На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Что такое синтаксис?

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.
  1. Слово о полку Игореве
  2. Синтаксис Слова о полку Игореве

Каждому должно быть понятно, что определение синтаксиса как предмета, изучающего строй предложений и словосочетаний, будет неудовлетворительным ровно до тех пор, пока не будет дано определение предложения и словосочетания. Существующие же ныне определения, мягко говоря, ненаучны, нелогичны — ввиду как сложности предмета, так и отсутствия законченных представлений о логике, в том числе научной. Вот для примера общепринятое определение предложения:

Науке о языке известны принципиально различные подходы к изучению предложения как синтаксической единицы. Сопоставление разных попыток дать определение предложения выявляет две основные тенденции: 1) попытки определить предложение с помощью понятий нелингвистических (логических, логико-психологических); 2) стремление найти чисто лингвистические критерии в подходе к предложению.

[…]

Итак, учитывая все рассмотренные признаки и характеристики предложения как синтаксической единицы, можно прийти к признанию предложения как многоаспектного явления. Предложение — это единица сообщения, обладающая значением предикативности и построенная по определенному грамматическому образцу.


Только первый принцип может быть признан научным, но без психологии, конечно, и прочих излишеств. Найти же «чисто лингвистические критерии в подходе к предложению» — это значит формализовать теорию ее собственными средствами, что после одного из утверждений К. Гёделя, касающегося, впрочем, только арифметики [1], а главное — на основании обычного здравого смысла не может быть принято: в языке это называется тавтология, скажем масло есть субстанция масляная. Гёдель, конечно, прав и в философском смысле, общем: теория не может быть формализована ее собственными средствами, так как выйдет тавтология. Тавтология очень хорошо видна в приведенном определении: предложение — это единица сообщения. Положим, это верно, но что же такое сообщение и в какой системе единиц оно выражается? Сообщение и предложение — это синонимы, и логично определить одно через другое невозможно просто в принципе. Не добавляет ясности определению и неопределенная система единиц сообщения. На данном примере, мне кажется, правота Гёделя очевидна: попробуйте дать определение предложения только в грамматических терминах и, конечно, «общих соображениях» — не используя однозначного логического аппарата.

Логичное определение представляет собой формализованное понятие, т.е. переведенное на язык математики, логики науки, причем это уже общепринятый метод, вовсе не новый. Формализованные понятия можно разделить на два класса: представимые арифметически (в формулах) и не представимые. Последние в быту и называются понятиями логики.

Попытаемся для примера определить использованное выше понятие сообщение (информация). Скажем так, что информация — это представление действительности в символьном виде, математическом по природе своей. Информация — это, конечно, общее понятие, и мы определяем его самым общим образом, но все же, обратите внимание, логичным — с переводом определяемого понятия на понятия математики. Если же определить понятие информация на основаниях извечного нашего «здравого смысла» и «общих соображений»… Попытайтесь — и увидите, что это совершенно невозможно, как и заявил Гёдель.

Единицами информации в грамматике будут следующие: незначимый символ (звук или на письме буква), значимое множество незначимых символов (слово) и однозначное множество значимых символов (предложение), где однозначность понимается в том же смысле, в каком однозначна математическая функция. Верно, стало быть: предложение — это единица информации, как, впрочем, любой символ или формула, но систему единиц информации следовало ввести логичным образом, что мы и сделали.

Определение предложения как однозначного функционального множества слов является логичным, но оно слишком общее и потому не вполне достаточное для понимания сути и предмета синтаксиса. Функциональные множества, т.е. множества с определенными в них операциями, называются обычно алгебраическими системами, но в случае предложения мы имеем дело с алгебраической структурой (множеством подмножеств). Ключом предложения является сказуемое — главная операция, определенная во времени (настоящем, прошедшем или будущем). Прочие же слова предложения, которые можно формально, по формам их и связям, разделить на логичные подмножества, определяют сказуемое, сами же наряду со сказуемым будучи определены в грамматическом пространстве — пространстве грамматических операций, если говорить по аналогии с арифметическим пространством алгебры. Таким образом, мы получаем функцию от грамматического времени (символ действия, информацию о нем), определенную рядом множеств в грамматическом пространстве, абстрактном, как и в алгебре. Множества эти, подмножества предложения, можно назвать подлежащее сказуемого, определение сказуемого и дополнение сказуемого. Набор их можно расширить (своя рука — владыка), но принципиально это не требуется — тем более для введения оснований теории. В предложении любое из названных второстепенных множеств может быть пустым, но хотя бы одно из них должно быть при сказуемом. Стоит также помнить, что опущенный и восстанавливаемый по смыслу член, даже сказуемое, скажем в предложении Холодно, не является пустым множеством. Условный пропуск некоторых слов следует отличать от отсутствия их.

Таким образом, предложение, считая со сказуемым, включает в себя четыре подмножества слов, причем, повторю, слова предложения могут быть разбиты по подмножествам исключительно по формальным их признакам (форме их и порядку в предложении). Предложение, стало быть,— это формальная система. Вместе с тем не вполне верной является точка зрения, что синтаксис позволяет нам строить только формально верные выражения, а прочее достигается исключительно лишь нашим здравым смыслом или, боже упаси, интуицией. Например, мы не произносим выражений вроде «он прилетел поездом», хотя формально они верны. Как ни странно, данные выражения тоже могут быть обсуждены в рамках теории и исключены из нее на логичных основаниях: для приведенного примера следует лишь отметить, что функция глагола летать и слово поезд противоречат друг другу, т.е. области их определений не пересекаются как множества. К сожалению, мы должны признать, что математическое понятие функция есть величина неформальная (формальна она только для чисел, которые смысла не имеют): ее область определения образует собой продукт нашего здравого смысла, определенного, в свою очередь, действительностью. Таким образом, если предложение построено формально верно и области определения его связанных слов не противоречат друг другу (пересекаются как множества), то предложение является логичным. Иначе можно сказать, что каждая формальная связь логичного предложения должна иметь область определения в словах, выражающих ее (смысл). Исключение представляют собой лишь связи слов, которые слова не имеют бытового смысла, но имеют синтаксический, скажем частицы же и бы. Ну, частицы такого рода можно определить как отдельные операции в грамматическом пространстве или же связать их с тем словами, к которым они относятся. Это мелочи, которые для понимания сути и предмета синтаксиса не важны.

Следует подчеркнуть двусмысленность синтаксических связей: они определены в грамматическом пространстве, но слова-то, которыми выражены связи, имеют свою область определения, словесную. Сказуемое, например, определено грамматическим временем, выражает действие в грамматическом времени, но имеет также область определения как слово.

Из определения предложения следует определение словосочетания — несколько слов одного из подмножеств предложения, связанных, разумеется, между собой операцией или операциями в грамматическом пространстве. Можно также добавить для лучшего понимания, что словосочетание должно иметь действительную область определения его слов (смысл). Очевидно, мне кажется, что слова из разных подмножеств предложения сочетаться не могут просто в принципе. Например, в предложении Он приехал поездом слова Он поездом не образуют никакого сочетания, связи не имеют, смысла. Практически дело обстоит так, что синтаксическим связям соответствует общая область определения слов.

Слова каждого подмножества предложения, разумеется, так или иначе связаны операциями в грамматическом пространстве, это не представляет сложности для понимания. Несклько сложнее выглядит связь подмножеств. Каждое из трех названных подмножеств, подлежащее, определение и дополнение, обязательно связано со сказуемым (имеет с ним общую область определения), но факультативно возможны и синтаксические связи между подмножествами, например Он был хороший человек. Словосочетание хороший человек является здесь вторым именительным падежом, т.е. подмножеством подлежащего, именительного падежа,— подмножеством подмножества, ведь предложение — это структура, подчинение подмножеств. Во втором падеже, однако, подмножество подлежащего имеет область пересечения с подмножеством дополнения. Это можно назвать ассоциативностью системы (в математическом, конечно, смысле), относительностью, т.е. последовательностью символов, имеющей двоякое представление: (a * b) * c = a * (b * c). Иначе говоря, словосочетание хороший человек при синтаксическом анализе может быть зачислено как в подмножество подлежащего, так и в подмножество дополнения, по произвольному выбору. На значение же предложения ассоциативность чаще всего не влияет, двусмысленности обычно не возникает, хотя выдумать ее возможно.

В древнерусском языке помимо двойного именительного был распространен двойной винительный, т.е. пересечение дополнения с определением сказуемого: «Постави Ярослав Лариона митрополита», т.е. митрополитом. В нынешнем языке всякий древний второй падеж заменяется творительным, что возможно также в приведенном выше примере: Он был хорошим человеком. Изредка также встречался в древнем языке двойной дательный, который логично бы было отнести к подмножеству сказуемого, в том числе современный, например дал ему, что прямо определяет действие.

Современный русский язык ушел от ассоциативности второстепенных членов предложения — лишь частично сохранился второй именительный, в виде, представленном выше (второй падеж по смыслу представляет собой определение первого, подмножество). Независимые же слова в двойном именительном, с непересекающимися областями определения, теперь невозможны. Именно поэтому подобные древние конструкции вызывают у современных переводчиков заворот мозгов — смысла в них никто не видит даже приблизительного:

И от техъ варягъ прозвася Руская земля, новугородьци, ти суть людье ноугородци от рода варяжьска, преже бо беша словени.

И от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы же — те люди от варяжского рода, а прежде были словене.


Повесть временных лет. Издание второе, исправленное и дополненное. СПб: Наука, 1999,  стр. 13, 149. // Подготовка текста, перевод, статьи и комментарии Д.С. Лихачева.

Перевод с опущенным «лишним» словом, конечно, заведомо абсурден, да и новгородцы не являются «людьми от варяжского рода», что бы ни понимать под «варяжским родом». Здесь использованы обычные для древнего языка двойные именительные падежи «прозвася Руская земля новугородьци» (новгородцами) и «суть людье ноугородци», а также очень редкий союз ти, встречающийся в древних текстах буквально несколько раз. Мысль же проста и даже иронична:

И коли от тех варягов прозвалась Русская земля новгородцами, то стали люди «новгородцами из рода варяжского», а прежде были славяне.

Безусловно, ассоциативные конструкции в принципе не вполне логичны, неоднозначны с точки зрения математики, и вероятно, именно поэтому русский язык ушел от них. Нынешний же двойной именительный построен логично и трудностей, разумеется, не вызывает.

Помимо двойных падежей ассоциативные связки встречались в причастных оборотах со своим подлежащим, например свистъ зверинъ вставъ, и дивъ кличетъ (свистом звериным встав, див кличет). Это пример предельно логичный, рода современного второго именительного, т.е. подлежащее причастного оборота представляет собой определение главного подлежащего, но столь хорошо писали отнюдь не всегда. Разумеется, этого переводчики тоже не понимают: малейшая ошибка в тексте, скажем «свистъ зверинъ въ стазби, дивъ кличетъ», приводит к совершенно вздорным вымыслам: «свист звериный поднялся, встрепенулся Див, кличет…»

Стало быть, мы видим, что даже в основе своей предложение в разных языках может быть построено различно, принципиально различно. И это, конечно, затрудняет построение более или менее общей теории синтаксиса.

В современной русской грамматике мы можем считать второстепенные подмножества предложения непересекающимися в областях определения, второй именительный естественно зачислив в подмножество подлежащего. Каждое из них, таким образом, имеет только одну связь — с подмножеством сказуемого.

Некоторую тонкость составляет, кажется, один лишь творительный падеж. Дело в том, что в истоке творительный — это, видимо, только прямое определение сказуемого (принадлежащее его подмножеству), отчего во второстепенных членах древнего языка и использовались вторые согласованные падежи, а не творительный. Вот творительный в древнем языке как чистое определение сказуемого с «переводом» его:

Великый Княже Всеволоде! не мыслию ти прелетети издалеча, отня злата стола поблюсти?


Цит. по: С.П. Обнорский. С.Г. Бархударов. Хрестоматия по истории русского языка. Часть первая. 3-е издание. М., 1999, стр. 223.

Великий князь Всеволод! Не думаешь ли ты прилететь издалека, отцовский золотой престол поберечь?


Тонкость лишь в том, что здесь творительный принадлежит подмножеству сказуемого. «Не мыслию» в данном случае значит немыслимо, прямое определение сказуемого, непосредственный образ действия. Современный язык уже не допускает творительного падежа в подмножестве сказуемого, но он может быть в любом из прочих подмножеств, в том числе в подлежащем: Ею было сделано. Творительный в выражениях вроде брал борзыми щенками или приехал поездом, где отражен явный образ действия, можно рассматривать так же, как современный второй именительный — в качестве определения соответствующих второстепенных членов, хотя исток этой формы — в определении сказуемого.

Каждое из подмножеств предложения должно иметь свое главное слово, не только подмножество сказуемого и подлежащего. В подмножестве определения сказуемого таким главным словом будет не существительное, а отглагольная форма, скажем деепричастие в его обороте, подмножестве, которое тоже может быть структурировано. Поскольку это явное определение сказуемого, то оно определяет действие именно субъекта в подлежащем, а не иного: «Подъезжая к сией станцыи и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа» (А.П. Чехов, «Жалобная книга»).

Одной из главных задач синтаксиса является изучение правильной структуры предложения и ее синтаксических связей. Исследовать не объекты, а их связи, отношения величин друг к другу,— это одна из очень любопытных, но неявных идей математики, логики современной науки. Данный подход позволяет решать синтаксические задачи любой сложности.

Для иллюстрации правильного синтаксического анализа рассмотрим пример, первое предложение Слова о полку Игореве, которое не поддавалось переводу более двухсот лет:

Не лепо ли ны бяшетъ, братие, начяти старыми словесы трудныхъ повестий о пълку Игореве, Игоря Святъславлича! начати же ся тъй песни по былинамь сего времени, а не по замышлению Бояню.


Цит. по: С.П. Обнорский. С.Г. Бархударов. Указ. соч., стр. 219.

Переводы этого предложения представляют собой переписанное по современным правилам древнее письмо, причем неясное слово бяшетъ в них просто опускают за невозможностью для переводчиков его осмысления:

Не пристало ли нам, братья, начать старыми словами печальные повести о походе Игоревом, Игоря Святославича? Пусть начнется же эта песнь по былям нашего времени, а не по замышлению Бояна!


Слово о полку Игореве, стр. 57.

Чтобы правильно определить связи в данном предложении и на письме обозначить их правильными знаками препинания, не нужно обладать никакими высоконаучными знаниями. Ну, например, является ли совершенно непостижимым тот факт, что при сказуемом не может быть три однородных объекта? Разумеется, это очевидно, но именно такую картину мы наблюдаем в приведенном предложении: «начати же ся тъй песни». Да, в данном случае я исхожу из того, что опознать винительный падеж мужского рода «тъй» не составляет труда даже для студента, но является ли это предположение безумием? В связи с простейшими грамматическими правилами, всем известными, приведенное сочетание не может значить начаться же той песне, и очевидно это должно быть даже для студента, не говоря уж об академиках.

Стало быть, мы видим явную ошибку в сочетании «начати же ся тъй песни», причем очень грубую, сразу бросающуюся в глаза: один объект из трех вставлен сюда произвольно, переписчиком (два же объекта могли быть при сказуемом, обычное дело, двойной падеж). Это наше предположение укрепляется тем, что инфинитив обычно не образует самостоятельного сказуемого, но положим, мы не знаем того, что в древнерусском языке не было предложений с инфинитивом в роли главного сказуемого (вероятно, они могли бы быть, но я что-то не припомню ничего подобного). Какой же тогда из трех объектов лишний? Очевидно, что лишний тот, который не имеет логичной связи, не так ли? Слово «песни» ниже упоминается, и потому мы считаем его вполне логичным. Слово «тъй» (его) на первый взгляд не имеет связи, так как до него в предложении нет существительного мужского рода, на который бы могло идти указание. На косвенный же падеж «о плъку» указание идти не может, так как области определения глагола «начати» и слова «плъкъ» не совпадают: полк нельзя начать. Стало быть, единственным объектом указания может быть первый инфинитив «начати», что соответствует действительности, см. ст. «Имперфект», но положим, что мы не знаем подобных примеров из древнейшей летописи. Поэтому слово «тъй» мы оставим в подозрении, то ли ложное, то ли истинное. Что же касается слова «ся», то оно противоречит слову «тъй»: начать же себя его, т.е. одно из них лишнее (области определения слов себя и его не пересекаются). Стало быть, мы на верном пути: одно из этих слов ошибочное, позднейшая невежественная вставка.

Пока отвлечемся от противоречивой связки и посмотрим на начало предложения. Всякому студенту опять же должно быть известно, что ни имперфект, ни тем более инфинитив не является основным повествовательным временем, а значит, в данном предложении предполагается опущенный глагол настоящего времени. Он обязательно должен быть, так как далее идут сплошные имперфекты. Тогда получаем следующее: «Не лепо ли [есть] ны бяшетъ, братие, начяти старыми словесы…»— В принципе связка рода «есть бяшетъ начати» возможна в составном сказуемом. Например, она напоминает современный английский пассив be being beginning, каковое сравнение в связи с большой схожестью синтаксиса древнерусского языка и современного английского имеет смысл (причастие в английской форме особенного значения не имеет как синтаксическая величина: инфинитив тоже годится в такие конструкции). Можно, конечно, допустить, что данное составное сказуемое логично, это не безумие, но поскольку это предположение ничем не обосновано, связок подобных в имеющемся у нас материале нет, то столь же допустимым будет и предположение, что здесь два сказуемых: «есть» и «бяшетъ», к которому относится инфинитив «начати». Отсюда главное предложение, за исключением придаточного, получается следующим: «Не лепо ли [есть] ны начати же ся тъй песни», т.е. не лепо ли нам начаться…— Нет, нам не лепо начаться. Вот все и совпало, указанная выше ошибка уточнена: для объекта ся мы нашли вторую противоречивую связь, уже смысловую. Доказательство же этого предположения будет выглядеть несколько сложнее, потребует обращения к летописному материалу, см. указ. ст.

Теперь мы можем верно расставить в предложении современные знаки препинания, выделив придаточный глагольный оборот, и устранить явную ошибку:

Не лепо ли ны — бяшетъ, братие, начяти старыми словесы трудныхъ повестий о пълку Игореве, Игоря Святъславлича,— начати же [ся] тъй песни по былинамь сего времени, а не по замышлению Бояню?

Чтобы перевести это предложение, доказать его структуру, подтвердить имеющимся летописным материалом,— нужно, конечно, приложить умственные усилия и кое-что знать, см. указ. ст., но особенно сложного ничего здесь нет, умом человеческим непостижимого:

Не лепо ли нам, братцы, старым слогом открывая начало известий тяжких о полку Игоревом, Игоря Святославича, начать же его песней по делам того времени, а не по вымыслу Бояна?


На данном примере хорошо видно, что такое синтаксис, а отсутствие переводов этого предложения говорит именно о непонимании исследователями предмета синтаксиса. Грамматические понятия, как и понятия математики, не имеют никакой природы, кроме логической, и непонимание простейшего это факта ведет к вымыслам и грубейшим ошибкам как в теории, так и на практике. Теория синтаксиса должна отражать правильные связи между формальными объектами в предложении и давать понятие о неправильных. Это и есть природа грамматики.

Поразительное дело, в цитированном выше «переводе» связь глагола бяшетъ не отражена никак. Произвольное же исключение глагола бяшетъ из текста привело к появлению непереводимой связки в следующем предложении: «начати же ся тъй песни». Вывод просто напрашивается, но вывод синтаксический… Увы, переводчики о синтаксисе, кажется, даже не слыхивали:

Не лѣпо ли ны бяшетъ, братие, начяти старыми словесы… Предлагались различные толкования этой фразы [?— почему же не переводы?] и следующего за ней вступления (см.: В. Г. Смолицкий. Вступление в «Слове о полку Игореве». — ТОДРЛ, т. 12, М.-Л., 1956). Оборот лѣпо … есть в значении «пристойно», «следует» широко употребим в письменных памятниках XI—XII вв., например: «Лѣпо ны было, братья … поискати отець своихъ и дѣдъ пути» (Ипатьевская летопись); «нѣсть лѣпо намъ, братие, таити чюдесъ божии» (Житие Феодосия) и т. д. Наиболее вероятному переводу этой фразы «Не пристало ли нам, братия, начать…» — противоречит употребление глагола-связки бяшетъ в прошедшем длительном времени (имперфекте), что требует перевода «не пристало ли нам начинать». Однако это не согласуется с дальнейшим текстом памятника («Почнемъ же … повесть сию») и поэтому является, видимо, ошибкой, оказавшейся в тексте на одном из этапов переписки памятника.


Там же, стр. 466. // Примечания О.В. Творогова.

Вот так, инфинитив начать — это у нас «настоящее время», а инфинитив начинать — «прошедшее длительное». Ужас тихий, в школе за подобное утверждение отметку кол ставят. Подумать только, «глагол-связка бяшетъ» «требует» изменения вида другого глагола (начать изменено на начинать), подчиняет этот другой глагол третьему глаголу (опущенному в настоящем времени есть), а сам таинственно исчезает из предложения… Сказка, колдовство в смысле шарлатанство. На каком основании сделаны невежественные эти утверждения — даже предположить невозможно.

В связи с приведенными выше рассуждениями любой внимательный человек заключил бы, что форма бяшетъ в первом предложении Слова о полку Игореве либо не имеет никакого времени, как инфинитив или деепричастие, либо же принадлежит настоящему времени, как главное для нее сказуемое есть. И это тоже важнейшая задача синтаксиса — рассмотрение в грамматическом времени основных форм сказуемого и сочетаний этих форм с предикативными их определениями.

Многим может показаться, что уж для современной-то грамматики эта задача решена, но это, увы, заблуждение. Например, едва ли хоть в одной книге по синтаксису вы найдете утверждение, что время сказуемого в современном русском языке относительно в смысле известной физической теории, т.е. время определяет действие, а действие определяет время. Увы, дискуссия девятнадцатого века по вопросу, есть ли времена в русском языке, была забыта. Проиллюстрировать это свойство русского сказуемого можно на простом примере. Возьмем два сказуемых в прошедшем времени, обозначающих действия разной длительности, подделывал и подделал. Теперь просто изменим у них окончание, указывающее на прошедшее время, заменим его иным окончанием: подделываю и подделаю. В соответствии со «здравым смыслом», этим мощнейшим спутником истины всех времен и народов, мы должны были получить одно время, не так ли? Как же объяснить разные итоги, настоящее и будущее время? Значит ли это, что время здесь следствие, а не причина, не область определения? Но позвольте, время же является областью определения сказуемого… Да, верно, время сказуемого в современном нашем языке относительно: изменяя действие, мы изменяем время, а изменяя время, мы изменяем действие… Непросто, да, тем более если учесть весьма значительный аппарат словообразования, приставки и суффиксы, своего рода вектора — геометрические (пространственные) преобразования, дающие алгебраический итог. Общая же мысль, по которой развивалась система времен сказуемого, очень проста: завершенные действия лежат в прошлом, длящиеся действия — в настоящем, а завершится длящееся действие только в будущем, т.е. будущее время выйдет из настоящего с определением действия в приставке, скажем делаю — переделаю, сделаю, вделаю, наделаю, доделаю и т.п. Смежными, так сказать, временами являются настоящее и будущее, а прошедшее всегда задано четко, никакими приставками его не преобразишь, разве уж придашь сказуемому совершенность в прошлом.

В древнем языке примеров относительности грамматического времени нет, но есть иные занимательные вещи в грамматическом времени, убеждающие в правильности заявленного выше подхода об исследовании связей вместо объектов:

Рекъ Боянъ, и ходы на Святъславля пестворца стараго времени…


Цит. по: С.П. Обнорский. С.Г. Бархударов. Указ. соч., стр. 227.

Сказали Боян и Ходына Святославовы, песнотворцы старого времени…


Слово о полку Игореве, стр. 65.

В данном случае можно бы было и переписать буквально, получилось бы правильно:

Сказал Боян, и походил на старого времени песнотворца Святослава…


По сути своей приведенная связка действий единовременна: глагол ходы соответствует нынешнему деепричастию походя, причем примеров такого рода деепричастий много. Можно только поражаться, но соединительный союз имел прежде не совсем такое значение, как ныне: деепричастие-то из глагола получилось только благодаря союзу. Это наглядное подтверждение того факта, что значение в синтаксисе имеют не сами объекты, а их связи, в частности — союзы.

Данная точка зрения на союзы позволяет прийти к предположению об ошибочности синтаксического понятия сложное предложение как составное, простые предложения в союзной связи. Не вполне логичным кажется то основание, что, если отвлечься от буквального смысла слова сложный, сочинение или подчинение простых величин непременно дает сложную. Например, суммой простых чисел 2 и 3 будет тоже простое число 5. Разве, например, сложно для анализа или для восприятия составное предложение Он пришел, а я ушел? Кажется так, что сложным предложением логичнее бы было назвать полную структуру с предикативным определением сказуемого, с действительно усложненным действием в духе показанного на примере выше. Среди же составных предложений сложными тогда можно бы было считать только те, придаточные которых именно определяют главное действие, усложняют его. Вопрос этот принципиален, впрочем, только для понимания предложения.

Мне кажется, истинную сложность создает только усложнение сказуемого:

Спала Князю умь похоти, и жалость ему знамение заступи, искусити Дону великаго.


Цит. по: С.П. Обнорский. С.Г. Бархударов. Указ. соч., стр. 219.

Страсть князю ум охватила, и желание отведать Дону Великого заслонило ему предзнаменование.


Слово о полку Игореве, стр. 57.

В переводе видим обычный набор слов, не имеющий к исходному тексту отношения, а сложность при переводе создало именно сказуемое, не распознанное в его окружении: «и жалость ему, [что] знамение заступи искусити Дону великаго», помешало отведать, см. Перевод Слова о полку Игореве. Обратите внимание, наличие дательного при существительном, жалость ему, указывает на наличие опущенного сказуемого, предложение.

Если же в сказуемом появляется непонятная форма, опять же в нераспознанном окружении, то перевод превращается уже в дикий набор слов:

Кая раны дорога, братие, забывъ чти и живота, и града Чернигова, отня злата стола, и своя милыя хоти красныя Глебовны свычая и обычая?


Цит. по: С.П. Обнорский. С.Г. Бархударов. Указ. соч., стр. 221.

Что тому раны, дорогие братья, кто забыл о чести и богатстве, и города Чернигова отцовский золотой престол, и своей милой жены, прекрасной Глебовны, любовь и ласку!


Слово о полку Игореве, стр. 59.

Да-да, что тому раны, кто забыл о чести… Обычно бывает наоборот.

Непонятная форма здесь — забывъ, которую следует переводить современной неличной формой:

Какой путь страдания, братцы, забыть о почестях в жизни, во граде Чернигове об отчем золотом престоле да о своей милой жене, красной Глебовне, в совете да любви…


Обратите, кстати, внимание, в форме забывъ данного предложения исток современных деепричастий. Происходят они не только от именительного причастного оборота, но и от дательного, т.е. должны употребляться в современном русском языке и с подлежащим в дательном. Проверяется же падеж переводом неличной формы в дательный: какой путь страдания забывшему

Если бы у нас было хоть сколько-нибудь связное учение о синтаксисе, то в учебниках русского языка не приходилось бы читать, например, следующие строки, в которых правильное объявлено неправильным:

2. Именно потому, что действие деепричастия относится к подлежащему, деепричастия не могут использоваться в безличных предложениях, то есть там, где нет действующего субъекта, выраженного формой именительного падежа.

Например: Возвращаясь домой, мне стало грустно. Такое высказывание будет грамматически некорректным, поскольку действие деепричастия возвращаясь относится к дополнению мне. Чтобы исправить предложение, необходимо либо преобразовать его так, чтобы дополнение стало подлежащим (ср.: Возвращаясь домой, я загрустил), либо заменить деепричастие на глагол-сказуемое или на придаточное предложение (ср.: Когда я возвращался домой, мне было грустно).

Допускается, хотя и не приветствуется (!), использование деепричастий в тех безличных предложениях, которые включают инфинитив (Возвращаясь домой, нужно зайти по дороге в булочную).


Ужас, «дополнение мне». «Действующий субъект» в русском языке выражается не только «формой именительного падежа», но и дательного, и творительного. Человек, который хоть немного понимает основания языка, не увидел бы принципиальной разницы между «допустимым» предложением с инфинитивом и «грамматически некорректным» с наречием (то и другое может быть описано как неличные формы глагола, в одном синтаксическом классе). Проверяется данная конструкция переводом причастия в полную форму: Возвращавшемуся домой нужно зайти или Возвращавшемуся стало грустно. Равным образом проверяется правильность именительного в истоке оборота, с подлежащим в именительном падеже. Вот пример, объявленный в цитированном выше учебнике неверным: Выходя из окружения, боец был ранен в голову — Выходящий из окружения боец был ранен в голову. Это совершенно верно, чистый именительный оборот, как и в предложении Возвращавшийся домой, я загрустил, объявленном выше правильным. Дело, повторю, в истоке современного деепричастия от самостоятельных причастных оборотов древнего языка: чтобы знать, как правильно, нужно понять древние причастные обороты.

Еще пример: Прочитав книгу, становится ясно, что… Это предложение тоже проверяется дательным полной формы: Прочитавшему книгу становится ясно, что… Здесь дательный безразличен, мне, тебе, ему, но это непременно дательный. Это тоже правильно, как и выше в древнем языке: «Кая раны дорога, братие, забывъ чти…»— Да, здесь в современном языке идет инфинитив, но это один синтаксический класс с неличным причастием вроде забыв. Исследование же употребления разных неличных форм в разных случаях и есть синтаксис (в отличие от приведенных примеров, в переводе предложения Слова о полку Игореве нет составного сказуемого с неличной формой).

Вот еще один совершенно правильный пример употребления неличных форм: «Мне есть что спеть, представ перед Всевышним, мне есть чем оправдаться перед ним», В.С. Высоцкий.— Заметьте, с каким сказуемым употреблена каждая неличная форма, причастие и инфинитив.

Помимо связок, предполагающих именительный и дательный падежи, бывшие обороты, деепричастие не используется: Выходя из окружения, бойцу было нанесено ранение в голову.— Здесь есть именительный ранение, который в синтаксическом порядке главнее дательного, почему это и неправильно, хотя оборот с дательным, конечно, согласуется в падеже. В именительном или дательном для использования деепричастия должно быть подлежащее, потому что так было в древнем языке: идучи ми семо, видехъ бани деревены, где два подлежащих, главное предполагаемое и в обороте дательный ми (мне). Теперь же подлежащее должно быть одно на два сказуемых — вот и вся разница. По данной причине некоторые древние обороты с единым подлежащим выглядят почти современно: Заутра въставъ, и рече къ сущимъ съ нимъ ученикомъ…

Справедливости ради следует добавить, что в хороших современных учебниках можно найти правильный взгляд на деепричастие, но не полный, к несчастью, и не объясненный теоретически:

Принадлежность действий одному лицу, конкретному или обобщенному, допускает употребление деепричастия в безличных предложениях: Внимая ужасам войны… мне жаль не друга, не жены…


Мне кажется очевидным, что главную сложность вызывает именно сказуемое и его определения, о чем говорят все приведенные выше примеры бессмысленных переводов, кроме, конечно, перевода второго именительного, который и сам по себе иногда сложен.

Подводя итог, повторим, главная задача построения синтаксической теории заключается в ее аппарате, в основу которого можно положить только математические понятия. Предметом же теоретического исследования должны стать действительные синтаксические связи в предложении и действительно сложные вопросы теории, ни единый из которых пока не освещен должным образом. А коли бы было иначе, коли бы существовали у нас не вымыслы воспаленного воображения, а наука, то были бы подвергнуты критике представленные выше невежественные антинаучные измышления Лихачева и его компании, людей, которые не имели даже твердых школьных знаний о русском языке. Увы, критики такой не существует — только похвала. Что ж, подождем немного, ведь у науки впереди вечность.

Тоже интересно:

  1. Синтаксис русского языка
  2. Тюркизмы в русском языке
  3. Старославянский язык

Зову живых