На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Перевод Слова о полку Игореве

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.
С. Ефошкин. Пересвет

Не лепо ли нам, братцы, старым слогом открывая начало известий тяжких о полку Игоревом, Игоря Святославича, начать же его песней по делам того времени, а не по вымыслу Бояна? Боян ведь вещий если кому хотел песнь творить, то раздавался мыслию по древну, серым волком по земле да ловчим орлом под облаками, поминая его в речи о первых времен усобице. Когда пускал он десять соколов на стаю лебедей, какого догоняя, с тем первым песнь подхватывая старому Ярославу, храброму Мстиславу, который зарезал Редедю перед полками касожскими, да красному Роману Святославичу, Боян же, братцы, не десять соколов на стаю лебедей пускал, а свои вещие персты на живые струны накладывал, и пальцы сами князьям славу мятежили.

Начнем же, братцы, Повестью от старого Владимира до помянутого Игоря, который стяжал разум твердостью своей и отточил его сердца своего мужеством: исполнившись ратного духа, привел он свои храбрые полки на землю Половецкую за землю Русскую.

Когда Игорь глянул на светлое солнце, видя, как оно тьмою всех его воинов покрыло, то сказал Игорь дружине своей:

— Братцы дружинники! Лучше уж порубленным быть, чем пленным. Да сядем, братцы, на своих быстрых коней и поищем синего Дону!— Гневом князю ум распалило, и жалость ему, что знамение помешало отведать Дону Великого.— Копье, говорит, преломлю на краю степи Половецкой. С вами, русичи, я голову свою сложу либо же выпью шлемом Дону!

О Боян, соловей ты старого времени! Кабы ты эти полки ущебетал, соловей, скача по вымышленной древности, летая умом под облаками, свивая славу вокруг того времени, рыща по тропе троянской через степи в горы. Петь бы песнь об Игоре его внуку: «Буря соколов не заносила через поля широкие — галки стаями бегут к Дону Великому…» Или запеть бы, вещий Боян, Велесов внук: «Кони ржут за Сулою, звенит слава в Киеве, трубы трубят в Новгороде, стоят стяги в Путивле…»

Игорь ждет милого брата Всеволода. И сказал ему Буй Тур Всеволод:

— Один брат, один свет светлый — ты, Игорь. Оба мы Святославичи. Седлай, брат, своих быстрых коней, а мои уж готовы, коли оседланы у Курска недалече. Мои же куряне уж знатные удальцы, коли под трубами повиты, под шлемами взлелеяны, с конца копья вскормлены: пути им ведомы, овраги им знакомы, луки у них натянуты, колчаны открыты, сабли наточены, а сами бегают, как серые волки в поле, ища себе чести да князю славы.

Тогда вступил Игорь-князь в золотое стремя и поехал по чистому полю. В солнце ему тьмою путь заступив, в ночь, стонущую ему грозою, птичь пробуждающей, свистом звериным поднявшись, див кличет с вершины дерева — велит послушаться Земле незнаемой на Волге, Поморью, Посулью, Сурожу, Корсуню и тебе, Тмутараканский болван. А половцы неготовыми дорогами побежали к Дону Великому на телегах. Кричат в полуночи сто лебедей распущенных: Игорь к Дону войско ведет. От беды же его гонит птичь, вдогонку волки грозу ворожат по оврагам, орлы клекотом на кости зверей созывают, лисицы брешут на червленые щиты… О Русская земля, уже за высотою ты!

Долго ночь меркнет. Уже заря свет зажгла и туман поля покрыл. Со щебетом уснули соловьи, говор галок разбудил. Русичи поля великие червлеными щитами перегородили, ища себе чести да князю славы.

Спозаранку в пятницу потоптали они поганые полки половецкие, рассучившись стрелами по полю, и помчали красных девок половецких, а с ними золото, шелка да дорогой рытый бархат. Холстинами, войлоками да овчинами начали гати мостить по болотам и грязным местам, да и всяким узорочьем половецким. Червленый стяг, белое древко, червленый бунчук и серебряный наконечник храброму Святославичу!

Дремлет во поле Олега храброе гнездо — далече залетело. Не было оно ни для обиды рождено, ни для сокола, ни для кречета, ни для тебя, черный ворон, поганый половчин. Гзак бежит серым волком, Кончак ему вслед правит к Дону Великому.

Второго дня с утра пораньше кровавые зори свет возвещают, черные тучи с моря идут, хотят прикрыть четыре солнца, а в них трепещут синие молнии. Быть грому великому, идти дождю стрелами с Дона Великого. Тут копьям преломиться, тут саблям притупиться о шлемы половецкие, на реке на Каяле у Дона Великого.

О Русская земля, уже не высотою ты! Уже ветры, Стрибожьи внуки, веют с моря стрелами на храбрые полки Игоревы, земля гудит, реки мутно текут, роса поля покрывает… Стяги знак подают: половцы идут с Дона, с моря и со всех сторон. Русские полки отступили.

Дети бесовские кликом поля перегородили, а храбрые русичи преградили червлеными щитами. Яр Тур Всеволод! Стоишь ты в обороне, брызжешь на воинов стрелами, гремишь о шлемы мечами булатными. Куда Тур ни поскачет, своим золотым шлемом посвечивая, там лежат поганые головы половецкие. Расщеплены саблями калеными шлемы аварские через тебя, Яр Тур Всеволод. Какой путь страдания, братцы, забыть о почестях в жизни, во граде Чернигове об отчем золотом престоле да о своей милой жене, красной Глебовне, в совете да любви…

Были веча троянские, минули годы Ярослава, были полки Олеговы, Олега Святославича. Олег же тот, мечом крамолу ковав, стрелами ее по земле рассеивая, ступит в золотое стремя в городе Тмутаракани, а потом звоном слышащим его давнему великому Ярославу, сыну Всеволода, да Владимиру каждое утро уши закладывает в Чернигове. Бориса же Вячеславича слава на суд привела, на тканое зеленое покрывало его уложив за обиду Олегову, храброго и молодого князя. С Каялы же той Святополк повелел привезти их с отцом своим между угорских иноходцев во Святую Софию, в Киев.

Когда при Олеге Гореславиче, засеваясь и прорастая усобицами, погибала вотчина Дай-божьего внука, в княжьих крамолах век человеческий сократился: тогда по Русской земле редко пахари гикали, да часто вороны каркали, трупы меж собой деля, а галки свою речь говорили, мол полетят на разживу. То было в те рати и в те полки, а рати так и не слышно. С утра до вечера и с вечера до рассвета летят стрелы каленые, гремят сабли о шлемы, трещат копья беспутные в поле незнаемом на земле Половецкой. Чернозем под копытами костьми был засеян да кровью полит, тягостью взойдя по Русской земле.

Что мне шумит, что мне звенит давеча рано до зари? Игорь полки разворачивает, жаль же ему милого брата Всеволода.

Бились день, бились второй… Третьего дня к полудню пали стяги Игоревы. Тут братья разлучились, на берегу быстрой Каялы, тут кровавого вина недостало, тут пир окончили храбрые русичи: сватов попоили, а сами полегли за землю Русскую. Никнет трава от жалости, а дерево с тягостью к земле преклонилось.

Неужто, братцы, веселая година настала, в запустение уж войско пришло? Восстала обида в силах Дай-божьего внука, вступила девою на землю троянскую, всплеснула лебедиными крыльями на синем море у Дона с плеском, пробудив жирные времена.

Сгинула усобица князей и поганых, как заговорили брат с братом: то мое, а то мое. И начали князья малое великим называть да сами на себя крамолу ковать, а поганые со всех сторон приходили с победами на землю Русскую.

О, в море далече зашел сокол, птиц избивая, да Игорева храброго полку не воскресить. За ним кликнула чайка-жалейка, заголосила по Русской земле, страсти мыкая в пламенной дудочке. Женщины русские заплакали, да причитая: уже нам своих милых лад мыслями не вымыслить, думами не выдумать да очами не поглядеть, а золота и серебра больше не помотать.

И застонал же, братцы, Киев в тягости, а Чернигов в напастях. Тоска разлилась по Русской земле. Печаль жирная текла по земле Русской, пока князья сами на себя крамолу ковали, а поганые, с победами рыская в Русскую землю, брали дань по серебряной монете от двора. Они же двух храбрых Святославичей на ложь побудили, которую тем уничтожил отец их, Святослав грозный великий Киевский, грозою, потрепал своими сильными полками да булатными мечами, что вступил на землю Половецкую, притоптал холмы и овраги, возмутил озера и реки, иссушил потоки и болота, а поганого Кобяка из Лукоморья от железных великих полков половецких вихрем исторг. И свалился Кобяк в городе Киеве, в приемной Святослава. Тут крымские венецианцы, тут таврические греки поют славу Святославу, ругают князя Игоря, который погрузил состояние на дно Каялы, реки половецкой, мол русского золота просыпал.

Тут Игорь-князь пересел из седла золотого да в седло воина. Опустели городские стены, и веселье сникло. А Святослав смутный сон видел в Киеве на горах:

— Всю ночь с вечера укрывала меня жена, говорит, черным покрывалом на ложе смертном. Тисы черпали мне синее вино с горем пополам, рассыпая мне через худое перекрытие поганых потолковин большой жемчуг на грудь, и упокоили меня иконы без окладов в моем тереме златоверхом. Всю ночь с вечера ошалелые вороны, раскаркавшись в предместье у Плеснеска, избывали резню киссову, унося ее к синему морю.

И сказали бояре князю:

— Тягостно, князь, на душе стало. Это же два сокола слетели с отчего золотого престола поискать города Тмутаракани либо испить шлемом Дону; соколам крылышки подломили саблями поганых, а самих отпустили в смертный путь. И тьма настала в третий день: два солнца померкли, оба багряных столпа погасли, а с ними молодые месяцы, Олег и Святослав, тьмою поволоклись, в море погрузившись. На реке на Каяле тьма свет накрыла: по Русской земле простерлись половцы, словно выводок гепардов, и отвага великая перешла к уграм. Сменилась хвала на хулу, рванулась нужда на волю, сверзился див на землю. Это же готские красные девы, запев на берегу синего моря, звеня русским золотом, поют время Гузово, лелеют месть за Шарукана. А мы, дружинники, уже насытились весельем.

Тогда великий Святослав обронил золотое слово, со слезами смешанное, говоря:

— О племянники мои, Игорь и Всеволод, рано начали вы Половецкую землю мечами гнести да себе славы искать. Но нечестно одолели, нечестно же кровь поганую пролили. Вашего, храбрые, сердца, в жестоком беспутье скованного да в смелости закаленного, коль не угодили вы моей серебряной седине, уже не вижу власти, сильного и богатого. А многие воины брата моего Ярослава с черниговскими баями, беками, именитыми всадниками, лазутчиками, конниками, богатырями да пехотинцами без щитов, с ножами за голенищем, кликом полки побеждают, похваляясь славой прадедов. Но говорите, мужаемся сами, прежнюю славу похитим, а нынешней и сами поделимся? А не дивно ли, братцы, старому помолодеть? Коли сокол птенцов выводит, высоко птиц бьет, не дает гнезда своего в обиду…

Но оттого зло, князь, мне не по себе, что вспять времена обратились. Уже «ура!» там кричат под саблями половецкими, а Владимир — под ранами. Тягость и тоска сыну Глебову.

Великий князь Всеволод! Немыслимо тебе прилететь издалече отчий золотой престол соблюсти, хотя и можешь ты Волгу веслами расплескать, а Дон шлемами вычерпать. Если бы ты был, то пошел бы король по полушке, а пешка по чекушке, ты ведь можешь по свету живыми ладьями двигать, удалыми сынами Глебовыми.

Ты, буй Рюрик, и ты, Давыд! Не вас ли в золоченых шлемах на крови качало? Не на вас ли, храбрые, дружинники рыкают, как туры, раненные саблями калеными в поле незнаемом? Вступите, господа, в золотое стремя за обиду своего времени, за землю Русскую, за раны Игоревы, отважного Святославича!

Галицкий жердяй Ярослав! Высоко сидишь на своем златокованом престоле. Подпер ты горы Угорские своими железными полками, заступив королю путь, затворив ворота Дуная, все время суд метая через облака, рядя до Дуная. Грозы твои по землям текут: отворяешь ворота Киева, стреляешь с отчего золотого престола рыцарей за землями. Стреляй, господин, Кончака, поганого вояку, за землю Русскую, за раны Игоревы, отважного Святославича!

А ты, буй Роман, да ты, Мстислав! Храбрая мысль разумно вас носит на дело. Есть ведь у вас железные напряги под шлемами латинскими, от которых дрогнула земля и многие страны: Угры, Литва, Ятвяги, Деремела, да и половцы дротики свои побросали и головы свои склонили под мечи те булатные…

Но уже, князь, для Игоря замер солнечный свет, а древность не от блага листами по Руси разбросало да по Суле города поделили. Высоко плаваешь на дело в отваге, словно сокол на ветру паря, желая птицу в отваге превзойти, да Игорева храброго полку не воскресить. Дон тебя, князь, кличет и зовет князей на победу, Ольговичей.

Храбрые князья готовы на брань — Ингвар, Всеволод и все три Мстиславича, не худого гнезда шестикрылье. Не победными жребиями волости себе вы расхитили. Чем загораживать шлемы ваши златые, дротики польские да щиты, загородите степи ворота своими острыми стрелами за землю Русскую, за раны Игоревы, отважного Святославича!

Неужто Сула течет серебряными струями к городу Переяславлю, а Двина — болотами тем грозным полочанам под кликом поганых? Один же Изяслав, сын Васильков, позвенел своими острыми мечами о шлемы литовские, потрепал славу деда своего Всеслава, а сам под червлеными щитами на кровавой траве потрепанный литовскими мечами, совратив дедову славу на смертное ложе, сказал: «Дружину твою, князь, птичь крыльями прикрыла, а кровь звери слизали». Не было тут ни брата Брячислава, ни второго, Всеволода, один же обронил он жемчужную душу из сильного тела через золотое ожерелье. За унылыми голосами сникло веселье: трубы трубят Гродненские…

Внуки Ярослава и Всеслава! Уже склоните стяги свои, сложите свои мечи ущербные, сбежали ведь вы от дедовой славы. Вы же своими крамолами стали наводить поганых на землю Русскую. От раздора же сталось насилие из земли Половецкой.

На седьмом веке троянском сверзил Всеслав жребий о девице любимой. Коварством опершись на страсти, скакнул он к городу Киеву и коснулся наконечником золотого престола Киевского. Отскочил от страстей лютым зверем в полночь из Белгорода, очертился в синей мгле, а утром, в горячку ударившись, отворил старик ворота Новгорода, расшиб славу Ярослава и скакнул волком на Немигу с Дудуток. На Немиге снопы стелют из голов, молотят цепами беспутными, на току жизнь кладут, веют душу из тела, засевая Немиги кровавые берега не благом, а костьми русских сынов…

Всеслав-князь в людях судил, с князьями города рядя, а ночью волком рыскал, из Киева бегая за курями Тмутаракани, большой конный путь волком перебегая, и звонили в Полоцке заутреню рано у Святой Софии в колокола, а он в Киеве звон слышал. Хотя и вещая душа в дряхлом теле, но часто он от бед страдал, потому вещий Боян впервые поговорку смышленый и высказал на жизнь Всеслава: «Ни хитрому, ни гораздому, ни хитрецу гораздому суда божьего не миновать».

О, стонать Русской земле, поминая первую годину и первых князей. Знамя старого Владимира нельзя было пригвоздить к горам Киевским, и остались там ныне стяги Рюрика да вторые Давыда, но грозы играючи стрелами рвут им хвосты…

Поют на Дунае Ярославны плач. Слышно, как кукушкою в неизвестности рано кычет:

— Полечу, говорит, кукушкою по Дунаю, омочу бобровый рукав в Каяле-реке, утру князю кровавые его раны на жестком его теле.

Ярославна рано плачет в Путивле на стене, да причитая:

— О ветер-ветрило! Зачем, господин, наперекор веешь? Зачем ты мчишь угорских стрелков на своих ненатруженных крыльях на моего лады воинов? Мало ли тебе гор — пребывая под облаками веять, лелея корабли на синем море? Зачем, господин, мое веселье по ковылю развеял?

Ярославна рано плачет на стене Путивля-города, да причитая:

— О Днепр Словутич! Пробил ты каменные горы насквозь в земле Половецкой, лелеял ты на себе корабли Святослава до полку Кобяка. Взлелей, господин, моего ладу ко мне, чтобы не слала ему слез на море рано.

Ярославна рано плачет в Путивле на стене, да причитая:

— Светлое пресветлое солнце! Всем тепло и красно ты. Зачем, господинушко, простерло ты горячие свои лучи на лады воинов, в поле безводном жаждою им луки связало, тягостью им колчаны заткнуло?

Брызнуло море в полуночи, идет сияние с тучами: Игорю-князю Бог путь указывает из земли Половецкой на землю Русскую, к отчему золотому престолу.

Погасла вечером заря. Игорь спит, Игорь бдит, Игорь мыслию поля мерит от Великого Дона до малого Донца.

Коня в полуночи Овлур свистнул за рекой — велит князю знать, князю Игорю не быть пленным.

Застонала земля, зашумела трава, кочевья половецкие двинулись… А Игорь-князь заскочил горностаем в тростник, потом белым гоголем на воду, бросился на быстрого коня и соскочил с него вольным волком, и побежал к излучине Донца, и полетел соколом над тучами, убивая гусей да лебедей к завтраку, к обеду и к ужину. Когда Игорь соколом полетел, Влур волком побежал, отрясая студеную росу, загнали же они своих быстрых коней.

Донец говорит:

— Князь Игорь, полно тебе величия, Кончаку ненависти, а Русской земле веселья.

Игорь говорит:

— О Донец, полно тебе величия — лелеять князя на волнах, постилать ему зеленую траву на своих серебряных берегах, одевать его теплыми туманами под сенью зеленеющего дерева, сторожа его гоголем на воде, чайками на струях да черными утками на ветрах. Не так ли, говорит, и река Стугна, худую струю имея, поглотив чужие ручьи и струги, распахнула в истоке юноше князю Ростиславу глубины? На темном берегу Днепра плачется матушка Ростислава по юноше князю Ростиславу…

Увядали цветы от жалости, а дерево с тягостью к земле преклонило. Да не сороки вдруг затрещали — по следу Игоря едут Гзак с Кончаком.

Как только, по-вороньи не каркая, галки умолкли и сороки оттрещали, в лозняк забравшись, стали дятлы перелетами путь к реке указывать да соловьи веселыми песнями рассвет возвещать.

Говорит Гзак Кончаку:

— Коли сокол на гнездо летит, соколенка расстреляем мы своими позолоченными стрелами.

Сказал Кончак Гзе:

— Если сокол на гнездо летит, то соколенка опутаем мы красною девицей.

И сказал Гзак Кончаку:

— Если опутаем его мы красною девицей, то не будет нам ни соколенка, ни красной девицы, и начнут нас птицы бить в степи Половецкой…

Сказал Боян, и походил на старого времени песнотворца Святослава:

— Ярославская Ольга, кагана жена! Коли тяжко тебе во главе без плеча, зло и телу без головы — Русской земле без Игоря.

Солнце светится на небесах — Игорь-князь в Русской земле. Девицы поют на Дунае, вьются голоса через море до Киева. Игорь едет по Боричеву увозу ко Святой Богородице Пирогощей. Страны рады, грады веселы, пропев песнь старым князьям, потом молодым петь славу — Игорю Святославичу, Буй Туру Всеволоду, Владимиру Игоревичу…

Здравы будут князья и дружина, побеждая за христиан поганые полки. Слава князьям да дружине. Аминь.

Зову живых