, потонули в перекошенных чертах… Но это был это явно человек, и явно не в маске, то есть не Семка, не Семка…

Как только взгляды их, свирепый и ошеломленный, встретились, хищник, исторгнув грудной хрип, метнулся к Георгию, бросив горящую спичку. Темнота и дикий ужас душной могильной тяжестью навалились на Георгия. Он бешено закричал, наугад ударил палкой, метя в голову страшного существа, и ткнул следом ножом. Нечеловеческий рев, а потом стон дали Георгию понять, что оба его удара достигли цели. Георгий метнулся к выходу, но вдруг почувствовал, что полу его плаща удерживает чужая рука. С криком ужаса развернувшись, он с размаху полоснул по руке ножом. Раздался яростный рев, рука не отпустила плащ, но Георгий, рванувшись что было сил, чудом освободился и бросился прочь…

Охвативший Георгия ужас и топот ног за спиной беспорядочно гнали его по темному коридору вперед и вперед: лишь бы оторваться от преследователя подальше, спрятаться, отдышаться, изготовиться к бою, и главное — не попасть в тупик. Георгий бежал, выбиваясь из сил, и казалось, что дому нет ни конца, ни края: стороной проносились просторные комнаты, проемы, винтовые лесенки, уводящие в неизвестность, и окна, в которые пробивался лунный свет. Под ногами мелькали ступеньки, грохотали камни; тяжелые стены то наваливались на Георгия, загораживая проход, то отступали, освобождая дорогу. Если бы попался ему выход из этого страшного дома, в котором ведь собирались жить люди, то он, не думая ни мгновения, устремился бы в поле, в лес, куда угодно, лишь бы подальше от страшного дома и ужасного существа, что гналось за ним по пятам… Нет, выхода на пути не было, а прыгать из окна Георгий не решался, помня, как высоко расположены в этом доме даже окна первого этажа.

Когда бьющий по нервам топот за спиной, как показалось ему, стих, Георгий остановился и затравленно огляделся в поисках выхода или временного убежища. Совершенно не понимая, куда он сейчас попал, далеко ли до выхода, где находится ужасное существо, Георгий, запыхавшийся и испуганный, не мог придумать ничего толкового, а потому просто заскочил в ближайшую комнату. В свете луны, заглянувшей в окошко, он заметил поблизости другой дверной проем и побежал через груды мусора к нему, рискуя подвернуть или сломать ногу. «Откуда здесь столько мусора?— подумал он.— Свалку, что ли, устроили? Он же хотел меня убить!» В сей же миг он ощутил под ногами доски, трухлявые, прогнившие доски, и с новым, неизведанным пока ужасом почувствовал, как падает вниз, сокрушая весом своим гнилой деревянный настил. Он еще успел беспомощно взмахнуть руками, издать жалобный глухой стон перед тем, как провалиться в дохнувшую сыростью глубокую яму, которая разверзлась под ногами. Падая, он очень больно ударился обо что-то боком; у него перехватило дыхание, и показалось ему, что он уже умирает. Глубокая, невыразимая тоска защемила ему сердце, слезы выступили на глазах, и теряя сознание, он успел подумать об отце: как будет неудобно…

Очнулся он скоро. Окружала его привычная темень, а вверху, над самой головой, светлел ломаный проем в гнилых досках. Он попытался застонать, но тут же вспомнил об ужасном существе и сжал зубы. Подняв голову, он оценил расстояние от земляного пола, на который упал, до дощатого настила над головой: вышло, что выбраться из этой очередной ловушки будет нетрудно. Он ощупал карманы: все было на месте, бутылка с бензином, запасная зажигалка, но вот не было ни палки, ни ножа, последнего оружия… Пошарив вокруг себя руками, он быстро нашел палку, а нож под руки не попался. Достав зажигалку, он после недолгих колебаний запалил огонек. Огонек зажигалки выхватил из темноты груды земли вокруг, земляную яму, и какой-то большой, продолговатый сверток чуть в стороне… «Что это?— с опаской подумал Георгий, потушив зажигалку.— Надо проверить…»

Подобравшись к свертку, он ощупал его: сверху полиэтилен, под ним похрустывала бумага, а в бумаге что-то твердое, железное… Запалив еще раз на мгновение зажигалку, Георгий успел разглядеть сверток и тотчас же принялся рвать дрожащими руками полиэтилен и бумагу под ним…

В пакете оказались два автомата Калашникова, один укороченный, плотно завернутые в промасленную бумагу. К ним в отдельном пакетике были магазины, набитые патронами, здесь же и патроны россыпью, много, а еще в одном пакетике, тоже обернутый в промасленную бумагу, оказался пистолет.

Обжигая пальцы от зажигалки, не думая уже об опасности, Георгий отложил автоматы, попытавшись, правда неудачно, приставить к короткому магазин, и схватился за пистолет. Если автомат Георгий взял в руки впервые, то пистолеты ему показывал Федот Капитонович, когда Георгий с отцом был у него в гостях. Федот Капитонович, полковник Бабушкин, собирал пистолеты и даже гордился своей коллекцией. Оружие все было не боевое, «со спиленными бойками», как заботливо пояснил «мальчику» Федот Капитонович — слишком, пожалуй, заботливо, предупредительно. Георгий ему не поверил, но доносить на старого затейника не собирался. Хорошо и то, что показал старикашка, как держать в руках оружие, как заряжать, куда нажать…

Пистолет из пакета оказался такой же, какой показывал Георгию Федот Капитонович, но совершенно новый, будто вчера с завода, как рассмотрел Георгий в пляшущем пламени зажигалки. Обоймы в пистолете не было, и Георгий, смекнув, быстро отыскал ее в пакетике с магазинами для автоматов и патронами. Обойма была полная, но больше пистолетных патронов не нашлось.

Георгий взял пистолет, всадил обойму, потом передернул, как научил Федот Капитонович, и только теперь подумал: «А что, если не выстрелит?» Увы, что делать в этом случае, как устранить неисправность, Федот Капитонович не сообщил. «Да нет!— уверенно подумал он.— Выстрелит! Они ведь, наверно, проверили… просто так бы не положили дрянь. Нет, выстрелит! Я же патрон в ствол загнал, как мне Федот Капитонович…»

— Нет!— вдруг громко сказал он.— По крайней мере один выстрел у меня есть! А потом… если… так и черт с ним!

Он выбрался из провала и наспех закидал его гнилыми досками да мусором: место это нужно было уберечь от посторонних глаз до завтра. Здесь же, возле провала, он без боязни запалил факел, потом поставил пистолет на боевой взвод. С факелом в левой руке и с пистолетом в правой он отправился во двор, где и надеялся повстречаться с ужасным существом, поговорить по душам, а шастать по дому — нет, шутишь, это для дураков.

5

Выйдя из комнаты, Георгий почувствовал себя единственным, полным хозяином этого заброшенного особняка, веселым господином, который после долгого отсутствия и многих злоключений, вернулся наконец к родному очагу со славной победой. На душе у него стало так хорошо, что захотелось ему петь во весь голос, пуститься в веселый пляс, кружиться по заваленным мусором покоям и переходам под звуки музыки своей души. Зловещий страшный дом вдруг во мгновение ока преобразился: яркий свет факела, отбрасывая на стены длинные тени, танцующие вместе с Георгием, наполнил особняк движением, жизнью, воспрянувшей вместе со светом. Подняв факел, Георгий пустился плутать по коридорам в поисках выхода. Первая радость уступила место размышлениям, и мысли сбили его с пути: шел он, куда глядели глаза…

Мысли, возбужденные и беспокойные, подгоняли его, торопили события, то заставляя его почти бежать, бежать навстречу странному существу, чтобы быстрее разорвать неопределенность, прояснить, кто хозяин, кто сильнее, а то и заставляя его замедлить шаги в тягостном раздумье, вызванном, кажется, не слабостью, а любопытством: вдруг звероподобное существо не испугается пистолета? Кто знает, видел ли этот рычащий зверь боевое оружие? Если не видел, так откуда он узнает, что пистолета нужно бояться? С виду-то пистолет… С удовольствием поиграв перед глазами пистолетом, Георгий подумал: «Тогда ведь придется стрелять… Ну и буду стрелять!»

Скоро путь его закончился: Георгий вышел во двор, накрыв пистолет полой плаща, чтобы не засветить до времени козыри. С пистолетом наготове он прошелся по двору, внимательно заглядывая в темные окна без рам и озираясь. «Сейчас набросится… Не пропустить бы… В воздух выстрелить? Или, может, лучше под ноги всадить? А если второй раз не выстрелит? Надо было проверить: дернуть затвор, выскочит ли патрон? Но от выстрела ведь тоже… Нет, лучше попробую». Отойдя под стену дома, укрывшись от взглядов из дому, он огляделся. Нет, вокруг никого, и ничего не слышно…

Патрон выскочил. «Хорошо,— пробормотал Георгий.— Теперь выстрелит, и не раз. Вот же черт, а если там перекосило что-нибудь?» От этой мысли он похолодел, но больше пробовать не стал.

Выброшенный патрон он положил в карман. «Хватит и так,— подумал он,— человеку в крайнем случае, конечно только в крайнем случае, и одной пули хватит — не слон». Свободно он вышел на середину двора, по-прежнему прикрывая оружие плащом.

Примерно после десяти минут ожидания Георгий заскучал, пару раз даже сладко зевнул. «Пойти, что ли, домой,— лениво подумал он, глядя по сторонам.— Из-за всякой сволочи еще ночь не спать. Приду завтра днем да шугану его по-хорошему… или в полицию можно сообщить. Отправят голубчика, как говорит дядька Люська, в Архангельскую губернию на лесоповал — для блага Родины лесок валить, золотишко мыть али рудничок какой разрабатывать…»

За этими мыслями да за мыслями прочими Георгий не заметил, что факел его, обильно политый бензином, сгорел; теперь горела уже палка, и свету от нее было немного. Нужно было готовить новый факел, но из чего тут готовить?

— Вот же черт!— прошептал Георгий, беспомощно и испуганно озираясь, крепче сжимая пистолет.— Чем же светить? В темноте-то он меня…

И снова пробрал его дикий ужас. Он представил себе, как сзади из тьмы за плечами на спину ему прыгает это ужасное звероподобное существо, зверь, зверь опасный, кровожадный, с длинными зубами, нависающими над нижней губой… зверь, зверь, выродок, не человек… Ведь он при свете огня не полез, значит зверь, потому что только звери огня боятся…

Вдруг Георгию показалось, что сзади послышался хруст. Дрогнув то ли от страха, то ли от отвращения, он быстро оглянулся. В кустах за конюшней мелькнула в свете луны быстрая неуловимая тень — да, так прыгает только хищник, слишком резко для человека. Георгий порывисто освободил пистолет из-под плаща: от зверя оружие скрывать бессмысленно. «Уложить бы с первой пули,— тоскливо подумал он,— не промахнуться бы… вон как руки затряслись… Сволочь, сволочь… Надо в голову метить… Нет, в морду!» Георгий вздрогнул: звероподобное существо кралось вдоль стены конюшни. Он не видел зверя, он чувствовал его, кожей ощущал, как шаг за шагом выродок приближается к нему, как протягивает к нему дрожащие от предчувствия крови волосатые лапы с кривыми загнутыми когтями, пытаясь добраться до горла…

Георгия прохватила крупная дрожь; трясущимися руками он поднял пистолет. «Метров двадцать будет,— оценил он расстояние до смутной крадущейся тени, хотя было и все пятьдесят, далеко для его пистолета.— Не попаду… рано… руки же трясутся… Пусть подойдет. Гадина! Застрелю! У него там логово… Я потревожил…» И вдруг ему пришла простая спасительная мысль: «Матрац! В конюшне лежит матрац! Он же ватой набит! Бензином облить и…»

Со всех ног он бросился к конюшне, выставив вперед тлеющую палку; рука его крепко и теперь уже уверенно сжимала пистолет. Забегая в конюшню, Георгий услышал, как зверь рванулся за ним через кусты, ломая ветви, не разбирая дороги, огромными прыжками…

— А-а! Сволочь!— бешено закричал Георгий и выстрелил в деревянную стену конюшни, на звук. Раздавшийся следом за выстрелом хриплый рев, в котором смешались дикая злоба, испуг и боль, мощной волной ударил Георгию в уши; от неожиданности Георгий даже пригнулся на бегу, будто уклоняясь от пули. «Ранил?— испуганно подумал он.— Нет, бежит! Он бежит за мной!» На бегу Георгий содрогнулся и похолодел: зверь преследовал его, зверь не испугался выстрела, зверь шел по следу и мог настигнуть его, задушить, разорвать даже с пулей в теле…

— Быстрее…— жалобно причитал Георгий, раздирая матрац,— быстрее… факел…

Он услышал, как зверь заскочил в конюшню, остановился, прислушиваясь или принюхиваясь, потом медленно и мягко, почти неслышно, по-кошачьи двинулся вперед по проходу — за добычей. Слезы хлынули из глаз у Георгия, а руки его ходили ходуном. Жалобно, как больной ребенок, он постанывал и звал маму…

— Мамочка,— шептал он, пытаясь выудить из внутреннего кармана бутылку с бензином,— мама… не могу… бензин… быстрее…

Пот с него катился градом, руки уже похолодели, а сам он был почти в обмороке. Ему все-таки удалось вытащить бутылку и облить бензином наспех наверченный факел, а заодно и себя. А выродок приближался с каждым мигом: уже слышал Георгий его тихие, осторожные шаги, его чуть хрипящее дыхание, жадное, ненасытное до горячей человеческой крови. Уже почти ощутил Георгий, как длинные желтые когти впиваются ему в горло, раздирая до крови, как льется из горла кровь, а выродок жадно ловит губами теплые живительные струи…

Долго не мог он поймать в руку зажигалку — руки уже не слушались его. Наконец он все-таки поджег факел, загорелись и полы плаща, облитые бензином, но Георгий не заметил и не почувствовал огня. Плачущий, трясущийся, бьющийся в истерике, с пылающим факелом и загоревшимися полами плаща, охваченный огнем, с пистолетом наготове выскочил Георгий навстречу зверю. Как увидел он в свете факела, выродок, чуть пригнувшись, словно изготовившись к прыжку, стоял недалеко от него, очевидно прислушиваясь, определяя, где укрылся враг.

— Убью! Сволочь!— в припадке визгливо закричал Георгий, бросаясь на зверя, потрясая факелом и пистолетом. О том, что из пистолета можно стрелять, он, кажется, совсем позабыл, но палец его сам надавил на спусковой крючок… Едва ли он слышал выстрел.

В первое мгновение выродок человеческий от испуга или от неожиданности резко пригнулся, а потом, должно быть, рассмотрел, как прямо на него по проходу конюшни летел страшный, объятый пламенем человек с перекошенным от злобы лицом. Горящий человек кричал и плакал одновременно, исторгал яростные проклятия, грозил смертью, а из глаз его лились жалобные слезы испуганного ребенка…

И выродок страшно закричал от испуга — совсем по-человечески; трудно было разобрать в этом крике слова, да слов, пожалуй, и не было, но это, вне сомнений, был крик перепуганного человека. Со всех ног он бросился к выходу из конюшни от ужасного человека с огнем. 

Друг за другом они выскочили из конюшни. Спасающийся человек нырнул под крышу особняка в надежде укрыться в каменных глубинах, отдышаться, придти в себя и, может быть, изготовиться к схватке. Георгий не отставал; задержался он только на мгновение, чтобы упасть на землю и потушить горящий плащ, и убегающий человек выиграл у судьбы несколько шагов расстояния, отделяющего его от смерти.

Обезумевший Георгий, крепко сжимая пистолет, бежал, летел по мрачным коридорам особняка за незнакомцем, который без успеха пытался оторваться от него, спастись хоть на миг, забиться в тихий темный угол и сидеть там, обхватив свою пораненную голову руками. Громадной удушающей волной на Георгия накатило бешенство лютого зверя. Яркий свет факела, мечущиеся по стенам тени, стремительный промельк дверных проемов, маячащая впереди неясная тень, несущаяся крупными скачками, свистящее дыхание, хрип из груди и жалобные всхлипы, сумасшедший стук сердца, тяжесть, сдавившая виски,— все воспламеняло в нем неуемную страсть прирожденного ловца, хищника, вышедшего на охоту. Он не понимал, да уже и не мог думать, сопоставлять, кто на кого напал первым, кто из них защищается, а кто нападает, кто прав, кто неправ,— одно чувство гнало его вперед: догнать и убить! Слезы катились по его щекам, застилали глаза, но и сквозь слезы различал он впереди скачущую угловатую тень: догнать и убить. Он видел цель, он знал, он чувствовал: нужно догнать, догнать и убить. Георгий не стрелял на бегу, не пытался остановиться и прицелиться убегающему в спину — он чувствовал, что успеет, что сначала нужно догнать, что сейчас он сильнее, что его судьба гнать врага до конца, до крови из горла, до смерти; о том же, как придет эта смерть, он не думал и навряд ли даже помнил, что в правой его руке намертво зажат пистолет.

Расстояние между ними постепенно сокращалось: убегающий человек быстро сдавал, Георгий, ослепленный слезами и ненавистью, напротив, бежал все быстрее и быстрее, словно бы в спину подгоняла его неутолимая жажда смерти, словно бы окрыляла его хохочущая злоба, которая придет, снизойдет на победителя после смерти побежденного врага. Георгий уже мог различить голову преследуемого и длинную, грубую его рубаху навыпуск; хорошо видны были мелькающие бешено руки и ноги врага. Георгий уже вспомнил про пистолет, понял, что сейчас, еще мгновение, одно и другое, и можно будет стрелять наверняка, разить врага сразу насмерть.

Оставалось уже немного, последний рывок, но вдруг Георгий с разгону влетел в кучу досок, грубо сваленных поперек прохода, тогда как враг ловко перепрыгнул эту кучу. Миг, и Георгий уже лежал на полу с оцарапанным лицом и острой болью в голени, а враг ушел в безопасную, спасительную тьму, скрылся где-то в стороне, в комнате или проеме. Пистолет Георгий держал цепко, до посинения в пальцах, а вот факел, при падении выскользнув из его руки, улетел далеко вперед и рассыпался на кусочки тлеющей и горящей ваты. Темнота, слегка разбавленная мерцающим светом догорающей ваты, вдруг снова сгустилась вокруг Георгия. Падение и внезапно наступившая темнота отрезвили Георгия мгновенно: он понял — осознал, а не почувствовал, что палить из пистолета по противнику, незримому в темноте,— занятие, требующее большого количества патронов или навыка стрелять на звук, а не было ни того, ни иного…

Вскочив, Георгий попытался оживить факел, но сделать ничего не смог; руки его снова начали подрагивать. Пока он безуспешно раздувал потухшую вату, о противнике, враге своем, он как-то позабыл: факел волновал его больше. Шорох впереди заставил его вспомнить о страшном существе, которое он так неудачно загнал, и сам не зная куда. Да и кто кого еще загнал?

Неуклюже отпрыгнув за кучу досок, Георгий попытался рассмотреть, что делает страшное существо, скрывшееся за непроницаемой стеной мрака; пистолет он держал наготове. Впереди по очень длинному коридору, в отблесках догорающей ваты он различил или даже внутренним чутьем угадал расплывчатую тень, тихо идущую по стеночке вперед. «Далеко… не попаду…— тревожно подумал Георгий.— Идет, сволочь, по стеночке… а ведь не думает, что я его виж…» И снова ужас охватил Георгия… Собачка, Ванька, умна: всегда по стеночке ходит — такой у ей инстинкт, Ванюша. По середине если заставишь ее пойти, вот, скажем, в подъезде, она все равно к стеночке, Ваня, к стеночке, к стеночке, собака… Так говорил пьяный Федот Капитонович, любивший собак как назидательный пример людям.

«Идет… идет, как собака,— с ужасом подумал Георгий, глядя на зверя,— по стеночке… Зверь, зверь! Люди посередине ходят… Ведь ему сейчас бояться нечего… Он же не догадывается… Это не человек! Выродок!.. Я ведь стрелял! Человек на пистолет не полезет!.. Это выродок… собака… Что делать?»

Не выдержав, он громко закричал и выстрелил по тени два раза. Тень вмиг пропала — именно пропала, а не упала: очевидно, существо спряталось в одну из комнат. Георгий долго с напряжением всматривался в темноту; в эти мгновения ему казалось, что удары его сердца сотрясают стены, что дыхание его слышно и в самых отдаленных уголках дома, а сам он чуть ли не светится в темноте. Бежать он, однако, не бросился, выдержал,— лишь крепче сжал в руке пистолет…

В тягостном ожидании прошло несколько минут. Георгию же показалось, что выждал он не менее часа. Существо появилось неожиданно — Георгий вдруг заметил его уже недалеко себя, около стеночки, как и раньше. Он снова в ужасе закричал, снова опрометчиво выстрелил не целясь и бросился бежать сломя голову…

Темные коридоры, извилистые и гораздо более опасные, прямые, вели Георгия по заброшенному особняку, направляли в полную неизвестность его бег от неминуемой смерти, уже дышащей в спину, не позволяя ему укрыться от оглушительного, как ему казалось, топота ног за спиной и хриплого дыхания зверя, зализавшего свои раны. На бегу Георгий громко плакал, всхлипывал, жалобно и с озверением кричал, звал на помощь людей, но на голос его и почти предсмертные стоны отвечало только гулкое эхо пустующего дома. Эхо, казалось, злобно кричало ему в ответ…

Зверь, зубастый выродок, словно обезумел. Почти и не обратив внимания на выстрелы, зверь крупными скачками несся за Георгием, чудом, нюхом угадывая во тьме кровавый след смерти: хищник, идущий по кровавому следу, никогда не отвернет с дороги. Георгий несколько раз останавливался и, пока хватало выдержки, ждал приближения страшного существа, чтобы выстрелить наконец в эту звериную морду, и тем положить конец ужасам этой ночи, разом поставить крест и на выродке, и на собственном страхе. Но ни разу не смог он подпустить существо достаточно близко, чтобы стрелять наверняка: руки уже плохо слушались его, и всякий раз палец жал на спусковой крючок раньше, гораздо раньше времени…

Но он еще мог что-то понять, не совсем еще поддался безумию ужаса; он вспомнил даже откровение старикашки… Пистолет этот, сынок, так, дрянь, для виду или самому застрелиться. А стрелять лучше в упор! Лучше всего, говорю, к виску в упор! Так говорил Федот Капитонович.

Необъятная тоска захватила Георгия в свои большие мягкие лапы, даже ужас отступил перед нею: ноги уж подгибались, а бежать, спасаться, уж совсем не хотелось… Может быть, если пришло уж время умирать, то лучше сделать это сознательно? Но пришло ли время умирать? Георгий на бегу, как бы для пробы ощущений, но вместе с тем и совершенно серьезно, поднес пистолет к виску, но тотчас же в испуге отдернул руку: нет, нет… Уже бегут они долго, очень долго, а там лес, свобода, бескрайний простор, по которому можно бежать и бежать в неведомую даль, куда глядят глаза, чтобы никогда уж не видеть ни этого обезумевшего выродка, скачущего за спиной, ни этого страшного дома. А там, может быть, и родной дом, счастливые будни, пиво по выходным и коньяк по праздникам, дядя Люся, Федот Капитонович и папа…

На бегу Георгий закричал; дикий ужас вырвался на волю и заметался по особняку вместе с этим предсмертным криком. С необычайной остротой Георгий почувствовал вдруг, что никогда больше не увидит он ни дядю Люсю, ни Федота Капитоновича, ни даже отца… Не будет и пива по выходным да коньяка по праздникам, не будет больше ничего: пришло время умирать. Несмотря на безумие погони, на страх загнанного зверя, Георгию стало вдруг нестерпимо стыдно: нельзя умереть вот так глупо, в когтях зверя, выродка человеческого. Как же было ему неудобно — перед этими… которым ничего он не доказал, а напротив, выказал себя бабой — просто бабой, не сумевшей с оружием в руках отбиться от какого-то выродка. А отец, дядя Люся, Федот Капитонович? Беда мне, Ванька, беда — помирать не хочется. В смерти всегда есть что-то постыдное, слишком личное, чтобы об этом знали другие: недаром, недаром звери стремятся умереть в одиночестве… Так говорил Федот Капитонович.

И снова на Георгия нахлынула тоска. Нет, не может человек умереть вот так, сразу… неожиданно. Смерть нужно терпеливо и безразлично поджидать в течение всей долгой жизни, к смерти нужно долго готовиться, а неожиданность и напряжение последних мгновений всегда испортят дело. Эти предсмертные настроения и мысли о скорой неминуемой смерти не испугали Георгия: кроме глубокой тоски, которая отчасти была приятна своей неповторимой остротой, не вызвали они более никаких чувств.

И вдруг Георгий быстро подумал, что если он сейчас, вот сию секунду, застрелится, успеет это сделать до того, как страшный выродок, догоняющий его, вонзит в него когти, то его смерть сочтут загадочной: ведь все узнают, что он умер от собственной пули в старом заброшенном доме; выродка, конечно, не найдут и не узнают о нем… И далее, пуля предполагает наличие пистолета, собственного пистолета. А могла ли подумать эта деревня, что у него есть пистолет? Пистолет сам по себе значителен, и смерть от пули… лучше смерти от когтей чудовища. Бешеным смерчем пронеслись эти мысли в голове Георгия,— можно сказать, что были это не мысли, а волна чувств, разбившаяся с ходу о некоторые жизненные представления. Георгий решился. По его расчетам, у него оставался один патрон, и он не хотел рисковать, посылая пулю в выродка: кто поручится, что выродок, даже и с пулей в груди, не успеет вонзить ему в горло свои когти? О том же, чтобы попасть выродку в голову, Георгий уже и не мечтал: слишком сложно, когда даже руки трясутся, а ведь пуля последняя…

Он успел еще подумать: как лучше, остановиться или сделать это на бегу? Отвечать себе он не стал, а непроизвольно поднес дуло пистолета к виску и нажал на спусковой крючок…

Вместо выстрела раздался звонкий щелчок, ударивший в голову, может быть, и посильнее, чем ударила бы пуля,— звон от этого щелчка разнесся по дому далеко, и даже по округе… «Как?!— пронеслось у Георгия в голове.— Патроны! Я же считал каждый выстрел! Где? Федот же Капитонович говорил!» И сразу же понял он, как суждено ему умереть: не от пули, загадочно и романтично, а глупо, постыдно, гадко, больно в когтях обезумевшего выродка, дикого зверя, взявшего кровавый след. Ощущение это подхлестнуло его, он прибавил ходу, но все уже было бесполезно: выродок мелькал за спиной словно привязанный и отставать или прекращать гон, видно, не собирался. Последняя тоска безысходности охватила Георгия: теперь он уже грезил о пуле в голову. Он даже подумал, что и гроб с его мертвым телом не выставляли бы на обозрение скорбящим родным и близким… Я хочу, Ванька, чтобы меня в закрытом гробе закопали: неприятно, когда на тебя смотрят после смерти, да и зачем эти слезы? Подох, и ладно. Глупо… Так говорил Федот Капитонович.

Пуля, пуля, последняя пуля, последней пули всегда не хватает: кажется, вот был бы в запасе еще один, только один выстрел, и больше ничего человеку не надо. И вдруг он вспомнил, как во дворе, поджидая выродка, проверял, хорошо ли работает пистолет. Тогда он положил вылетевший патрон в карман…

В первое мгновение Георгий чуть не завопил от радости, но опомнился тотчас: в какой карман он положил патрон? На бегу он принялся хлопать себя по карманам…

Последний спасительный патрон он отыскал во внутреннем кармане пиджака. Теперь Георгий был почти счастлив. Он обрадовался, но поймал себя на мысли, что умирать-то ему все равно не хочется. Сможет ли он второй раз выстрелить в себя? Сможет? Но ведь выродок рано или поздно догонит его: вот грохот его шагов стал еще немного ближе…

Георгий отбросил мысли: думать уже поздно. На бегу выдрав из пистолета пустую обойму, он сунул оружие в боковой карман и трясущимися руками стал запихивать последний патрон в обойму. Руки не слушались его, крупно тряслись, ходили ходуном, грозя оставить Георгия без последней возможности умереть достойно — как человек, а не как жертва хищника…

Непроизвольно он замедлил бег. Ему удалось вставить патрон в обойму, ничего не выронив из трясущихся рук, он уже достал из кармана пистолет, но тут вдруг дикий зверь прыгнул ему на спину, обхватив его за шею длинными цепкими лапами. Георгий устоял на ногах. В ужасе, последнем в череде ужасов этой ночи, последнем предсмертном ужасе, он закричал; крик перешел в испуганный визг, а потом и в хрип — животное душило его. Грязное, липкое, тяжелое дыхание за правым плечом обдавало Георгия удушливым смрадом — так, должно быть, и пахла смерть. Цепкие сильные лапы все крепче и крепче сдавливали Георгию горло, и он не мог уже даже хрипеть. Из глаз его хлынули последние слезы; щемящая жалость к себе пронзила сердце, и он начал терять сознание… В последние мгновения ему почудилось лицо отца, затем перед его мысленным взором, уже меркнущим, растворяющимся в бесконечности, во тьме, почему-то предстал хохочущий от счастья дядя Люся, пьяный конечно, а потом он увидел Федота Капитоновича, который с улыбкой показывал, как пользоваться пистолетом, заряженным «холостыми». И слова Федота Капитоновича исходили уже из другого мира, мира живых… А стрелять лучше в упор!— кричал Федот Капитонович.— Лучше всего, говорю, к виску в упор!

Руки Георгия, словно повинуясь приказу, повторяли все действия Федота Капитоновича… «Да, в упор!»— с милой улыбкой подтвердил Федот Капитонович. Повинуясь и этому приказу, Георгий беспомощно ткнул дулом пистолета за правое плечо и, почувствовав, что дуло уперлось в морду зверя, слабеющим пальцем надавил на спусковую скобу…

Выстрела он не слышал. Не почувствовал он и как разжались у него на горле мощные лапы зверя. Он просто ощутил свободу, внезапно наступившую, полную, беспредельную свободу. Он как бы на крыльях вознесся над землей в долгом счастливом парящем полете. Он был выше птиц и облаков — выше всех. Теплое, гостеприимное небо позвало его, и он побежал… Где-то там, впереди, был свет, была жизнь, было счастье. Он бежал по темным коридорам особняка за тонким, почти неуловимым лучиком луны, ведущим его к свету. Вот уже и окно, в которое пробивается свет далекой луны. Легко, в опьянении полета, он вскочил на подоконник и бросился к далекому зовущему свету. Угодил он в грязь, на ногах не устоял и повалился лицом в хлябь. Не обратив внимания, он вскочил и бросился в лес: там, за лесом светила луна, там, за лесом, в желтом свете луны лежало неведомое, счастливое, нечто важное, без чего он сейчас никак не мог обойтись. Он бежал по темному лесу, натыкаясь на деревья; ветви хлестали его по лицу, кусты обдавали влагой, но он и на это не обращал внимания — теперь он слишком спешил. Нужно было бежать, бежать, убежать…

Очнулся он, когда еще не рассвело, но темное небо уже посветлело. С удивлением он посмотрел на пистолет, зажатый в ладони до посинения в пальцах. Пальцы свело как судорогой, и чтобы разжать их, ему пришлось поработать другой рукой. Разжав онемевшие пальцы, он застонал, но тотчас же рассмеялся, после чего, резко оборвав смех, снова жалобно застонал. С видимым усилием поднялся он с холодной влажной травы и, заплетаясь, побрел по направлению, как ему казалось, к особняку. Разводя рукой с пистолетом ветви, он пробирался по лесу обратно, к дому, к убитому. Он ни о чем не думал, ни о чем не жалел и ничего не хотел — он просто шел к особняку: ему казалось, что он обязательно должен вернуться…

Вышел он к особняку удивительно точно, будто по компасу. Пока совсем не рассвело, он сидел в отдалении на траве и безразлично смотрел на дом; взгляд его остановился на одной, произвольно выбранной, точке. С первыми лучами солнца он поднялся и зашел в дом…

Когда наконец он увидел лежащего на боку мертвого человека, он даже немного удивился: это было обыденно, даже серо, отчего-то привычно. Никаких длинных клыков у человека не было, да и ничего звериного в его облике при свете тоже почему-то не обнаружилось.

На мертвом были джинсы светлого голубого цвета, коричневые ботинки и побелевшая джинсовая рубаха, словно застиранная с хлоркой, очень светлая, отчего, видимо, и различал его Георгий в темноте. На левой руке убитого были надеты часы золотистого цвета на кожаном ремешке, которые исправно показывали время: двадцать пять минут пятого… На вид мертвому было лет тридцать или сорок, точнее Георгий сказать бы не смог.

Стоя над убитым, Георгий внимательно разглядывал его, пытаясь определить, кем этот человек был в жизни. Ничего не определив, он быстро присел рядом с мертвым на корточки и принялся ощупывать его карманы…

В одном кармане рубахи нашлась пачка дорогих сигарет и спички, а в другом пачка дешевых папирос и крошеная мелко какая-то трава в целлофановом пакетике, не похожая на табак. В джинсах нашлась только мятая бумажка. Развернув ее дрожащими руками, Георгий прочитал записку: «Толян сказал пацаны поддержат».

Несколько мгновений он снова и снова перечитывал записку, не понимая ничего, потом медленно смял ее в кулаке и встал, по-прежнему сжимая кулак. Разные мысли проносились в его голове, одна безумнее другой, но среди этого быстрого потока все яснее и яснее стала выступать одна мысль: убитый прятался тут от кого-то, и это его оружие… Убить же он хотел тихо, чтобы не привлечь внимание. Следом мелькнула у него мысль, что у убитого наверняка был где-то запас еды и нож, так что он мог бы и перерезать горло… Похолодев от страха, Георгий отступил на шаг и подумал: «Да нет, крови бы было много».

Разжав кулак, он бережно развернул записку и всмотрелся внимательнее: «Толян сказал пацаны поддержат». Почерк показался ему женским, и это немного успокоило его.

— Ты здесь прятался,— тихо сказал Георгий, глядя мертвому в лицо,— и хотел меня убить, а я убил тебя.

Немного подумав, он повторил:

— Да, хотел меня убить.

Поколебавшись, он положил записку обратно, потом присел неподалеку от мертвого на пол и задумался. Часы на руке мертвеца неслышно отбивали секунды и минуты, а Георгий неподвижно сидел на грязном полу и смотрел в одну точку на стене…

Когда глаза его начали закрываться от усталости, он вздохнул глубоко, тряхнул головой, встал, цепко ухватил мертвеца за ноги и потянул по полу к выходу. Бесконечные переходы особняка, в которых он будто бы уже определился, на удивление оказались короткими, а дом вдруг сильно уменьшился в размерах. Очень скоро Георгий подтащил тело к лестнице, к выходу из этого унылого дома. На лестнице окровавленная голова убитого с неприятным звуком застукала по ступенькам. Георгий чуть поморщился, но не остановился, не попытался ничего сделать.

Вытянув труп из дому, он, не глядя по сторонам, совершенно не скрываясь от возможных посторонних глаз, перетащил свою нелегкую ношу в конюшню. Здесь он бросил труп в первом же стойле и пошел дальше по конюшне, внимательно поглядывая по сторонам. Вскоре он нашел то, что искал: старую заржавленную лопату, и ничуть не удивился счастливой находке. С лопатой он вернулся к трупу. Еще раз внимательно посмотрев мертвому в лицо, как бы запоминая его посмертные черты, он потер руками глаза, прогоняя сон, потом как-то слишком уж деловито начал копать могилу…

6

Проснулся Георгий от недовольного голоса Ивана Ивановича. Отец, сильно раздраженный с похмелья, грубо тряс его за плечо и внушал:

— Вставай! Ишь, нажрался вчера, харя опухла. Но ничего! Здесь пить поотвыкнешь. Поработаешь на повалочке леска этак с годик, ума наберешься, а там, глядишь, и человеком труда станешь. Ладно, вставай, поедем на работу устраиваться. Нечего разлеживаться! В леспромхозе рабочие нужны, я вчера определенно узнал. Сейчас прямо туда на машине и поедем: я с Серегой уже договорился.

Георгий по печальному опыту знал, что если Иван Иванович решил куда-то поехать на машине, то тут уж хоть трава не расти: пусть трясется земля, пусть бушуют смерчи, пусть голова трещит с похмелья, а Иван Иванович все равно поедет, куда собрался. Причем странно, что эта фанатическая его решимость никак не проявлялась по отношению, например, к пешим прогулкам, которые обычно бывали отложены до лучших времен даже из-за мелкого дождичка.

Георгий слабо пошевелился, изображая подъем, и в голову ему ударила острая пульсирующая боль. Стон он подавил, чтобы не дать Ивану Ивановичу повода для насмешек и воспитательных чтений.

— С каким Серегой?— спросил Георгий в надежде, что Иван Иванович по закоренелой привычке с полчаса будет ему объяснять про Серегу.

— Как это — с каким?— удивленно переспросил Иван Иванович.— Разве я тебе не рассказывал? Серега — это мой школьный товарищ, мы с ним за одной партой сидели. Н-да…

— Местный, что ли?— Георгий с усилием придал голосу заинтересованность.

— Местный,— кратко подтвердил Иван Иванович.— Вставай. Или не можешь? Пил вчера? Пил — по глазам вижу. И почему нужно напиваться до такой степени, что утром встать не можешь? Откуда в тебе эта ненасытность?— Иван Иванович в возбуждении заходил по комнате.— Пьешь ведь так, будто последний раз в жизни… Пьянство, конечно, успокаивает, снимает напряжение, но ведь развивает привыкание!— Иван Иванович поднял указательный палец и продолжил пояснения о пьянстве…

Георгий слушал даже с удовольствием, хотя обыкновенно-то эти чтения отца, направленные на перевоспитание, вызывали у него только раздражение. Теперь ему даже приятно было, что отец болтает над ухом всякие глупости, отвлекает от воспоминаний о страшной ночи…

Иван Иванович, блуждая из стороны в сторону по комнате, продолжал разъяснительные воспитательные чтения. Речь его лилась легко и свободно, видно было, что он уж хлебнул с утра коньячку или, может быть, водочки. Отчего-то, и кажется, не под влиянием Федота Капитоновича, Иван Иванович свято верил, что эти пространные чтения на разные темы, начиная от доказательства вреда пьянства и вплоть, скажем, до разъяснения глубокой сути Египетских пирамид, пробудят у Георгия интерес к жизни и даже, чем черт ни шутит, перевоспитают его в умненького мальчика, или, по Ивану Ивановичу, в человека труда.

Лекцию прервала Серафима Степановна.

— Иван,— заглянула в комнату Серафима Степановна,— там Сергей пришел, говорит, ехать пора. Гошенька, с добрым утром!

— С добрым…— пробормотал Георгий.

Иван Иванович спохватился.

— Георгий, собирайся немедленно!— провозгласил он.— Мы едем на машине!

Иван Иванович и Серафима Степановна оставили Георгия одного. Он в недоумении поискал глазами одежду… С болью на лице и в душе Георгий припомнил, как закопал у конюшни плащ, забрызганный кровью и обгорелый, как дома отмывал от грязи рубаху и пиджак, как долго отмывал от крови волосы…

Вскоре Георгий, одетый в новый костюм, вышел из комнаты. Серафима Степановна, Иван Иванович и Серега сидели за столом и пили, как любовно говаривал дядя Люся, чайчик.

Серега, друг детства Ивана Ивановича, Георгию, в общем, понравился, с виду произвел хорошее впечатление. Он не был похож на человека, способного с полчаса увлеченно толковать о вреде пьянства или о сути Египетских пирамид.

В первое же мгновение Георгий обратил внимание, что перед Иваном Ивановичем стоит неизменная рюмка с коньяком,— и откуда он коньяк берет? Ведь явно же с собой привез…

Иван Иванович, уловив его взгляд, засуетился.

— А это вот, Сережа, сынок мой — Георгий. А это вот, Георгий, друг мой старинный, Сергей Петрович. Мы еще в школе вместе учились… за одной партой сидели… Я тебе говорил. Н-да…

— Здравствуйте.— Георгий кивнул головой.

— Привет,— ответил Серега, с интересом разглядывая Георгия.

— Я ведь, Серега, пью-то,— Иван Иванович смущенно щелкнул пальцем по рюмке,— больше от нервного напряжения… снимает. Сам понимаешь… Когда такое напряжение…

— Минуту назад,— безразлично сказал Георгий,— ты меня убеждал, что люди пьют от пустоты внутри.

Иван Иванович покраснел, но Серега весело засмеялся, и Иван Иванович с облегчением присоединился к нему.

— Хитер!— сказал Серега.— Что, Ваня, поддел?

— Поддел, поддел!— Иван Иванович снова засмеялся.

Георгий тоже слегка улыбнулся.

— Георгий!— Иван Иванович поспешно перескочил на другую тему.— Иди быстрее умывайся, завтракай — мы должны ехать.

— Умоюсь я быстро, а завтракать не хочу.

И Георгий вышел из комнаты. Он обманул Ивана Ивановича: позавтракать он бы не отказался. Дело в том, что начни он завтракать, прояви неразумие, и дело, приятное во всех отношениях, превратилась бы в пытку. Когда Иван Иванович собирался ехать куда-нибудь на машине, то по меньшей мере за час до этого знаменательного события перед ним уже нужно было ходить на цыпочках: в ожидании поездки на машине Иван Иванович бывал раздражителен, придирчив и возбужден.

Георгий с грустью вспомнил те отдаленные времена, когда еще жива была его мама. Тогда Георгий был маленьким, а Иван Иванович был не так брюзглив и даже машину поджидал как-то иначе — беспокойно, конечно, но без надрыва. В прошлые времена Иван Иванович и дядя Люся, Люська, как звал его Иван Иванович, частенько по субботам выезжали на рыбалку в служебной машине Ивана Ивановича. В былые эти светлые дни Иван Иванович вставал с восходом солнца и начинал терпеливо поджидать машину, которая должна была приехать к дому никак не ранее, чем часа через два. В волнении он блуждал по квартире, поправлял сложенные у двери с вечера рюкзаки, делал всем замечания, выискивал недостатки, разъяснял, словом пытался отвлечься от томительного ожидания машины. За час до прихода машины являлся обвешанный рюкзаками дядя Люся: они любили ждать машину вдвоем, хотя заехать за дядей Люсей было несложно. Он возбужденно кричал, что еще бы немного, и он опоздал бы к отходу машины, но судьба, по великому счастью, сжалилась над ним, и вот он стоит, живой, здоровенький и не опоздавший. Вдвоем с Иваном Ивановичем они садились на кухне, травили анекдоты, хохотали, словом отвлекались от томительного ожидания машины. Пили они чай: тогда ни Иван Иванович, ни дядя Люся не хлестали коньяк с утра пораньше. Когда приходила долгожданная машина, они, счастливые как малые дети, неслись вниз по лестнице наперегонки… Впрочем, тогда они и были счастливы.

Серегина машина стояла перед домом. Серега сел за руль, Иван Иванович рядом с ним, а Георгий развалился на задних креслах, лениво пожевывая пирожки, которые заботливая Серафима Степановна дала ему в дорогу.

По дороге Иван Иванович и Серега завели оживленный разговор, вспоминали о прошлом, смеялись, а Георгий, безразлично глядя в окно, столь же безразлично жевал пирожки и пытался не думать о вчерашнем. Смотреть в окно, впрочем, было скучно, и он все время возвращался мыслями к убитому, к этой ужасной перекошенной морде, которая ночью вдруг появилась перед ним во тьме… Да нет, на свету лицо его оказалось даже приятным.

Серега вдруг затормозил, машина остановилась. Глянув вперед, Георгий замер: поперек дороги перед ними стояла машина с надписью «Милиция», а от машины к ним быстро шел Гаврилов, и самое страшное, на плече у Гаврилова висел автомат, дулом вниз…

«Все!— успел подумать Георгий.— Как узнали? Почему с автоматом? Они не ходят… Как узнали, гады?»

— Здравствуйте,— сказал Гаврилов, останавливаясь.

Иван Иванович важно кивнул, а Георгий не сумел даже кивнуть — взгляд его приковал автомат на плече у Гаврилова: с автоматами уже ловят, всё…

— Здорово, Гаврилов,— беспечно откликнулся Серега.— Как дела? Что, вооружаешься?

— Да так.— Гаврилов поморщился, посмотрев на Георгия.— Орлов приехал…

— Да ну?— удивился Серега.— Сам?

— Сам,— кивнул Гаврилов, глянув на Ивана Ивановича.

Георгия прошиб холодный пот.

— А что случилось?— спросил Серега.

— Да пока ничего особенного. Вы куда?— Гаврилов снова внимательно посмотрел на Ивана Ивановича и Георгия.— По делу? Или так, катаетесь?

— По делу, по делу,— ответил Серега.— Это Ваня, товарищ мой школьный. А это сын его. Все свои. Случилось что-нибудь?

— Куда едете?— упрямо повторил Гаврилов.

— В леспромхоз,— кратко сказал Серега и вопросительно посмотрел на Гаврилова, ожидая объяснений.

— Понятно…— Гаврилов поправил автомат.

— Да что случилось-то?— не выдержал Серега.

— Дело серьезное, Сережа.— Гаврилов вздохнул.— Стреляли тут ночью…

— Да ну?— беспечно усмехнулся Серега.— Гроза была.

— Преступник, Сережа, очень опасный преступник. Бежал из колонии на Урале и добрался сюда. Ориентировка пришла — просто книга ужасов. Его видели километров за двадцать отсюда, на Серых холмах, а ночью здесь, в особняке, стрельбу слышали — двое мальчишек раков неподалеку ловили. Орлову утром сообщили. Мы чуть свет сюда приехали, посмотрели, вроде могилу в конюшне нашли. Похоже, что это он, кого-то убил… Если теперь он вооружен, это очень опасно. Ехать через лес вам никак нельзя. А нам понятые нужны — я в деревню как раз… Не откажетесь?

— Почему это нельзя ехать?— Серега глянул на лес.— Подумаешь, преступник. Мы ведь на машине, да и дело у нас… А понятых найдешь в деревне сколько угодно.

— Нельзя, говорю!— повысил голос Гаврилов.— Речь уже о войсковой операции идет! Орлова начальство уже матом крыло!

— Врешь!— улыбнулся Серега.

— Не вру!

— Понятно,— вздохнул Серега.— Видать, и правда дело серьезное… если уж сам Орлов приехал. Ну, что Ваня? Придется, видно, отложить? Съездим тогда понятыми? А там, может, прояснится.

— Да, пожалуй,— неуверенно согласился Иван Иванович,—­ если уж ехать нельзя.

— Хорошо! Давайте за мной!— Гаврилов побежал к машине.

«Так это преступник,— подумал Георгий, вцепившись в спинку переднего кресла,— это преступник… я так и думал!»

Гаврилов, заскочив в машину, на скорости погнал к особняку. Серега поехал за ним.

«Он же мог меня убить!— вспомнил Георгий, глядя на пылящую впереди машину Гаврилова.— А я убил его… случайно. Они думают, что он на свободе… а там… сейчас его откопают. Что они будут делать? Орлов какой-то… важная птица… Дом обыщут? Найдут автоматы? Нет… не будут обыскивать, откуда им знать? Какой еще Орлов? Чушь! А если узнают, что я должен был ночью туда идти… то есть обещал… Нет! Я не пошел! Испугался я, испугался и не пошел… спал себе дома и ничего не слышал. Что мне этот Орлов? Я хорошее дело… преступника… Он сам виноват… Допрашивать будут?.. Что сказать?.. Ничего я не знаю… точка. Какой еще Орлов?»

— А вон он, Орлов,— сказал Серега Ивану Ивановичу, останавливая машину.— Без автомата который, майор.

Во дворе особняка стояло несколько автомобилей. Перед конюшней, в которой Георгий зарыл труп, собралось в кружок несколько полицейских, все кроме Орлова с автоматами, и с ними человек в гражданском. Георгий внимательно оглядел Орлова, но ничего особенного в нем не нашел: просто майор, обычный майор, и совсем не страшный — лет около пятидесяти и, как говорят в полиции, без особых примет.

«Скажут тоже,— подумал Георгий,— сам! Вовсе и не сам — обычный человечишка! Деревенский следопыт!»

— Орлов, Орлов… я уж думал, генерал,— с презрением сказал Георгий.— Всего майор…

Серега повернулся и посмотрел на него, но ничего не сказал.

— В милиции, конечно,— начал взбодренный коньячком Иван Иванович, предполагая, кажется, выдать Георгию очередную лекцию,— должны работать лучшие люди, составляющие, так сказать, цвет… э-э… милиции. Но одним автоматом, без понимания корней преступности, много не навоюешь. Ибо почему человек сознательно идет на преступление? Я вас спрашиваю, друзья, почему…

— Папа,— устало сказал Георгий, вспомнив человека из дома, который сознательно пошел на преступление,— может быть, отложим?

— Ты как с отцом разговариваешь!— возмутился Иван Иванович.

— Да ладно, Ваня,— Серега хлопнул его по плечу.— Сейчас и правда… Вон, Гаврилов…

К ним подошел Гаврилов.

— Пойдемте,— пригласил он.— А ты посиди в машине,— кивнул он Георгию,— там лучше мужчинам…

Георгий пожал плечами и остался в машине, а Серега и Иван Иванович под предводительством Гаврилова пошли к полицейским. Георгий напряженно смотрел им вслед. Ему не хотелось смотреть, как раскапывают могилу: это было бы отвратительно…

Вдруг Георгия кто-то подтолкнул через окошко в плечо. От неожиданности он вздрогнул. Перед ним стояли двое из вчерашних его знакомцев. Двое из трех мальцов, с которых и началась вся история, братья Гришка да Петька.

— Здорово!— шепотом сказал Гришка, покосившись на полицейских.

— Здорово,— осторожно ответил Георгий: опасное соседство, как бы не доложили Орлову, что он сегодня ночью…

— А мы ночью на речке раков ловили,— начал рассказ Гришка,— и вдруг слышим, стрельба здесь поднялась! Что было! Так и палили! Так и палили! Мы со страху чуть не убежали! А утром мы сразу к Гаврилову, а тот к Орлову! А он нам: молодцы, говорит, свидетели! Он здесь могилу нашел! Говорит, труп закопан! Хорошо, что ты не пошел! Не то он, бандюка этот, и тебя мог…

— Да, повезло,— спокойно сказал Георгий.— Вы только не говорите этому Орлову, что мы вчера договаривались… а то неудобно, подумает еще…

— Да конечно!— уверенно перебил Гришка.— Ты не думай! Ничего не скажем. Будут ведь потом таскать!

— Вот-вот,— улыбнулся Георгий.— А откуда знаете, что бандюга?

— Да кто же еще!— поразились оба брата.

— Ну, ладно,— важно сказал Гришка,— пойдем, Петя, а то еще без нас раскопают.

— Так вас же не пустят,— неуверенно возразил Георгий.— Вы, во-первых, несовершеннолетние…

— А-а!— Гришка махнул рукой.— Орлову сейчас не до нас! Заботы у него. Поноем немножко, он и разрешит: он пререкаться не любит. Пойдешь с нами?

— Ну, ныть — это по вашей части,— сказал Георгий, выходя из машины.— А так… Пойдем.

Гришка не обиделся, только загадочно усмехнулся, и они побежали в конюшню.

Вокруг могилы столпились полицейские. Все присутствующие смотрели очень хмуро. Штатский стоял в отдалении, рядом с Серегой и Иваном Ивановичем. Похоже было, что штатский и Иван Иванович уже обменялись несколькими словами: они стояли вполоборота друг к другу. Осторожненько Гришка с Петькой и Георгий просочились сквозь ворота, но не успели занять выгодное положение, как Орлов, пристально глянув на них, строго сказал:

— Посторонних я попрошу покинуть помещение.

Гришка с братом слаженно заныли:

— Александр Викторович… ну, Александр Викторович!.. Алекса-а-андр Ви-и-икторови-и-ич! Чего мы плохого сделали? Постоим, посмотрим… нам тоже интересно… Все равно ведь знаем! Никому не расскажем! Мы не посторонние! Ну, Александр Викторович… мы же не посторонние!

— Да?— удивился Орлов, задержав взгляд на Георгии.— Не посторонние? Кто же?

— Мы свидетели!— гордо сказал Петька.— Вы сами сказали!

— Свидетели?— Орлов вздохнул.— Все втроем?

Георгий похолодел, ибо Орлов смотрел прямо ему в глаза. Он бы ответил, но не знал, что сказать…

— Мы вдвоем!— объявил Петька.

— А вот молодой человек как же?—­ полюбопытствовал Орлов.

Георгий почувствовал, как пот стекает по его спине, и опять не знал, что сказать, только проклинал себя, что увязался с этими… Ведь не хотел же идти!

— Что молчишь?— спросил Орлов.

— Александр Викторович,— заметил штатский,— может быть, лучше делом займемся?

— Может быть, Василий Петрович,— угрюмо ответил Орлов, разглядывая Георгия,— может быть…

Повисла неловкая тишина.

— Я, простите,— вступил Иван Иванович,— не вполне понимаю ваши, будем так говорить, намеки, уважаемый товарищ… э-э… Орлов.

— Я и сам ничего здесь не понимаю,— вздохнул Орлов.— Гаврилов, убери отсюда юных свидетелей и молодого человека, а вы начинайте.

Гаврилов как-то замешкался.

— Марш отсюда все втроем!— прикрикнул Орлов на ребят, и все трое тотчас, даже отпихивая друг друга, бросились прочь.— Что стоим? Чего ждем?

Орлов, отчего-то разозлившись, схватил сам лопату и шагнул к могиле.

— Александр Викторович!— Гаврилов попытался мягко забрать лопату.— Товарищ майор!

— Не трогай!— Орлов не отдал лопату, начал раскапывать могилу.

Гаврилов тотчас же подключился к нему, быстро схватив вторую лопату. Сержантский состав и рядовой смущенно переминался с ноги на ногу. Василий Петрович со вздохом закурил…

7

Труп бережно положили на краю ямы. Лица всех присутствующих были напряжены; в первое время каждый постарался произвести как можно меньше звуков, лишь Иван Иванович смущенно покашливал.

Орлов очень долго не отводил взгляд от лица убитого. Присутствующие, соблюдая приличие, терпеливо ждали, что скажет начальство, сам Орлов. А тот спокойно задымил папироской и, пока не докурил, не промолвил ни слова.

— Вот даже как у нас получается,— наконец задумчиво сказал он.— Гаврилов! Видишь? Он?

— Он, товарищ майор,— подтвердил Гаврилов, отошел в сторонку и отвернулся.

Орлов продолжал смотреть мертвецу в лицо.

— Да, любопытно,— прошептал Орлов.— Что скажете, майор?

— Что вас интересует?— Василий Петрович несколько оживился.— Причина смерти? На лице написано. Что еще? Время смерти? Вы знаете. Ну, и на вид так же, несколько часов.

Орлов медленно покивал головой.

— Вы знаете,— встрял пьяный Иван Иванович, подкрепившийся коньяком из фляжки,— бывают на теле так называемые трупные пятна, которые позволяют определить…

Под взглядом Орлова Иван Иванович отчего-то смутился и даже чуть не извинился. Про трупные пятна ему рассказывал, конечно, Федот Капитонович.

— Товарищ майор!— вдруг возбужденно выкрикнул Гаврилов, поднимая с земли гильзу.— Девять миллиметров!

Орлов, не отводя от убитого глаз, задумчиво ответил:

— Открыл… И сам вижу, что не дамский пистолетик — мышей стрелять. У него вон какая дырка в башке.

Иван Иванович недовольно покривился, но сделать замечание не решился.

— Товарищ майор,— возбужденно сказал Гаврилов,— я говорю: гильза!

— Да ну?— Орлов повернулся.— Хорошо… посмотрите здесь еще. Гаврилов, пойдем-ка выйдем, прогуляемся.

И Орлов направился к выходу.

Когда Гаврилов догнал его, Орлов сразу спросил:

— Что скажешь?

— Ну, что сказать? Судя по количеству выстрелов…— Гаврилов вздохнул.— Раз двадцать палили…

— Да какие двадцать!— Орлов махнул рукой.— Верь им больше! Обойму, наверно, выпустил, не больше. Сейчас соберем гильзы, увидишь.

— Все равно много.

— Кому как.

— Вы на что намекаете?

— Да вот на этого милого мальчика. Видел?

— Познакомились вчера,— вздохнул Гаврилов и поведал о вчерашнем.

Орлов выслушал угрюмо — думая о чем-то.

— Но, Александр Викторович, вы же не думаете, что это он?— испугался Гаврилов.— Здесь ведь… Ведь даже собака след не взяла! Опасный преступник! Следы-то как замел!

Орлов усмехнулся.

— Кто их знает, этих собак… Меня вот что удивило: видел ты, как он одет?

— Ну…

— Костюмчик ладненький, со вкусом пошит, дорогой, а поверх куртка, снизу пиджак светит. Не вяжется: одеваться умеет, одет хорошо, а из-под куртки пиджак видать… Плащ-то где? Если предположить, что плащ он здесь ночью в бегах изодрал да кровью залил, то и получается, Гаврилов… любопытно.

— Да что ему здесь делать?

— Вчера он в плаще был?— быстро спросил Орлов.

— Ну… пожалуй… да, в плаще.

— Вот и сошлось.

— Да зачем бы он сюда ночью полез? Здесь и днем-то делать нечего.

— Не знаю пока. Узнаем, мальчишек расспросим… Если пошел он сюда, то не сдуру ведь, для удовольствия? А значит, кто-то знает. Сообщники тут вряд ли, так что это вопрос времени. К вечеру все узнаем, сейчас не забивай голову.

— А вдруг прятал что-нибудь?

— Ночью? Здесь и днем никого нет, но днем светло и удобно. С этой стороны можно и лесом подойти почти к дому — незаметно.

— А как докажем?

— Докажем,— уверенно сказал Орлов.— Я поначалу-то, пока могилу не вскрыли, подумал грешным делом, что не замешан здесь Вова наш: что, он дурак стрельбы устраивать, когда ему тише мышки надо сидеть? А коли бы и на него кто вылетел, он бы мышкой и ушел в лес, пересидел… Не нужно ему шума.—

— Но вот, думаю, мальчик стоит; почему не мог он ночью здесь кого-нибудь застрелить? Сейчас, думаю, увидим, кто в могилке покоится… А оно видишь как вышло: пистолет, убитый Вова, плащик в крови, курточка на костюмчик…

— Короткую курточку, Александр Викторович, к делу не подошьешь.

— Слушай, Гаврилов,— Орлов тяжело вздохнул,— тебе не в полиции надо работать, а на базаре торговать. Я говорю, плащ изодранный в крови мы к делу подошьем, а не курточку!

— Извините, товарищ майор,— смущенно улыбнулся Гаврилов,— не сообразил.

— Соображай. Странно это все — выстрел-то в упор, прямо в лицо… Кто мог стрелять? Вовины новые друзья отмороженные его бы гранатами закидали — знаю я их, один бы из них никто не пошел. А кто еще мог в него стрелять? Вот и получается, Гаврилов…—

— Вова поначалу-то, видно, в лес решил, кусты за конюшнями смяты, но потом почему-то вернулся… Это еще узнать надо — зачем вернулся убить незнакомого человека. Что он ему сделал? Не мог же этот мальчик с Вовой счеты иметь — это немыслимо. А вернулся он, наверно, потому, что мальчик его заметил и выстрелил со страху… Вот и задумал Вова все концы в воду схоронить, но видишь, не повезло.

— Сомнительно, извините, Александр Викторович.

— Почему это?

— Да зачем возвращаться? Что, он псих? Мало ли кто тут в него стреляет? Ушел бы и в этом случае: за ночь бы километров сорок отмахал… Может, забыл что?

— Да, похоже на то. Пистолет, а мальчик случайно нашел.

— Сказка, Александр Викторович,— улыбнулся Гаврилов.

— Может быть,— вздохнул Орлов.— В любом случае, Гаврилов, остается пистолет, это главное. Пистолет, я уверен, у него… если это он стрелял. Нет, такой хлыщ оружие в речку не выбросит, в землю не закопает, а под рукой держать будет… Вот этого я и боюсь.

— Думаете, еще постреляет?

— Непременно. Было бы только в кого.

— Так может я дам ход протоколу?

— Слушай, Гаврилов, тебя очень хорошо воспитали. Это ведь какое ужасное правонарушение: появление в общественном месте в нетрезвом виде… Скажешь, что он пьяным по деревне прошел?

— Отбивался!— упорствовал Гаврилов.

— Так лезли, вот и отбрыкивался. Никого же не ударил?

Гаврилов вздохнул.

— Нет, не дергайся с этой филькиной грамотой — только разозлишь его, а злить его не надо. Я вот думаю, мы за ним лучше с тобой последим.

— Александр Викторович, неужели вы на самом деле думаете, что этот мальчик ночью здесь Вову пришиб? Да это немыслимо!

— Ладно, разберемся,— твердо сказал Орлов.

Следом Орлов хлопнул Гаврилова по плечу, и они быстро пошли к машинам. Иван Иванович, Серега и Георгий еще не уехали, их попросили подождать, а пока пьяный Иван Иванович разъяснял какому-то несчастному сержанту свои взгляды на жизнь и на преступление как явление нашей жизни…

8

Орлов задержал Серегу и Ивана Ивановича надолго. К неудовольствию Георгия он будто и не собирался уезжать отсюда: ничего особенного Орлов не предпринимал, но вид его, беспечный, нисколько не задумчивый, говорил стороннему наблюдателю, что задержался Орлов на неопределенный срок, дел у него вообще никаких нет и ему просто удовольствие доставляет бродить по двору под весенним теплым солнышком и приятно улыбаться, поддакивая счастливому Ивану Ивановичу, который, кажется, уж и не чаял встретить здесь «интеллигентного человека». Пока Орлов предавался праздной беседе, остальные осматривали особняк.

Когда же Серега, Иван Иванович и Георгий наконец сели в автомобиль, Орлов любезно попрощался с ними, приятно извинился за беспокойство и «на всякий случай» взял у Ивана Ивановича городской адрес. Когда они отъехали, Орлов долго смотрел вслед, даже трогательно помахал на прощанье ручкой. Георгий злился, чуя в поведении Орлова смутную угрозу, но не понимал, чего нужно опасаться, с какой стороны придет к нему опасность.

Пока не заговорил возбужденный новым знакомством Иван Иванович, Георгий успокаивал себя: этот Орлов просто валял дурака в надежде, скажем, на чудо, на случайность, а может, и правда дурак… Начало восхищенной речи Ивана Ивановича о некоем «Аксан Викче» Георгий без опаски пропустил мимо ушей, презрительно подумав: «Ну, началось! Еще один! Вспомнил! Теперь часа на два заведется после… после чего? Аксан Викч? Александр Викторович? Точно! Это же Орлов! Эти дураки так его и называли!» И Георгий с интересом и со страхом прислушался к новому рассуждению Ивана Ивановича.

— А я ему говорю,— возбужденно втолковывал Иван Иванович Сереге,— «Позвольте, позвольте, любезнейший Аксан Викч! Вы по долгу службы не…» А он отвечает: «Помилосердствуйте, любезный Ван Ванч, я старый партизан». Ха! Партизан! А я ему говорю: «Я ведь, любезнейший Аксан Викч, так сказать…»,— Иван Иванович затрясся от хохота.

Понять этот рассказ было совершенно невозможно: и до беседы, и во время нее Иван Иванович крепко прикладывался к карманной фляжке с коньяком. Вскоре, однако, Иван Иванович вырулил на ровную дорожку.

— Представь себе,— восхищенно продолжал он,— этот Орлов оказался интеллигентнейший человек! Подумай только! Знает Федота Капитоновича! А? Как это тебе?

Иван Иванович, очевидно, забыл, что Серега и не слыхивал о Федоте Капитоновиче, а впрочем, он мог уже посвятить друга детства в свои священные дела.

— Я ему говорю: «Вы, дорогой Аксан Викч, так сказать, конкретные связи в сферах не имеете ли?»— «О!— говорит,— дорогой мой Ван Ванч, кто же в наше время не имеет конкретных связей в сферах? Помилуйте! Ниже полковника и не знаю никого».— «Не изволите ли,— говорю,— знать и полковника Бабушкина?»— «О-о!— говорит,— да кто же не знает полковника Бабушкина? Прекрасно знаю! Я с ним, бывало… в сферах… Н-да!» И представь, Сережа, говорит мне: «Помню я, история любопытная приключилась с полковником Бабушкиным… Не хотите ли послушать?»— «Да как же не хотеть-то? Расскажите непременно,— говорю,— дорогой Аксан Викч!» И вот, представь себе, Сергей…

Далее Иван Иванович с некоторыми прикрасами от себя лично передал историю, рассказанную ему Орловым. Оказывается, по словам Орлова, Федот Капитонович на службе порой был не лучше легендарной Маши-растеряши: был у него пистолет, но следить-то за ним Федот Капитонович… Рассказать дальше Иван Иванович не смог:

— «Да что это вы,— говорю,— любезнейший Аксан Викч! Такого просто не может быть! Федот Капитонович! Федот Капитонович не только оружие, ручку не к месту не положит! Это вам про кого-то другого рассказали!» Сергей! Я тебе как брату скажу: Федот Капитонович — это душевнейший человек! Ну, вот… А Аксан Викч мне все про какой-то пистолет талдычит, дескать пистолет да пистолет… Не помню, говорит, какой, но девять миллиметров. А я откуда знаю? Какой пистолет? Да, допустим, у Федота Капитоновича лежат в запасе, то есть в коллекции… Но они там лежат! «Будьте уверены,— говорю,— дорогой Аксан Викч, Федот Капитонович… Да Федот Капитонович…» Н‑да… Федот Капитонович — это такой человек…

Иван Иванович приложился к карманной фляжке. Далее его снова понесло.

— Н-да, Федот Капитонович человек здравомыслящий… я позволю себе уточнить: мыслящий научно! Интеллигентнейший человек! Помнится, однажды, когда сидели мы с ним и разговаривали… Ну, мы, знаешь, иногда беседуем о всяких вопросах… рассуждаем…

Георгий слушал пьяные откровения Ивана Ивановича, затаив дыхание. Орлов явно подбирался к нему, явно подозревал, если уж завел с Иваном Ивановичем разговоры о пистолете… Откуда знать ему Федота Капитоновича? Ведь врет же! Нагло врет, пользуясь беспомощностью пьяного человека! Хорошо хоть то, что Иван Иванович успокоил подозрения Орлова. Хорошо еще и то, что Георгий теперь знает о происках Орлова, а если ушел бы, как собирался от страху,— то так бы и не узнал ничего, поскольку полученные сведения выходили из Ивана Ивановича лишь однажды, словно сквозняком продувало.

Георгий успокаивал себя, уговаривал, что Орлов ничего не знает, но сердцем-то чувствовал, что Орлов откуда-то знает все, нисколько не сомневается в том, кто стрелял и кто убил… И вдруг Георгию захотелось на ходу выскочить из машины, убежать подальше в лес — долго бежать напролом сквозь чащу, до последних сил, пусть ветки хлещут по лицу, пусть мелькают деревья, и пусть все печали останутся позади… А потом с разгону, с быстрого бегу упасть лицом в траву и не вспоминать больше ни навязчивого Орлова, ни отца, несущего пьяный бред, ни убитого, ни даже всех остальных людей, плохих и хороших. До слез ему захотелось к маме, и пусть мамы давно нет в живых, хоть бы и на могилу, где можно посидеть в кладбищенской тишине вдали от людей, рассказать маме о всех своих бедах, и она поймет, только она и поймет, она всегда понимала его; там можно и спокойно поплакать… вместе с мамой.

— А плевали мы на истину в женском роде!— вдруг взбунтовался Иван Иванович.— Мы, склонные к бунту духа, заявляем вам, аграрии…

— Замолчи!— закричал Георгий, и горькие, горькие слезы брызнули у него из глаз.— Замолчи! Замолчи!

Выкрикивая в беспорядке ругательства, он забился в истерике, попытался на ходу выскочить из машины, но трясущимися руками не смог открыть дверцу. Он захлебывался в рыданиях, кричал, плакал, колотил кулаками по спине Ивана Ивановича и звал маму… Серега успел остановить машину как раз в тот миг, когда Георгий открыл дверцу…

От резкого торможения всех бросило вперед. Рывок придал Георгию сил: оттолкнувшись от спинки переднего кресла, он неловко выскочил из машины; ноги его беспомощно подогнулись, и он без сил упал на пыльную дорогу. Он попытался подняться и снова не удержался, но в этот раз уже не упал — просто присел на подгибающихся от слабости ногах. Преодолев тяжесть, с трудом передвигая онемевшие ноги, шатаясь, он метнулся в сторону от дороги, через поле к дальней заманчивой полоске леса. Шел он сгорбившись, шатаясь, но все убыстряя и убыстряя шаг. Слезы текли по его щекам; он смахивал их рукавом, вздрагивал от рыданий и жалобно бормотал: «Мама… мама… мама…»

— Это что?— срывающимся голосом шептал Иван Иванович.— Это что?.. Я не… Я ничего плохого… Я не знаю…

С полминуты понадобилось ошарашенным Сереге и Ивану Ивановичу, чтобы прийти в себя. Иван Иванович, впрочем, не оправился от потрясения до вечера, а вечером пришло новое потрясение, так что на ночь он не пил коньяк, сидел трезвый и грустный и плакал, бессмысленно глядя в телевизор…

— Не могу…— трясущейся рукой Иван Иванович вытащил из внутреннего кармана свою походную фляжку.— Это надо… остановить. Как бы… он… чего… Я…— Он попытался выйти из машины.— Надо идти… скорее…

— Подожди,— быстро сказал Серега.— Я сам.

И он побежал в поле за Георгием.

Все еще нетвердо, покачиваясь на ходу, запинаясь, Георгий спешил к лесу: там, в шелестящей березовой тишине, под легкий трепет молодых листьев, он хотел побыть один, побыть наедине с мамой, чтобы острая тоска защемила сердце, посидеть на земле, прислонившись к дереву — к такой же березе, какая росла у маминой могилы, склонив ветви… Нервно он теребил руками полу куртки, плакал, громко всхлипывая. Слезы застилали ему глаза, и рыдания просто душили его: дышал он прерывисто, быстро, возбужденно.

Когда на плечо ему легла Серегина рука, Георгий, испуганно вздрогнув, остановился и отшатнулся.

— Ну, что случилось?— сказал Серега.— Отец там расстроился…

— Отец?— отрешенно повторил Георгий.— Там? Отец?

И вдруг пронзительная тоска резанула его по сердцу, перед его мысленным взором пронеслись картины маминых похорон: гроб, навеки застывшее лицо мамы, печальное и красивое… огромные венки, черные ленты с золотыми буквами, которые от слез казались ему размытыми… люди в черных костюмах… глубокая угловатая яма… женщины в черном… кучи свежевырытой земли… плачущий Иван Иванович… дядя Люся с беспомощно поднятыми бровями… Федот Капитонович в форме… глубокая тишина и шелест березовой листвы…

Георгий громко всхлипнул и застонал от боли: что-то больное и большое разорвалось у него в груди, разливая по телу теплоту счастливых прежних дней, канувших в веки. Он уткнулся лицом Сереге в плечо и горько, навзрыд заплакал, содрогаясь всем телом.

Серега обнял его за плечи.

— Пойдем потихоньку,— сказал Серега,— отдохнем… домой сейчас поедем… Отец волнуется…

Георгий, все еще всхлипывая, покорно двинулся вперед, и они медленно побрели по направлению к машине. Мало-помалу Георгий начал успокаиваться: рядом с Серегой он почему-то почувствовал себя лучше; рядом с Серегой ему было не так одиноко, не так горько, не так противно, как рядом с отцом.

Когда Серега с Георгием дошли до машины, Серега обратил внимание, что Иван Иванович слишком напряжен, собран и болезненно неподвижен. Сидел он, в полном изнеможении откинувшись на спинку кресла; лицо его окаменело, побелело, правой рукой он медленно, чуть шевеля пальцами, разминал грудь со стороны сердца. Бессмысленно глядя сквозь ветровое стекло на дорогу, он что-то неразборчиво шептал, даже и не шептал, а скорее, шевелил губами, пытаясь издавать звуки; в глазах у него стояли слезы. Пальцы правой руки Ивана Ивановича, обессилев, выпустили фляжку, она валялась под ногами в лужице коньяка.

— Ваня! Ты что?— Серега засуетился.— Ваня!

Иван Иванович что-то неразборчиво пробормотал.

— Сейчас, сейчас!— Серега прыгнул за руль.— В больницу…

— Не… Нет…— с усилием прошептал Иван Иванович.— Я уже… таблетку… сейчас… тише… пройдет…

Серега наклонился к нему.

— Что? Ваня! Сердце?

Иван Иванович медленно опустил голову. Минут пять они провели в тягостном молчании. Серега, сидя вполоборота к Ивану Ивановичу, угрюмо смотрел на темную полоску леса, протянувшуюся вдоль горизонта. Георгий сначала молча стоял у машины, опустив голову и глядя на отца в открытую дверь, потом робко поднял оброненную Иваном Ивановичем фляжку, долго обтирал ее носовым платком, с преувеличенной тщательностью закручивал крышечку, раскручивал и опять закручивал…

Когда Иван Иванович начал подавать признаки жизни, Георгий тихонько подергал его за рукав, протянул фляжку и сказал:

— Вот… папа, возьми… там еще осталось… извини меня.

— Да-да, сынок…— Иван Иванович вздохнул.— Ничего… пройдет.

Они еще долго сидели в машине, не разговаривая и стараясь не смотреть друг на друга. Изредка мимо проезжали грузовики, поднимая плотную завесу дорожной пыли, медленно оседающей на машину, а сквозь опущенные стекла и на лица, и на одежду. Пыль забивала нос, глаза, уши, пробивалась даже под одежду…

— И что?— сказал наконец Серега,— домой едем?

Иван Иванович повернулся к Георгию.

— Да я не знаю…— Георгий виновато опустил голову.— Как ты, папа…

— Я…— Иван Иванович сделал заметное усилие, чтобы говорить отчетливо,— я бы продолжил… до конца… Надо ехать… Как и указывал… то есть… я не хотел…

Серега с сомнением посмотрел на Ивана Ивановича.

— Как ты себя чувствуешь, Ваня? Лучше?

Иван Иванович кивнул.

— Что ж,— Серега посмотрел на часы,— поедем тогда. Еще успеем.

Он завел мотор и осторожно повел машину вперед, объезжая кочки и ямы. Нахлынувшее холодным ветерком в лицо ощущение дороги, движения, жизни если и не вернуло всем хорошее настроение, то отчасти хоть успокоило. Теперь в лица рвался свежий воздух, пьянящая грусть дороги, а непроницаемая и душная туча пыли осталась далеко позади. Иван Иванович чуть приободрился, а Георгий, с трудом поборов нестерпимый стыд, наклонился к нему и тихо сказал на ухо:

— Папа… может, про истину в женском роде? Это про революцию духа? Да? Мне бы хотелось узнать…

— Про истину?— Иван Иванович даже оживился. Серега подавил быструю улыбку.— Как-то сейчас… приедем уж скоро… Я лучше уж после… когда время будет. И потом: почему обязательно про истину? Я тебе расскажу и… и про… и про что-нибудь другое, вообще… Потом.

Иван Иванович печально улыбнулся. Ему вдруг представилось, как он и Георгий возвращаются домой, как, усталые и счастливые, они распаковывают чемоданы, носятся по квартире, суетятся… И вот раздается настойчивый звонок у двери. Они наперегонки бегут открывать, долго возятся с замками, наконец улыбающийся Иван Иванович распахивает дверь настежь; Георгий стоит рядом с ним и тоже беззаботно улыбается. В квартиру вваливается Люська Пузиков при двух рюкзаках и с порога кричит: «Как?! Они еще не собрались! Они еще прохлаждаются! Да ведь скоро придет машина!! Вы понимаете: скоро придет машина! Я сам чуть не опоздал, летел как сумасшедший… А они!.. Собирайтесь немедленно, бездельники! Машина ждать не станет!» Они собираются, а Люська Пузиков пьет на кухне чай и на всю квартиру, чтобы его слышали Иван Иванович и Георгий, взволнованно кричит: «Осталось сорок минут! Почему все нужно откладывать до последнего мига? С вечера нужно было рюкзаки уложить, бездельники!»

Иван Иванович украдкой смахнул слезы: хотя в этой картине прошлого и не было ничего невозможного, ничего такого, что не могло бы повториться, Иван Иванович с болью в сердце ощутил, что больше уж никогда не будет ни прежних поездок, ни трепетного ожидания машины, ни прежних отношений, ни прежних чувств, совсем ничего: все померкло в стремительном беге будней, мелькающих с годами все быстрее и быстрее…

Вскоре они подъехали к конторе леспромхоза. Иван Иванович, ибо привык вести дела правильно, смущенно попросил Георгия подождать, пока он и Серега по душам поговорят с директором, решат все вопросы, если таковые возникнут, а уж потом, по особому приглашению…

Оставшись один, Георгий расслабился. Ему было неудобно за недавнее происшествие даже перед самим собой, не говоря уж о Сереге или Иване Ивановиче. И опять ему захотелось укрыться от людей, вспоминать, думать, мечтать…

Георгий почти забылся в мечтах, почти уже успокоился, как вдруг кто-то осторожно, даже, можно сказать, вкрадчиво, постучал по дверце автомобиля. Нехотя, с видимым недовольством, Георгий повернулся на звук: перед ним стоял улыбающийся Орлов.

9

Орлов приветливо, с приятной искренностью улыбался. Орлов смотрел на Георгия без намека, без двусмысленности, без подозрения, но в то же время проникновенно, с заботой, как смотрят на больного ребенка.

Георгий медленно наклонил голову, то ли здороваясь с Орловым, то ли разглядывая пол под ногами. Орлов расценил это движение как приветствие и ответил быстрым кивком. Во взгляде Орлова, прямом и открытом, Георгий не смог заметить ничего, кроме неясного, не понятного ему удовлетворения — не глупого или напускного самодовольства тупицы, который одержал над противником верх, а именно удовлетворения человека умного, удовлетворения от проделанной работы. Георгий совершенно ясно видел, что Орлов не представляется, не разыгрывает, как утром у особняка, удовольствие от беседы с «интеллигентным человеком»: Орлов и правда был необычайно доволен, искренен, доброжелателен.

— Разрешите присесть?— вежливо спросил Орлов.

— Будьте настолько любезны,— криво улыбнулся Георгий. Как всегда в непростых положениях, когда требовалось скрыться, спрятаться, не выказать истинных чувств, Георгий перешел на язык Ивана Ивановича, которым тот пользовался то ли «в сферах», то ли в кабаке — толком Георгий не знал.

— Премного благодарен,— ответил Орлов, принимая предложенный тон. Он сел в машину, на переднее сиденье, повернувшись к Георгию боком.— Мы тут давеча с вашим батюшкой разговорились… Интереснейший, знаете ли, человек.

От этого оборота изысканной речи, целиком заимствованного у Ивана Ивановича, Георгия передернуло. Орлов заметил и поспешил добавить:

— Мы просто о жизни поговорили. Так, вообще… как жизнь течет… А как, кстати, у вас?

Георгий пожал плечами.

— Вам именно это интересно? Вы проехали километров десять,— Георгий качнул головой в сторону автомобиля, на котором приехал Орлов,— чтобы узнать, как у меня жизнь? Или, может быть, у вас подозрения в отношении?..— Орлов болезненно поморщился, и Георгий смягчился:— А я, может быть, тоже хочу спросить у вас: как у вас жизнь?— Георгий умолк, с вызовом посмотрев на Орлова.

Орлов не спеша достал мятую пачку сигарет и вопросительно посмотрел на Георгия. Георгий пожал плечами, отчего-то вспомнив сигареты из кармана убитого. Орлов закурил, затянулся и ответил:

— У нас хорошо… В деревне вообще чувствуешь себя иначе — не так, как в городе. Тут совсем другим человеком себя чувствуешь: как бы возвращаешься к своему детству, находишь далекое и родное, чего много лет не замечал или замечал мимоходом. Тут все становится слишком ярким и отчетливым, чтобы не замечать… И когда из города возвращаешься — будто с другой планеты прилетел… или из-за границы. Стоит в первые дни оглянуться назад, и сразу увидишь, каким мелочным, глупым, чужим и даже постыдным было все, оставшееся за плечами. А с другой стороны, тихо и скучно у нас… Чтобы такого человека, как Вова Нога, пристрелили среди ночи в упор? Нет, ничего подобного не припомню.

Георгий похолодел, его даже прошиб пот. Пот уже лился по телу под рубашкой, вспотели ладони, и Георгий опасался только пота на лице…

— Что молчишь?

Орлов внимательно смотрел на Георгия, ожидая если и не ответа, то хоть краткого замечания.

А Георгий не знал, что сказать. В этом случае хорош бы был подход Ивана Ивановича, сферический или кабацкий: «Ах! Дорогой Аксан Виктч! Как вы правы! Вы даже сами не представляете, как вы правы! Мило! Мне вот тоже Федот Капитонович однажды рассказал ужаснейшую вещь…» Но Георгий не мог теперь нести подобную околесицу: его словно парализовало…

— Нога?— ухватился Георгий за спасительное слово.

— Да, Вова Нагиев, а короче — Нога.

— Ногиев?

— Да нет, Нагиев — как у твоего любимого артиста в телевизоре.

— У меня нет любимых артистов,— поморщился Георгий,— вся эта продажная сволочь отвратительна.

— Да?— удивился Орлов.

— Да. С чего это его Нога зовут, если он Нагиев?

— Видишь ли, это несколько иная среда, не телевизионная, откуда ты и черпаешь свои представления о жизни. Так что смотри — дело опасное: все будет совсем не так, как в телевизионном сериале.

— В каком смысле?

— В прямом.

— А вы уже и напугались?— Георгий собрался с духом, применив подход дяди Люси.— Вам бы, значит, любезнейший, хотелось мерзкие убийства старушек расследовать, как этому… ну, из «литературы»… как его? Порфирий Петрович, вот! Так, да?

— Да мне-то чего бояться?— удивился Орлов.

— Весьма забавно, я бы сказал,— ввернул Георгий, по-прежнему цепенея от страха.

— Да, можно сказать, что забавно,— согласился Орлов.— Ты сам подумай. В кармане у Вовы мы нашли записочку… Понимаешь, что это значит?

— Вы и правда ведете себя, как Порфирий Петрович. К чему эти намеки? Если вам есть что сказать — говорите; если нет — давайте расстанемся друзьями.

— Слушай,— вдруг быстро сказал Орлов,— отдай мне пистолет! Отдай! Зачем он тебе? В кого ты теперь-то стрелять собрался? Ничего, ничего не будет! Никому ни словом!.. У кого хочешь спроси, сдержит ли Орлов слово! Тебе любой скажет! Ну хоть к вечеру принеси! Оформлю пистолет, в протоколе напишу, в доме нашел, и все! Кончено дело! Слово даю: забуду, все забуду! Ну, пристрелил ты гадину эту; я бы и сам так же поступил: туда ему и дорога! Путь все равно один: на его дорожке развилки не было. Отдай, а? Еще раз слово даю: возьму пистолет и сразу же все забуду! Ты только отдай!

— Подозревать изволите? Понимаю, понимаю… Что ж, начитались «литературы». Лучше бы уж детективы читали — для души спокойнее.

— Ну, ладно,— сказал Орлов,— ты я вижу не понимаешь… Записка в кармане означает, что ему передавали вести через чужих людей, а откуда же чужие? Да отсюда кто-то, местный… Ну? Сообразил?

— Не сообразил.

— Хорошо, поговорим откровенно. Вот я сразу на тебя подумал, а братва Толяновская на кого подумает, если им еще и расскажут о наших делах? Местный им расскажет, тот, кто записочку Вове приволок. Уловил? Да они тебя без всяких доказательств живьем на куски разорвут. И патронов на них у тебя уже не хватит! На Вову-то еле хватило, последним ведь уложил!

— Ошибаться изволите,— спокойно сказал Георгий, хотя пот бежал с него уже крупным градом.— А они забудут о вашем Вове на следующий день.

— Да что ты?— Орлов с усмешкой покачал головой.— Здесь, дорогой, дело уже не в Вове: здесь «пацанам занозу кинули», как у них говорится, и если такие вещи спускать, то через месяц под лавку загонят. Понял? Такие вещи не забывают.

— Пугаете, да? Я вижу, вижу, что верно говорят про полицию: везде продажность и взятки! Может быть, вы у них на содержании? Так сказали бы сразу, чего стесняться?

— Дурак ты,— Орлов махнул рукой.— Я тебе откровенно сказал. Я через двадцать минут все понял, кроме одного — где ты взял пистолет. Они будут знать через три дня, и наплевать им, где ты пистолет достал, что там случилось, кто прав, кто виноват… Понимаешь? Жить тебе тогда и осталось эти три дня. А охрану к тебе приставить у меня пока нет оснований.

— Понимаю, понимаю… Не понимаю я только одного: что вы мне предлагаете? К чему эти угрозы?

— Я тебе предлагаю отдать пистолет и рассказать, как дело было. Потом что-нибудь придумаем. Может быть, я найду человека, который к Вове бегал…

Георгий боялся и колебался, но не мог избавиться от чувства, что его обманывают и пугают: где-то здесь ложь, казалось ему, но он не мог понять где…

— Вы бы лучше братву эту изловили да посадили,— угрюмо сказал Георгий,— чем меня пугать.

— Изловим, изловим когда-нибудь, постоянно отлавливаем, а пока нам с этим делом нужно закончить.

— А я при чем? Занимайтесь, дорогой товарищ, вашей работой и поверьте мне: не стоит, не стоит подражать этому Порфирию Петровичу — нехороший он человек.

Орлов растерялся: за годы работы в правоохранительных органах тысячи людей самых разных складов души, разного образования и ума прошли перед ним в жизни, но ни единого разу Орлов не встречал ничего подобного. Конечно, видел он, как люди подражают, и даже внешне, например, командиру, начальнику или тому, кто кажется им большим и прекрасным человеком, но то было обыкновенное подражание, и такое влияние было вполне понятно. Здесь же никакого подражания не было и в помине: перед ним сидел один человек, мальчик, сопливый юнец, а говорил с ним совершенно другой, зрелый, наученный и людьми, и жизнью мужчина, разный до рези в усталых глазах, то ироничный, то притворно легкомысленный, то жестокий, но в любом случае умный, хорошо образованный, мало того, накрепко соединенный с этим мальчиком как бы волшебной, вне времени и пространства, нитью.

Орлов вдруг почувствовал, что этих двух или трех людей нипочем ему не одолеть: слишком уж он стар, неожиданно приходится признать, слишком старомоден, слишком прямолинеен… да мало ли еще найдется «слишком» для троицы, которая засела в башке у этого хлыща. Орлов пожалел о сказанном и не знал, что делать дальше…

— Смотри,— сказал Орлов,— подумай хорошо. Я тебя не пугал: дело и правда опасное, очень опасное. Попробуй сам понять меня.

— А я вас прекрасно понимаю, дорогой Александр Викторович, не возводите напраслину. Я ведь все понимаю. Не понимаю я только одного: что вам от меня-то нужно?

Георгий почувствовал растерянность Орлова, и это, как ни странно, придало ему сил и храбрости.

— Умный ты парень, все понимаешь,— Орлов вздохнул,— только вот жаль, что хам. 

— Прошу прощения, я воспитывался в чрезвычайной удаленности от выдающихся культурных центров,— ввернул Георгий из пьяных откровений дяди Люси.— Но в любом случае, спасибо за похвалу, весьма польщен. Кстати, еще вопросы будут?

— Да,— Орлов наклонил голову,— будут. Есть у меня еще одна штучка, которую я хочу тебе показать.

Не торопясь, он достал из кармана пистолет и на открытой ладони протянул его Георгию.

— Вот такая интересная штучка.— Орлов вздохнул.— Как? Ничего не напоминает?

Глянув на пистолет, Георгий чуть не расхохотался: да, Орлов угадал, пистолет был в точности такой, но тот, который нашел Георгий, был новый, по виду во всяком случае, в смазке поди заводской еще, гладкий, а этот же, лежащий на ладони Орлова, был весь обшарпанный, исцарапанный, словно его таскали не в кобуре, а в мешке с гвоздями да часто встряхивали…

— Да,— улыбнулся Георгий,— номерочек дешевый, Александр Викторович. Пистолетом напугать хотели? Фу! Это похуже приемчик, чем у этого, из «литературы»,— ну, да вы и сами его знаете.

— Порфирий Петрович,— вздохнул Орлов, засовывая пистолет в карман.

— Вот именно, Порфирий Петрович. Еще раз вам повторяю: плохой он человек.

Орлов уже и уйти мечтал, да хоть бы и сквозь землю тут провалиться, но уйти без пистолета и признания он не мог…

Тут вдруг к конторе леспромхоза быстро подъехала полицейская машина, за рулем сидел Гаврилов. Орлов напряженно посмотрел на него и по виду его удрученному догадался: ничего не нашли, ни плаща, ни пистолета…

— А-а!— тоже догадался Георгий.— Вот, значит, Александр Викторович, как вы делаете? Козни тайком строите? Вы, значит, со мной сидите, зубы мне заговариваете, а ваши… извините, подручные делишки обделывают? Любопытно узнать, что нам товарищ Гаврилов скажет!— повысил голос Георгий.— Вы, товарищ лейтенант, никак с находочкой к нам?

Гаврилов посмотрел на Орлова, ничего не понимая.

— Знаете что, Александр Викторович!— со злобой сказал Георгий.— Мне с вами разговаривать надоело! Я-то, дурак, думал, вы ко мне по-хорошему… пришли поговорить, совета спросить, мнениями обменяться… А вы козни, значит, строили! Еще к отцу пристали, воспользовались, что человек пьян и глуп в таком состоянии! Как вокруг пальца его поводили, пьяного, а он и рад! Ловкий вы какой! Все, хватит! Надоело мне с вами разговаривать! Если допрос — дайте протокол! А заодно и адвоката! Теперь мы с вами будем разговаривать только под запись! До свидания, Александр Викторович! Желаю удачи!

Орлов выслушал угрюмо, без раздражения.

— Ладно,— вздохнул он.— Напрасно ты… Тебе бы лучше было…

— Я знаю, что мне лучше! Не учите меня!

— Я вижу,— уныло сказал Орлов.— Ладно… Счастливо.

Посмотрев еще раз в Георгию в глаза, Орлов мгновение поколебался и вышел из машины. Ничего, ведь ровным счетом ничего у него не вышло, хотя он рассчитывал и на разговор, и на обыск. Но что же дальше? Где этот пистолет выстрелит снова? Три ли дня осталось ждать, пока узнают про Вову и приедут разбираться? Ну, этих-то, положим, на дороге взять можно, если с оружием поедут, но пистолет…

Увы, пистолет — это пустяки, сущие пустяки, по сравнению с двумя автоматами, о которых Орлов не знал.

10

Когда Георгий и Иван Иванович вернулись домой, Серафима Степановна с испугом поведала им о случившемся: была полиция, искали что-то, вроде бы оружие, и дома искали, и умывальник «исследовали», и баню, и даже золу в печке, и по саду ходили с «железной палкой», и еще спрашивали о каком-то плаще…

Иван Иванович взорвался немедленно: беспорядочно бегая по комнате, он взмахивал в волнении руками и кричал:

— Беззаконие! Везде беззаконие! Нет, какие мерзавцы! Тетя Сима! Они хоть ордер предъявили?

— Да не знаю я, Ванечка,— испугалась Серафима Степановна.— Показали какие-то бумажки… там написано: «Постановление», это крупно, а потом мелко… я без очков-то…

— Безобразие! Да на каком основании? Продажная прокуратура! Все продались! Нет, не может такого быть…— Иван Иванович сел на стул, обхватив голову руками.— Такого не может быть… Это липа! Прокурор бы не дал санкции! Помилуйте, какие основания? Никаких — кроме дурацких предрассудков! Если новые люди — значит, их и обвиняй! А-а, деревня!— Он чуть не вскочил, усидел с трудом.— Какие негодяи, какие негодяи… Нет, шутишь, я этого так не оставлю, я до прокурора… еще разберемся… я им еще устрою…— Иван Иванович вдруг опомнился.— Я сейчас же иду к Аксан Викчу!

— Это к кому же, Иван?— осторожно спросила Серафима Степановна.

— К Орлову! Он им покажет! Пусть полюбуется на своих подчиненных!

— Так, Ваня,— неуверенно сказала Серафима Степановна,— Орлов же здесь и был, сам указывал, где искать.

— Ах, предатель!— Иван Иванович вскочил со стула.

Серафима Степановна вздохнула.

— Расписаться нигде не просили?— крикнул Иван Иванович.

— Да нет вроде бы…

— Мерзавцы! Чернуху сунули! Какое еще постановление? Не было его, тетя Сима! Ты понимаешь? Не было!

— Ну, уж этого я не знаю… Может, и не было. А только мне бумагу показали, там и написано: «Постановление».

— А подпись?— крикнул Иван Иванович.— Что там написано? О чем постановление? Кто подписал?

— Не знаю, Ваня,— Серафима Степановна покачала головой,— не до того мне было: еще и теперь в себя не могу…

— Негодяй! Мерзавец и негодяй!— Иван Иванович снова забегал по комнате.— Обманом втерся в доверие… Федота Капитоновича поминал! Злодей! А я-то уши развесил, дурак пья… а-а, сволочь! С чужого ведь голоса пел! Нет, какой негодяй, какой омерзительный негодяй… Как стыдно!

И снова Иван Иванович сел на стул, обхватив голову руками. Георгию показалось, что от обиды он чуть не заплакал.

— А ты, Иван,— осторожно сказал Серафима Степановна,— если хочешь к Орлову, то иди сейчас: он здесь, по деревне ходит, с мальчишками разговаривает…

Георгий похолодел. Да, Орлов сделал уже все возможное, и даже больше, то есть превысил служебные полномочия, но и теперь не сдался, продолжал облаву на Георгия. Позже Орлов признал, что произвел обыск незаконно, сам написал постановление об обыске и сам же подписал, подумав просто: «Да, превышение… Да, доказательства будут добыты незаконно… А кровь на плаще куда денете? Да как я его иначе из могилы вытащу?» К тому же, он был уверен твердо, что, если вовремя не остановить Георгия, то трупы еще будут. Сам он и возглавил обыск — уехал лишь тогда, когда понял, что ничего они не найдут… Орлов очень спешил, и может быть, именно спешка подкосила его.

Ввиду дальнейших событий, всех неприятностей, что случились после обыска, никаких взысканий по службе Орлов не понес, даже напротив, благодарность получил за бдительность, правда устную.

— Что смотришь, мерзавец!— завопил Иван Иванович Георгию в лицо.— Ты! Тебя вечно подозревают! Почему они подозревают тебя, негодяй? Почему меня не подозревают?! Отвечай, когда тебя отец спрашивает!

— Откуда я знаю!— крикнул Георгий.— Не ори на меня!

— А-а! Может, мне перед тобой «Лебединое озеро» сплясать? Негодяй! Да на тебе же клеймо! Тебя все за преступника считают!

— Ты бы уж, Ванечка…

— Я не желаю видеть этого негодяя!— Иван Иванович вскочил, резко показав на Георгия пальцем.— Пошел на огород! Землю копать! Тетя Сима, дай ему лопату! И пусть исправляется трудом! Немедленно копать землю! Где у нас лопата?

— Сам пошел на огород!— закричал Георгий.— Это тебе надо от пьянства лечиться! Трудом!

— Ты?! На отца!— Иван Иванович побелел от гнева.— Прочь с глаз моих, преступное отродье!— Он резко указал пальцем на дверь.— Если не вскопаешь огород, жрать не получишь! Ишь, привык за чужой счет жрать, мерзавец! Сам, сам поработай!

— Ваня, да что ты?— забеспокоилась Серафима Степановна. Но напрасно она попыталась усадить его на стул: Иван Иванович только распалился.

— В поте лица, негодяй!— что было сил завопил он, указывая на Георгия пальцем.— На хлеб и воду! Ты только гадить способен! Вечно ты гадишь! Хоть раз в жизни ты доброе дело сделал? Вырастили мерзавца на свою голову! Да я тебя, сукина сына!..

Георгий, не выдержав, что-то неразборчиво крикнул Ивану Ивановичу в лицо и бросился прочь. Слезы душили его, обида гнала его прочь, подальше от дома, в уединение и печаль. Не переставая плакать, на ходу утирая рукавом слезы, он побежал со всех ног из деревни, в заброшенный дом.

Когда с ветром проносился он мимо редких прохожих, отворачиваясь в сторону, чтобы скрыть слезы, люди с удивлением, даже как будто с опаской смотрели ему вслед, не в силах, должно быть, отвести взгляд… А он лишь прибавлял ходу, задыхаясь от рыданий и от быстрого бега, стараясь вырваться, освободиться, сбежать от людей, затаиться в укромном местечке и поплакать в одиночестве. На бегу он почти невольно шептал: «Я им докажу!.. Все равно я им докажу!.. Я им еще докажу!..»

За деревней он еще наддал ходу и заплакал еще горше. Несколько раз он с разгону, оступившись, падал лицом в траву, но тотчас же поднимался и бежал дальше, утирая слезы, жалобно всхлипывая и уже в голос упрямо повторяя: «Я им докажу! Все равно я им докажу!»

Добежав до особняка, он немедленно бросился в комнату с камином, где по уверению Семки, лежал этот проклятый ремень, с которого беда и пошла: почему-то захотелось ему убедиться, лежит ли там этот ремень, «офицерский», или не бывало его совсем. Мысли о ремне да о Семке-обманщике отвлекли его от слез, он даже немножко успокоился. Не сообразив, что ремень лежал на виду и его наверняка забрали полицейские, когда осматривали особняк, он ворвался в комнату с камином и огляделся. Нет, на каминной полке не было никакого ремня…

— Сволочь!— громко сказал он и заплакал.— Сволочь… Все они надо мной смеются!

И вдруг он вспомнил, что случилось здесь минувшей ночью: мерзкая, страшная перекошенная рожа, морда звериная в пляшущем пламени спички, восстала перед ним из мрака, цепкие пальцы с когтями снова почудились ему на одежде, и он содрогнулся от пережитого ночью ужаса, подступившего вновь… Со страхом оглядевшись, он побежал к яме с оружием.

В яме все оставалось по-прежнему, автоматы лежали на месте, рядышком на пакете, как он и бросил их ночью. Положив на них руку, он долго сидел на земле, не думая ни о чем, без слез и печали, ощущая под рукой приятную, смертоносную тяжесть и холод оружейной стали…

— Да!— громко сказал он.— Они ничего не нашли! Я так и знал, что они не найдут. Да на что они вообще способны? Только пугать и умеют! А я не боюсь! Я никого не боюсь! Я им докажу! Все равно докажу!

Взяв автоматы и мешок с патронами, он выбрался наверх, на свет. Здесь он снова попытался приставить к короткому автомату магазин и на этот раз сумел, даже без труда, дело нехитрое. Потом он долго разглядывал автомат, соображая, как из него стрелять, и вроде бы, сообразил, но здесь же попробовать не решился.

— Надо в лес,— прошептал он, озираясь,— надо уйти в лес. Патронов еще набрать…

Запустив руку в мешок с патронами, он вдруг с радостью обнаружил, что вперемежку с автоматными патронами, лежали здесь и пистолетные, просто вчера он их не заметил. Кажется, это была первая его радость со вчерашнего дня, с того счастливого мига, когда наткнулся он здесь на оружие. С улыбкой он захватил горсть пистолетных патронов и сунул их в карман, потом закрепил магазин на втором автомате, положил его к стене и закидал трухлявыми досками да мусором: пускай полежит пока здесь… Оглядев тайник, он удовлетворенно, с улыбкой кивнул головой, подхватил мешочек с патронами, закинул на плечо автомат и пошел в лес.

Первым делом он откопал у конюшни пистолет, завернутый в лопухи, с беспокойством осмотрел его, не заржавел ли, потом зарядил и сунул в карман куртки. Пистолет приятно оттягивал карман, автомат приятно давил на плечо, и жизнь казалось теперь не такой поганой, как раньше.

В лесу он шел уверенно, твердо, поглядывая презрительно по сторонам; слезы его давно уж просохли, и теперь только красные глаза выдавали, что совсем недавно он горько плакал. Он шел по лесу, не выбирая дороги, прямо и прямо, наугад, просто шел вперед, позабыв, кажется, обо всем. Глядя беспечно по сторонам, он изредка даже улыбался. Пели в лесу птички, и он наслаждался пением птичек, свежий был воздух, и он с удовольствием вдыхал свежий воздух, приятен был окружающий вид, и он блаженно смотрел на кусты да деревья, пытаясь угадать среди ветвей щебечущих птичек…

Вскоре через просветы среди деревьев он увидел впереди речку. От удивления он остановился, беспечно почесал в затылке и сказал вслух:

— Вот так да! Там была река, и здесь река… Как она у них петляет. Или это уже другая?— Мысль эта показалась ему забавной, и он улыбнулся.

Постояв некоторое время в нерешительности, он осторожно, стараясь не шуметь, двинулся к реке. Лес отступал здесь от берега шагов на сто, и можно было хорошо рассмотреть окрестности, прежде чем выйти на открытое место. Здесь, в зарослях на окраине леса, он только и вспомнил об опасности, которая грозит ему: ведь он с оружием, людям показываться нельзя. Разглядывал он берег очень долго, хотя вокруг не было никого. Опасения вызывал у него сруб недалеко от воды: одинокий, приземистый домик да шаткие мостки перед ним, небольшой причал; к лесу выходило из домика одно окно возле угла, но оконной рамы не было — видимо, тоже не достроили.

— Это баня,— прошептал он, глядя на сруб.— Какой-то дурак поставил на берегу баню… может, это тот, который дом строил?— И снова он улыбнулся.— Ишь, какой хитренький…

Понаблюдав вволю, он решил прокрасться в сруб, чтобы уж оттуда, из укрытия, пострелять на пробу по другому берегу: казалось ему, что из сруба выстрелы будут не так слышны, как с открытого места или из леса.

— Там никого нет,— прошептал он, не сводя взгляда с окна.— Точно, я знаю, там никого нет…

Поколебавшись еще, он бросился к срубу бегом. Дверь в сруб оказалась со стороны реки, здесь же был и оконный проем на реку, тоже без рамы.

У порога он остановился и прислушался, приложив ухо к двери. Нет, никого внутри не было… Решительно он распахнул дверь и зашел в сруб. Из коридора вела одна дверь направо, в комнатку с двумя окнами, а другая налево, в комнатку без окон.

— Да,— сказал он вслух, заглянув в комнатку без окон,— здесь парная будет…— Закрыв дверь, он заглянул в комнатку с окнами.— А здесь можно пиво пить! Или коньяк…— Он улыбнулся, зашел и бережно прикрыл за собой дверь.

Оглядев совершенно пустую комнату, он подошел к окну, выходящему на реку, и присел перед ним на корточки. Долго он смотрел на реку, смотрел по сторонам, насколько хватало обзора, потом снял с плеча автомат и прицелился в кусты на другом берегу, стараясь не касаться дулом подоконника, чтобы уж по-честному, без упора…

От выстрела, наверно от неожиданности, он чуть не повалился на спину.

— Ух ты!— прошептал он, заметив, как дрогнули ветви на той стороне.— Попал! Попал!

Вслед за первой очередью он дал по кустам еще одну, длиннее, и с наслаждением отметил второй раз:

— Попал! Попал! Вот здорово!

Опомнившись, он подскочил к другому окну и осмотрел окрестности, не вышел ли кто на выстрелы, но нет, никого не было.

— Нет,— улыбнулся он,— никто не слышал…

Вернувшись обратно, он выбрал на сей раз дерево и тщательно в него прицелился: в раскидистые кусты, в калинку, конечно, и косой попадет, а ты вот попробуй через реку в дерево, ровненько в ствол, да в самую…

Выстрелить ему помешал шум лодочного мотора вдалеке. Сердце, опять сердце прыгнуло в груди, забилось скорее, застучало тревожно, предвещая беду. Он чуть не кинулся бежать, чуть даже автомат не бросил, но некая сила пригвоздила его к месту — может быть, тоже страх.

— Услышали?— прошептал он, глядя на реку, и голос его дрогнул.— Нет… не может быть… мотор же работает, громко… да и далеко…

Вскоре из-за изгиба реки появилась моторная лодка. Лодка шла под другим берегом, а одинокий в лодке человек внимательно смотрел на берег — кажется, что-то искал. И снова Георгий чуть не бросился бежать, да и убежал бы, если бы лодка не причалила к берегу. Человек вышел на берег и стал что-то выискивать уже под ногами. Он явно не слышал выстрелов, а искал что-то свое, исследовал…

— Ах, гадина!— Георгий узнал в человеке из лодки Орлова.— Сволочь! Все роешь… под меня копаешь? Настырный какой!

В первый миг он испугался, а потом ему стало смешно: следопыт, дурак да и только, деревня, ничего он здесь не найдет, все равно ничего не найдет, потому что не там ищет, дурак…

Нет, Орлов был не дурак, и он нашел плащ, но увы, поздно нашел, не смог предотвратить дальнейшее.

— Ищи, ищи…— Георгий прицелился в Орлова.— Снять бы тебя, гада, одним выстрелом… раз, и готово… Снять бы тебя… И снял бы, если бы ты не был так глуп. Ты же идиот… Ищи, ищи, идиот… Здесь ты ничего не найдешь! Нашел, где искать! Идиот! Ты же идиот! Самый настоящий идиот!

Нет, Орлов не был идиотом, он знал, где искать и что делать. Идиотом оказался, скорее, Гаврилов, которому Орлов еще у леспромхоза приказал не сводить с Георгия глаз, скрытно наблюдать за ним. Гаврилов же проводил всю компанию до дома Серафимы Степановны, отметил, что Серега пошел домой, а потому, применив дедуктивный или какой там у него метод, решил, что теперь Иван Иванович и Георгий будут обедать, время-то обеденное, а значит, он тоже успеет пулей заскочить домой и взять себе съестного в дозор — быстро слетать туда и обратно, минут за пять. Слетал он и правда быстро и теперь бдительно сидел в засаде вхолостую — зато пожевывал булочку с маком и попивал кофе из термоса…

После всех событий, памятуя эту неудачную засаду, Орлов не замечал Гаврилова месяца два, даже не смотрел в его сторону, коли встречались, и уж ясно, что не разговаривал. Да, наверно, Орлов вымещал на Гаврилове и свою вину…

Месяца через два Орлов, обратив на Гаврилова внимание при встрече, ядовито поинтересовался: «Что, Гаврилов, работать будем или, может, пообедать сперва сходишь? У‑у, желудок!»— «Александр Викторович,— уныло забормотал Гаврилов,— я и сам казнюсь… уже сколько времени. Ну, кто же мог подумать, что такое случится? Мне и так совесть покоя не дает, даже ночью не…»— «Иди отсюда! Пообедай сходи, легче будет!» И Орлов, махнув рукой, поспешно ушел. Но потом они, конечно же, помирились, Орлов извинился…

Теперь Орлов искал по берегу хоть какой-нибудь след. Полагал он, что плащ, запачканный кровью, улику, Георгий мог и утопить, завернув в него, к примеру, камень или какую бесхозную железку с берега. По берегу речки были камни, и высматривал Орлов вмятину от пропавшего камня или, по крайности, хоть следы на траве, ведущие к воде…

— Ищи, ищи,— мстительно сказал Георгий,— гадина… Пристрелить бы тебя, да связываться неохота.

Поскольку Орлов постепенно приближался, Георгий решил не испытывать судьбу, сбежать от беды подальше. Поколебавшись, он все-таки не отважился бежать к лесу с автоматом: Орлов мог заметить автомат, и тогда… Оставить же автомат в избушке тоже было опасно: Орлов вполне мог и заглянуть. В итоге Георгий нашел блестящий выход: когда Орлов отвернулся, он быстро выскочил из домика, ползком прокрался к реке и бросил автомат в воду, под низкие мостки. Вернувшись обратно, он еще понаблюдал из окна за этим непутевым следопытом, потом выбрался в другое окно и быстро побежал к лесу. И на беду Орлов, увлеченный поиском, не заметил его.

С окраины леса Георгий еще посмотрел на Орлова, поколебался, подумал и уверенно зашагал обратно, то ли к особняку, то ли к деревне, он еще и сам не знал. Пистолет по-прежнему приятно оттягивал ему карман.

По лесу он шел уже быстрее, будто спешил, а впрочем, это, наверно, Орлов подгонял его в спину, и сам того не подозревая. Легкое настроение уже пропало, и снова сердце застучало быстрее, и снова вспомнились неприятности прошедшего дня. «Все копает, гадина,— думал он про Орлова,— все ему не сидится… подозревает! Еще и с этими поди-ка говорил в деревне… а они меня, может, и выдали… сказали, что я ночью… Сволочи! Сами насмехались сперва, а теперь выдали! Иначе бы он не искал!»

Мимо особняка он прошел, будто и не заметив его: ноги сами несли его в деревню, мысли гнали его вперед, к неведомой цели, а может быть, просто хотелось ему поскорее встретиться с новым, избавиться от ожидания развязки, убедиться уже наверняка, пройдет ли и эта беда мимо, или зацепится, уволочет за собою во мрак…

Еще издалека он заметил на мосту через речку толпу мальчишек с удочками; ловили они прямо с моста, болтали и смеялись, не опасаясь распугать рыбу. Невольно он замедлил шаги, но с дороги не отвернул, хотя, возможно, и хотел бы отвернуть…

Мальчишки заметили его и с любопытством глядели в его сторону. Среди них был и Семка, были и Гришка с Петькой, были и другие, совсем не знакомые ему. Настроены они были, как казалось, дружелюбно, Гришка даже помахал ему рукой. Да, теперь уж отворачивать с пути было поздно — стыдно.

— А-а!— радостно закричал Семка, когда он приблизился шагов на десять.— Мы-то думали он ночью пойдет, а он днем решил прогуляться!— Семка засмеялся, и все остальные тоже.

Георгий покраснел — и не от стыда, а от бессилия: теперь им ничего не докажешь, теперь они все считают его за труса и открыто смеются над ним.

— Что молчишь?— радостно засмеялся Семка.— Днем-то, кажись, не так страшно, как ночью, а?

Георгий медленно подошел ближе.

— Я, говорит, в бабушкины сказки не верю!— Семка подмигнул в толпу.— Ага, все мы не верим, оно и понятно… мы люди современные.

— Что-то не видел я там твоего ремня,— сдержанно сказал Георгий.

— Не видел?— притворно удивился Семка.— Да теперь-то уж поздно, уже подобрали его утром…— Семка хлопнул себя по животу, по пряжке.— Гаврилов тут спрашивал, кто знает… А пошел бы вовремя, так увидел бы.

— Я вовремя ходил!— напрягся Георгий.

— А-а! Заливай!— Семка снова засмеялся.— Вовремя он ходил… Чего ж тогда ремень не взял? Темно было?

Многие тоже засмеялись. 

— Вовремя!— резко сказал Георгий.

— Ага, понимаю,— усмехнулся Семка,— пошел, да вот жаль, что не дошел… Как говорится, пошел было в лес, да попался встречу бес.

Некоторые опять засмеялись.

— Если ты сам трус, то других по себе не суди!— гневно ответил Георгий.

— Это я, что ли, трус?— удивился Семка.

— Ты! Ты трус! А я ходил! Понимаешь ты, сволочь? Я ходил!— Георгий вдруг грубо схватил Семку за грудки и встряхнул.— Я ходил! Понял? Я там был, гад! Я там был! И не говори про меня!..

— Да иди ты!— Семка ударил его по рукам и резко оттолкнул в грудь.

От толчка Георгий отлетел и свалился на спину. Нынче он нетвердо стоял на ногах, хотя пьян не был.

— Я ходил, сволочь!— закричал он вскакивая, побелев от гнева.— Я ходил! Там не было ремня! Там не было ремня!

— Иди проветрись, ходок!— отмахнулся Семка.— Был там ремень. У Гаврилова спроси.

— Врешь, сволочь!

— Вот нервный какой,— засмеялся Семка.— Опять, что ли, выпил и море по колено?

— Что?— побелел Георгий.— Ты с кем разговариваешь, хам?!

Семка засмеялся, и многие поддержали его.

— Смотри какой,— ухмыльнулся Семка,— высокий человек.

— Молчать, гадина!— закричал Георгий, выхватывая пистолет.— Молчать! Я тебя, сволочь!.. 

Не договорив, он выстрелил Семке в грудь. Увидел он, как Семка очень медленно падает, как медленно меняются лица мальчишек и как медленно темнеет небо, словно заходит уж солнце. Отчетливо видел он, как медленно повалился Семка с пулей в груди, как исказились лица, а дальше все как будто застыло, замерло в напряжении, и взгляд его помутился — то ли зашло в тучу солнце, то ли потемнело в глазах…

Далее он не запомнил ничего: казалось ему, что он куда-то бежал, что кто-то бежал за ним, что на бегу он еще стрелял в кого-то или просто в воздух, отпугивая погоню, что было ему страшно или просто очень противно — хотелось остаться одному. Земля шаталась у него под ногами, он падал, вскакивал и бежал вперед, и снова стучало сердце, и снова слезы лились из глаз, застилая свет. Опомнился он только в особняке, перед автоматом, присыпанным мусором и трухлявыми досками. Пистолета в руке его уже не было.

11

Орлов услышал выстрел, ибо, по счастью, в этот миг ревучий мотор лодочный не работал. Первая же мысль, которая мелькнула у него: «Гаврилов? Что?..»,— но тотчас же он сообразил:

— Упустил!— Со злости или от беспомощности он сильно ударил веслом по борту лодки.— Упустил гада!

Рывком заведя мотор, Орлов резко развернул лодку и понесся на звук выстрела, к мосту.

— Ну, Гаврилов,— шептал он, вглядываясь вперед и холодея от предчувствий,— ну, Гаврилов… ну, Гаврилов…

К мосту он подлетел со всей скорости, и лодка вылетела на берег. Орлов чуть тоже не вылетел вперед, на берег, но усидел, удержался. Выскочив из лодки, он бросился к мальчишкам, столпившимся на мосту. С разгону ворвался он в толпу, растолкал потерянных мальчишек и, увидев лежащего Семку, понял, что спешил напрасно…

— Врача!— резко крикнул он.— Куда он побежал?

— Вызвали уже!— крикнули ему в ответ.— Побежали!

— Туда!— крикнули другие, показывая руками на особняк.

Не ответив, Орлов рванулся к дому, выдирая из кобуры пистолет. «Ну, Гаврилов!— думал он на бегу,— этого я тебе не прощу! Ну, Гаврилов… этого я тебе…»

Увы, Орлов не знал про автоматы. Повезло ему, сильно повезло, что не сразу Георгий опомнился. Побежал-то Георгий в особняк за защитой, поближе к оружию, но вот опомнился-то не сразу, не сразу сообразил, что Орлов услышал выстрел и погоня близка. А коли опомнился бы сразу, схватил бы автомат, то Орлов бы с пистолетом посреди поляны был для него просто хорошей мишенью…

До особняка Орлов добежал невредимым и незамеченным. Помедлив у подъезда, он быстро и мягко зашел, прислонился к стене и прислушался. Где теперь искать убийцу, он плохо представлял, даже сомневался, правильно ли сделал, что бросился в погоню, а не к телефонам: подмывало его бежать в деревню, построить в ряд Гаврилова, уснувшего на посту, а потом вызвать подмогу, перекрыть дороги…

Поколебавшись, Орлов решил сперва все-таки осмотреть дом — не зря же убийца сразу к особняку рванул, не зря — значит, понадобилось что-то… «А что же ему понадобилось?— подумал Орлов, оглядывая стены.— Ничего здесь нет, кроме мусора от стройки… Мы же все осмотрели сегодня, правда бегло. Может, спрятано здесь что-нибудь?»

Медленно он двинулся осматривать дом. Ступал он мягко, прислушиваясь и ожидая выстрела, держа пистолет наготове…

Автоматную очередь он чуть не получил уже на втором этаже, чуть только не вышел в длинный коридор, уже шага два оставалось, как в проход, откуда он хотел выйти, ударили пули, раскрошив кирпичи почти напротив него. От неожиданности он отшатнулся и быстро отступил еще на несколько шагов, опасаясь новой очереди и рикошета.

— Скажите, пожалуйста,— пробормотал он, прислушиваясь,— откуда у нас автоматическое оружие?— Он покачал головой.—­ Хорошо, что он услышал, а то лежал бы я сейчас, как говорят поэты, бездыханный… И какие мы умные — на рикошет надеемся…— Он посмотрел на следы от пуль в стене.

Вытерев со лба пот, Орлов крикнул:

— Положи автомат!

— Я вас ненавижу!— сквозь слезы крикнул Георгий, и еще одна очередь ударила в проход.— Убью! Не подходите ко мне!

— Положи автомат!— разозлился Орлов.— Все равно никуда не денешься! Ты что, постреляться со мной решил? Так убью, не думай!

Ответом ему была тишина.

Орлов мгновение поколебался, потом подошел к углу, на всякий случай приготовился стрелять и прислушался. Услышал он тоненький, жалобный и с подвываниями плач…

Орлов быстро выглянул, готовый стрелять. Недалеко от него в проходе валялся автомат, рядом на корточках у стенки сидел Георгий и жалобно плакал, закрыв лицо руками и вздрагивая всем телом. Не растерявшись, Орлов быстро подошел, спрятал в кобуру пистолет, поднял автомат и только тогда вздохнул с облегчением.

— Ну, что?— вздохнул он, забросив автомат за плечо.— Пойдем?

Георгий заплакал громче.

— Ну-ну,— угрюмо сказал Орлов, посмотрев в сторону,— нечего теперь…

— Что вы ко мне пристали?— проплакал Георгий.

— Где пистолет?— резко спросил Орлов, наконец вспомнив и про пистолет.

— Не знаю… Нет у меня никакого пистолета…

— Да ты что? А мальчишку из чего убил?

— Никого я не убивал!— крикнул Георгий, подняв голову.— Никого не убивал! Не знаю я ничего!

— Встань!— Орлов поднял его за шиворот и тщательно обыскал. Пистолета не было.— Где пистолет?

— Нет у меня никакого пистолета!— визгливо закричал Георгий ему в лицо.— Нет пистолета! Ничего не знаю! Никого не убивал! Не докажете!

— Докажем,— угрюмо сказал Орлов.— Там семь человек свидетелей… Иди вперед!

— Это не свидетели!— Георгий со злобой глянул на него.— Они против меня! Они врут! Вы их подговорили! Вам никто не поверит!

— Иди!— Орлов подтолкнул его вперед.— Не буду я с тобой спорить.

Георгий, съежившись, покорно пошел вперед. Глядя ему в спину, Орлов раздумывал о пистолете: видно, по дороге выбросил — найдется. Хотелось ему спросить про автомат, откуда, да отчего-то противно было разговаривать.

Выйдя из дома, Георгий вдруг застонал и прислонился к стене. Орлов с подозрением посмотрел на него:

— Ну? Что еще случилось?

— Ничего,— слабо ответил Георгий, сильно побледнев.

— Иди,— Орлов показал рукой вперед.

— Сейчас,— пробормотал Георгий, оседая на землю,— у меня ноги… не могу…

«Черт тебя побери!— раздраженно подумал Орлов.— Тащить мне тебя, что ли?»

— Я пойду,— пробормотал Георгий,— сейчас… Я пойду… Мне плохо…

— Плохо ему,— угрюмо сказал Орлов.— А стрелять хорошо было? Зачем мальчишку убил?

— Я не убивал,— прошептал Георгий и снова заплакал.— Это ложь… Вы все равно ничего не докажете… Отец адвокатов наймет… они… Это ложь, вы все равно не докажете… У отца денег много… адвокаты докажут…

Орлов отвернулся от Георгия, медленно осмотрел двор и ответил:

— Не помогут тебе адвокаты, даже если отец… Нет, дело верное.

— Помогут,— ответил Георгий сквозь слезы,— вы не знаете их… волки, сожрут любого, только дай…— Он всхлипнул, вспомнив, как весело хохотал дядя Люся, когда рассказывал про адвокатов.

— Негодяй ты,— уныло сказал Орлов,— негодяй. Убил сначала, а теперь на адвокатов дорогих надеешься? Нет, брат, тут уж тебя самый зубастый из них не вытащит: свидетелей черт знает сколько, да и улики я найду… Не волнуйся, я все найду: и пистолет, и плащ, и еще… много еще найду. А отвечать за свои поступки надо уметь. Только трус и негодяй может поступить так, как ты. Вот и все! Пойдем!

Орлов резко повернулся к Георгию и увидел пустое место, а курточка Георгия уж мелькнула в ближайших к лесу кустах.

— Ах, ты!..— Орлов метнулся следом, придерживая на плече автомат.

В лесу Орлов увидел вдалеке между деревьев спину Георгия.

— Стой!— закричал он.— Стой! Стрелять буду!

Георгий не остановился, и Орлов из автомата выстрелил в воздух.

Против ожиданий, выстрел только прибавил Георгию скорости. Орлов, ругнувшись, тоже наддал ходу. С автоматом не бегал он давненько, и автомат сильно мешал ему, отвлекал от преследования.

— Черт тебя побери!— крикнул Орлов сам себе.

Бросить же автомат он не решился: ищи потом ветра в поле, мало ли кто возьмет, умыкнет на черный день, и уж не допросишься… Как-то там еще пистолет, где валяется? А ведь тоже улика…

Отбросив глупые мысли, Орлов немного все же сократил расстояние до Георгия, но тут вдруг лес кончился, впереди показалась река, и Георгий рванул прямо к реке, к рубленой избушке на берегу.

«Так,— подумал Орлов, предусмотрительно остановившись у крайних деревьев,— а если у него там гранатомет? Черт, какая глупость в голову лезет!— Он вздохнул несколько раз, переводя дыхание.— Ну, а вдруг? Сначала пистолет, потом автомат… Вовин склад? Ох, с кем он воевать собрался…»

Орлов видел, как Георгий обогнул избушку и, следовательно, или скрылся внутри, или остался против избушки на берегу. Подеваться ему с берега было некуда, и Орлов, укрывшись за деревом, поостерегся: один раз он счастливо избежал нескольких пуль, а вот второй раз все может обернуться иначе.

— И что дальше?— прошептал Орлов, из-за дерева разглядывая сруб.— Не понимаю, дорогой, чего тебе здесь…

Он успел укрыться от второй очереди за деревом — успел заметить, как из окна высунулся ствол автомата. Пули ударили точно в дерево: кажется, от потрясения Георгий оправился или уж случайно угодил в цель, со страху.

— Надо же,— Орлов отер пот со лба,— стреляем… Еще один автомат?— Он усмехнулся.— До вечера я из тебя, друг дорогой, все вытащу. Да, Вова, подарок ты ему неплохой сделал…

Невольно он похлопал по карманам в поисках сигарет: почему-то, прежде чем лезть под пули, захотелось ему закурить, выкурить спокойно сигарету, а потом уж идти.

— Нет,— прошептал он,— потом… Сейчас мне бежать…

Опустившись на землю, он ползком перебрался за другое дерево, здесь осмотрел автомат, стал на колено и прицелился в сруб. Одну очередь, как бы в предупреждение, он положил в стену возле самого окна, а другую дал в окно повыше: как рассчитал он, после первой очереди Георгий заляжет, а уж вторая совсем настроит его на правильный лад; рикошета же в бревенчатом доме не будет, пули засядут в бревнах. Выстрелив, Орлов выскочил из укрытия и со всех сил бросился к избушке, не выпуская из виду окно, готовый в любое мгновение стрелять уже на поражение…

Добежал он, по счастью для Георгия, как и рассчитал, невредимым, без стрельбы. Возле двери он навел автомат на окно, немного отдышался и громко сказал:

—­ Ну? Выбрасывай оружие в окно! Шутить больше не буду!

В ответ раздался жалобный стон и короткая очередь в окно, в воздух над рекой. Орлов тоже выстрелил в окно, в стену, открытую взгляду. Услышал он, как Георгий, постанывая со страху, с шумом выбирается в другое окно, чтобы бежать к лесу.

— Сволочь,— прошептал Орлов,— доведет же сейчас!

Помедлив еще, дав Георгию выбраться, Орлов подскочил к углу, быстро выглянул, увидел, что Георгий бежит к лесу, и рванулся следом. Георгий же на бегу опасливо оглянулся и вдруг попытался остановиться…

Орлов очередью над головой буквально сбил Георгия с ног: тот запнулся, упал и выронил автомат. Орлову оставалось до него всего несколько прыжков, как вдруг рука Георгия упрямо потянулась к автомату…

Орлов тотчас всадил несколько пуль в землю возле автомата и с ужасом услышал вой Георгия. Захлебываясь то ли боли, то ли от страха, то ли от всего вместе, Георгий с громким воем катался по земле и держался, как с облегчением отметил Орлов, всего лишь за руку, за предплечье.

— Ну, вот.— Орлов поднял второй автомат.— Больше ничего нет?

— Уби-и-ил!— выл Георгий, катаясь по земле и обхватив рукой предплечье в крови.— Убил!

— Да ну тебя к черту! Ничего с тобой не сделается! Подумал бы лучше о будущем!— мстительно намекнул Орлов.

— Да-а… Это опасно!— простонал Георгий, корчась от боли.— Я знаю… будет гангрена, заражение крови…

— Где пистолет?

— Я умру,— заплакал Георгий,— у меня рука… болит…

— Я говорю, где пистолет?— повысил голос Орлов.— Другое оружие есть?

— У меня… рука… мне больно…

— Черт!— Орлов присел над ним.— Ну? Ничего страшного.

— Не-е-ет… я боюсь…

— А я что сделаю?— Орлов поморщился.— Вставай, пойдем в деревню, перевяжем.

— Я не… могу,— простонал Георгий, морщась от боли.

— Вот же дьявол,— пробормотал Орлов, оглядываясь словно в поисках подмоги. «Что с ним делать? Тащить его, что ли? Еще не хватало… Я уже и так в мыле, как конь».— Ремень есть?

— Заче-е-ем?

— Ну, перетянем пока…— Орлов с сомнением глянул на руку.— Давай ремень.

Георгий попытался здоровой рукой снять ремень, но не справился: руки у него крупно дрожали.

— Дай, я сам!— Орлов снял с него ремень и быстро перетянул руку.— Все! Вставай! Хватит притворяться.

Георгий, всхлипнув, попытался подняться, но не смог. Орлов опять сам поставил его на ноги. Таким порядком они и двинулись: Орлов тащил на себе автоматы, придерживая их рукой, а свободной рукой придерживал Георгия. Георгий шел чуть впереди, всхлипывал, вздрагивал, плакал и стонал, а Орлов молча злился, обливаясь потом, крепился…

Когда они вышли наконец на дорогу, ведущую к деревне, впереди показалась машина, идущая к ним на большой скорости.

— Стой,— устало сказал Орлов, вглядываясь в машину.— Поедем сейчас.

Георгий покорно остановился, глядя только под ноги и придерживая раненую руку.

Вскоре машина подъехала, подняв тучу пыли, затормозила, и на дорогу выскочил испуганный Гаврилов.

— Александр Викторович,— потерянно забормотал он, изумленно глядя на Георгия, на автоматы и на Орлова,— а я вот… такое дело… Слышу — стрельба из автоматического… оружия…

Орлов со злостью смотрел на него, не говоря ни слова.

— Я думал… Из автоматического оружия… Бандитская разборка…

— Бандитская разборка?— Орлов смерил его презрительным взглядом.— Ну-ну… бандитская разборка.

Под взглядом Орлова Гаврилов покраснел.

— При сложившихся обстоятельствах,— глупо промямлил Гаврилов.— А я там, товарищ майор…

— Давай в машину!— перебил Орлов.— Садись вперед,— подтолкнул он Георгия.

Георгий покорно сел на указанное место, Гаврилов за руль, а Орлов на заднее сиденье, пристроив автоматы на полу. Гаврилов с прежним изумлением смотрел на Георгия…

— Ну?— бросил Орлов Гаврилову.— Чего ждем? Приглашения?

— Сейчас, сейчас, товарищ майор…— Гаврилов завел двигатель и тронул автомобиль вперед.

Орлов вздохнул и перевел взгляд за окно. И вдруг стало ему противно, захотелось остаться здесь, лечь лицом в траву и ни о чем больше не думать, не вспоминать… Глядя на проплывающий за окном лес, Орлов хмурился, злился на себя, но ничего поделать не мог: сидеть в машине с этими двумя людьми ему было отвратительно.

Гаврилов вдруг остановил машину.

— В чем дело?— Орлов глянул вперед: никого. Оглянувшись, он увидел Серегину машину, из которой уже вышли Серега и Иван Иванович. «Вот уж с кем бы не хотелось…»— Ну, что, Гаврилов? Чего стоим?

— Так ведь, Александр Викторович,— Гаврилов оглянулся на Орлова,— если вот он… ну, отец… Выходит, если что-то… надо сказать… Они сигналили. Вы разве не слышали?

— Все понятно,— угрюмо сказал Орлов. Подумав, поколебавшись, он все же решил выйти, объясниться.— Поглядывай тут за ним,— Орлов показал на Георгия,— прыткий молодой человек.

— Не волнуйтесь, Александр Викторович, у меня тут…— Гаврилов быстро достал наручники.— Если вдруг…

— Я сказал, поглядывай!— крикнул Орлов и вышел из машины, хлопнув дверью изо всех сил.— Какие люди!— раздраженно пробормотал он.— Кадры! На бандитскую разборку во всеоружии!

Иван Иванович и Серега, заметив в машине Георгия, быстро подошли к Орлову. Выглядели они взволнованными; оба, похоже, знали о случившемся, но оценивали положение неправильно. 

— Что это значит, Александр Викторович?— с ходу взволнованно заявил Иван Иванович.— Я требую объяснений! Сначала вы врываетесь с преступным обыском, незаконным, а теперь еще и арест? Я требую немедленно освободить моего сына! Вы не имеете права арестовывать… Да и вообще, ваше поведение оставляет, так сказать, простор для…— Иван Иванович запнулся от волнения; он был пьян.

— Для чего простор?— угрюмо спросил Орлов, посмотрев ему в глаза.

— Для… Словом, вы позволяете себе незаконные действия! Почему вы арестовали моего сына?

— Пока я его только задержал. Два убийства — хватит?

— Что?— Иван Иванович побледнел.— Вы бросьте эти шутки! Я в прокуратуру пожалуюсь! Я вам не мальчик, понимаешь, чтобы окручивать меня сладкими речами, врать мне, а потом… Что вы на меня так смотрите?

— Я не на вас смотрю.

Иван Иванович с недоверием оглянулся. По направлению к мосту плавно шла, тяжко переваливаясь на ухабах, большая машина с темными стеклами. Медленно, будто подкрадываясь, автомобиль приближался, не поднимая пыли. 

Гаврилов за рулем, глядя в зеркало заднего вида, потихоньку положил на колени автомат и распахнул дверь. Георгий рядом, повернувшись боком и глядя назад, тоже напрягся: уже мстить едут? И тут вдруг опять испытал он знакомую уже предсмертную тоску, страшную и неповторимо приятную, незабываемую в своей остроте…

Большой автомобиль остановился шагах в десяти от них, и на свет выбрался высокий грузный мужчина лет сорока с грубым лицом и короткой стрижкой. С испугом разглядывая его с головы до ног, изучая даже одежду его, джинсы и кожаную куртку, Георгий подумал, что так, наверно, и должен выглядеть неведомый Толян из записки; возможно, это он самый и есть… Когда мужчина приблизился шагов на пять, Георгий, стараясь унять перестук сердца, затаил дыхание и прикрыл глаза, ожидая скорых выстрелов прямо из автомобиля, из автоматов: сейчас этот Толян только узнает, кто есть кто, а там подаст знак, и плавно поедут вниз автомобильные стекла…

— Что надо?— не очень любезно спросил Орлов.

Мужчина помолчал некоторое время, разглядывая всех со странным безразличием, не обратив внимания даже на грубость, потом сказал:

— Зыряновские пасеки.

— Через мост по деревне,— Орлов показал рукой,— за деревней на развилке направо. Семь километров.

Мужчина скупо кивнул, мгновение помедлил, пристально глядя на всех собравшихся, потом повернулся и пошел к автомобилю. Все провожали его взглядами. Молчание продолжалось, пока он не сел в автомобиль и не проехал мимо.

Первым пришел в себя Иван Иванович:

— Я требую ответа!— решительно сказал он Орлову, собравшись с духом.

— Какого еще ответа?— Орлов вздохнул.— Вам что-нибудь не ясно? Я ведь сказал — два убийства. Вы слышали?

— Простите, я не совсем…— безвольно забормотал Иван Иванович, глядя на Георгия.—­ А-а, это… в общем… Александр Викторович, давайте поговорим как интеллигентные люди.— Иван Иванович с намеком покосился на Серегу, и тот смущенно отошел на несколько шагов.

— Это как?— усмехнулся Орлов.— Денег дадите?

— Это, видите ли… Вы могли бы объяснить,— смутился Иван Иванович,— нельзя же вот так сразу… арест, черт знает что… И потом, как интеллигентный человек… вы, наверно, тоже отец… вы могли бы понять меня, так сказать… в общем, я бы не постоял…— Иван Иванович смущенно откашлялся.

— Знаете,— тихо сказал ему Орлов,— я мог бы с легкостью вас застрелить, но вот взятку от вас не приму —­ не могу.

— Что?— Иван Иванович отшатнулся от него.— Я не понимаю… при чем здесь это? Вы говорите… странно.

— Это к вопросу о нарушении закона. У вас ко мне все?

— Но вы не можете его арестовать!— взорвался Иван Иванович.— Это же глупо! Поймите, это чудовищно! Я дойду до прокурора! Я буду жаловаться! Я вас еще выведу на чистую воду!

Орлов, не обращая внимания, шагнул к машине.

— Георгий!— Иван Иванович, опередив его, тоже подскочил к машине.— Ты что?— Он заметил окровавленный рукав сына.— Что случилось? Что с тобой? Они стреляли в тебя? Негодяи!— завопил Иван Иванович.— Они пытали тебя! Они выбивали признание!

Орлов взялся за дверцу, но тут Иван Иванович рванул его за плечо.

— Вы пытали его! Он весь в крови! Вы за это ответите!

Орлов, не ответив, снова попытался сесть в машину, но Иван Иванович грубо схватил его за плечо.

— Вы мне ответите, негодяи! За пытки и незаконный обыск!

Орлов левой рукой ударил его по руке, а правой расстегнул кобуру…

— Орлов, ты что!— Серега подскочил к нему.— С ума сошел?

— Я,— Орлов помедлил, успокаиваясь,— я нахожусь при исполнении служебных обязанностей. Это нападение на сотрудника полиции. Понятно? Вы понимаете, что делаете?

Иван Иванович испуганно отступил на шаг.

— Вы негодяй, Орлов!— закричал он.— Я вам это ответственно заявляю! Вы… Вы просто подлец, вот вы кто! Вы втирались ко мне в доверие…

И тут вдруг его перебил Георгий.

— Уйди отсюда, пьяная сволочь!— закричал он на отца.— Уйди отсюда, я тебя ненавижу! Это я их убил, да — я! И нечего здесь орать! Я лучше в тюрьму пойду, а с тобой жить не буду! Не буду! Я тебя ненавижу!— И он зарыдал, забился в истерике, продолжая выкрикивать ругательства.

Иван Иванович, смертельно побледнев, схватился за сердце и, возможно, упал бы, если бы его не поддержал Серега. Орлов прыгнул в машину и крикнул Гаврилову:

— Пошел!

Ошеломленный Гаврилов, ничего не понимая, смотрел на него испуганно.

— Вперед, говорю!— Орлов толкнул его.— Поехали!

— Я с тобой жить все равно не буду!— кричал Георгий, рыдая.— Я тебя ненавижу! Я лучше в тюрьму пойду! Лучше сдохну!

— Вперед!— закричал Орлов и чуть не ударил Гаврилова.— Вперед!

Гаврилов включил двигатель и так резко рванул машину с места, что Орлова и Георгия отбросило на спинки сидений.

Машина, взлетая на кочках, рвалась вперед, к деревне, Гаврилов ошеломленно смотрел на дорогу, Георгий все еще рыдал, кричал и бился в слезах, а Орлов придерживал его сзади за плечи и что-то тихонько говорил — кажется, успокаивал. Иван Иванович, провожая машину взглядом, держался за грудь и горько, навзрыд плакал, а его успокаивал Серега…

Зову живых