На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

А.А. Зимин. «Слово о полку Игореве»

Дм. Добров • 20 июня 2012 г.
Содержание статьи
А.А. Зимин

Проблема подлинности Слова о полку Игореве, поставленная отдельными лицами, в том числе А.А. Зиминым, и не поддержанная широким кругом ученых, не существует как научная, т.е. опирающаяся на факты или отсутствие их связи. Нет ни единого факта, который позволил бы считать Слово о полку Игореве поддельным или даже заподозрить в нем подделку. При этом на уровне научном существует проблема датировки Слова о полку Игореве, которая не имеет ничего общего с проблемой подлинности памятника. Безусловно, памятник не датирован, а существующая ныне его датировка принята из абсурдного вывода:

В 1196 году умер буй тур Всеволод, в 1198 году Игорь Святославич сел на княжение в Чернигове, не раз ходил перед тем вновь на половцев, но все это осталось без упоминаний в «Слове о полку Игореве». Не упомянуты и другие события русской истории, случившиеся после 1187 года. В частности, автор «Слова» в числе живых князей называет умершего в 1187 году Ярослава Осмомысла Галицкого: к нему автор «Слова» обращается с призывом «стрелять» в Кончака «за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святъславича». Отсюда ясно, что «Слово» написано не позднее 1187 года; но оно не могло быть написано и ранее 1187 года, так как оно заключается «славой» молодым князьям, в том числе и Владимиру Игоревичу, только в том же, 1187 году вернувшемуся из плена. Отсюда ясно, что «Слово о Полку Игореве» написано в 1187 году.


Слово о полку Игореве. Детгиз, 1952, стр. 19 // Вступительная статья Д.С. Лихачева.

Разумеется, нельзя связывать дату создания художественного произведения с датами жизни его героев — даже если в Слове о полку Игореве действуют герои действительные, исторические лица. Никто и никогда не создает художественные произведения о событиях непосредственно в ходе этих событий — это абсурд, немотивированный вывод. Прежде чем использовать подобные выводы, следовало бы их обосновать или, например, даже без обоснования сообщить читателю, что Слово о полку Игореве является открытым письмом помянутым там князьям. Но ничего подобного в сочинениях Лихачева нет, т.е. вывод остается немотивированным, исток его не ясен. Вместе с тем из самого памятника нетрудно установить, что создан он не ранее кончины половцев, т.е. монгольского нашествия, см. ст. «Когда и где написано Слово о полку Игореве», причем написано это, что называется, открытым текстом.

Столь же разумную основу, как и вывод о времени создания Слова о полку Игореве, имеет вывод о создании Слова о полку Игореве в Киеве: если речь идет, в частности, о киевском князе, то написано это в Киеве. Нет, о Киеве и его князе можно написать хоть в Париже — препятствий нет.

В советской науке отсутствовали вразумительные и логичные выводы о времени и месте создания Слова о полку Игореве, но обсуждать этот вопрос было невозможно и даже немыслимо — в силу, вероятно, положения Лихачева и его круга, почивавших на своих ненаучных выводах, как собака на сене, так как иных причин не видно. Ну, понятно, например, что рецензию на ту же работу Зимина давал Лихачев или люди его круга, но поскольку невозможно обосновать выводы Лихачева фактически, научно… Любопытно бы было почитать рецензию, если существует она в письменном виде, но, увы, едва ли это возможно, едва ли кто ее сохранил. Разумеется, работа Зимина и наверняка некоторые иные, любые поиски истины, не совпадавшие с господствующим мнением, были отложены до лучших времен, т.е. голословно объявлены антинаучными; не помогла даже попытка Зимина апеллировать к научным кругам путем распространения ротапринтных копий работы. Парадокс же заключается в том, что работа Зимина действительно антинаучна, но запретившие ее лица не смогли бы доказать это научно, логично.

Я думаю, Зимин, продолжавший свою работу после запрета, боролся не столько за свои взгляды, сколько за право их высказывать, за свободу, причем свободу научную, а не политическую. Да, разумеется, люди, задвинувшие работу Зимина в небытие, состояли в КПСС, исправно посещали партийные собрания и платили членские взносы, но тем их политическая деятельность и ограничивалась. Теперь же многие неполитические беды попросту свалены на КПСС, а лица вроде Лихачева, зажимавшие развитие научных взглядов, объявлены чуть ли героями политической борьбы с КПСС… Парадокс. А ведь крупные неприятности у того же Зимина начались только после того, как взгляды его стали известны господствовавшей в советской филологии группе:

Результатом творческого экстаза было письмо А.А. Зимина от 15 февраля 1963 г. к Д.С. Лихачеву, с которым его связывали профессиональные интересы уже более десятка лет, с просьбой заслушать в руководимом им секторе его доклад на тему «К изучению "Слова о полку Игореве"». Заседание с почти трехчасовым докладом Зимина состоялось 27 февраля, но, к сожалению, в отсутствие самого Д.С. Лихачева, который в это время оказался в больнице. […]

По возвращении в Москву А.А. Зимин был, во-первых, поставлен перед необходимостью объясняться с руководством Института истории АН СССР и в секторе, где он работал, по поводу сделанного им по собственной инициативе доклада. Во-вторых, ему было предложено представить тезисы своего выступления для публикации в журнале «Вопросы истории», где предполагалось напечатать их в сопровождении статьи М.Н. Тихомирова. От такого предложения Зимин решительно отказался, так как издание тезисов закрывало дорогу для написания основательного исследования и последующей его публикации.


А.А. Зимин. Слово о полку Игореве. СПб.: Дмитрий Буланин, 2006, стр. 3 — 4. 

Да, бить нужно на взлете, это верно. И заметьте, никакой политики, хотя далее в борьбу против научных взглядов Зимина были включены высшие идеологические силы.

Безусловно, работа Зимина оказала бы влияние на развитие научных взглядов, вызвала бы появление профессиональной критики, как это случается в наши дни, см., например, критику данных взглядов — А.А. Зализняк. «Слово о полку Игореве»: взгляд лингвиста. М.: Языки славянской культуры, 2004.— Здесь рассмотрена фактическая сторона дела без домыслов и допусков на полкилометра, очень интересно. В отличие от сочинения того же Зимина, это научная работа, т.е. основанная строго на установленных фактах, а не на особенном их толковании, уникальном.

Зимин исходил, конечно, из невозможности науки шестидесятых годов датировать Слово о полку Игореве, что вызвано было, впрочем, лишь слабой подготовкой господствовавших в филологии лиц, прежде всего Лихачева. Переводы последнего с древнерусского языка, в частности — Слова о полку Игореве, содержат грубейшие ошибки, которые сумеет обнаружить даже студент, т.е. переводы эти не соответствовали уровню развития науки, автор не знаком был не то что с отдельными сочинениями по грамматике — вообще с какими бы то ни было, даже современную грамматику русского языка знал нетвердо. Переводы эти выполнялись путем буквальной переписки, смены орфографии на современную; непонятные же синтаксически места толковались, т.е. «переводились» путем гадания, а не вывода. При этом любая критика считалась «непрофессиональной», что отчасти соответствует действительности: профессиональной критики просто не было, нет ни единого критического сочинения, хотя лица, знакомые с грамматикой, были.

Истоки критики
Слова о полку Игореве

Уже в самом начале чтения работы Зимина возникает полное недоумение: что именно подвигло автора на столь объемный труд? Где тот факт или вывод, руководствуясь которым Зимин пришел к идее об искусственности памятника древнерусской литературы? Где начало пути?

В начале сочинения Зимин, кажется, должен бы был сообщить о веских основаниях, которые привели его к странному отрицанию памятника древнерусской литературы, но в качестве обоснования находим лишь какие-то маловразумительные намеки, искажающие действительность:

«Слово о полку Игореве» было издано в 1800 г. известным собирателем древних рукописей графом А.И. Мусиным-Пушкиным совместно с видными архивистами Н.Н. Бантышем-Каменским и А.Ф. Малиновским. Единственная известная науке рукопись, содержавшая Слово, исчезла после Отечественной войны 1812 года. Поговаривали, что она погибла в Московском пожаре вместе с другими книгами и рукописными сокровищами ее владельца А.И. Мусина-Пушкина. В настоящее время исследователи располагают только изданием 1800 г., копией и переводом рукописного текста, сделанным для Екатерины II (около 1795—1796 гг.), а также тремя переводами конца XVIII века.

Еще до издания Слова о полку Игореве (первые сведения о нем проникли в печать еще в 1792 г.) целый ряд знатоков русской истории и литературы высказывал в той или иной форме свои сомнения в древности Слова о полку Игореве, относя его создание к XV—XVI вв. или даже считая его более поздней подделкой. После загадочного исчезновения рукописи голоса так называемых «скептиков» (Евгений Болховитинов, О.М. Бодянский, М.Т. Каченовский, С.П. Румянцев, К.С. Аксаков, О.И. Сенковский и другие) усилились. Странным казался и язык древней поэмы, в котором находили слова и выражения из современных украинского и польского языков. Непонятно было вообще, о каких еще «старых словесах» мог написать автор Песни XII века.

А.И. Мусин-Пушкин уклонялся от освещения истории приобретения рукописи, и только молодому и энергичному исследователю…


А.А. Зимин. Указ. соч., стр. 8 — 9.

Диковато звучит слово «загадочное» по отношению к исчезновению рукописи после двадцати лет ее нахождения в доме Мусина-Пушкина. В чем же загадка гибели дома Мусина-Пушкина с его библиотекой в московском пожаре 1812 года? Здесь нет никакой загадки, разве уж сам пожар, но не Мусин же Пушкин зажег Москву. Да и ладно бы через год рукопись «загадочно» пропала, но через двадцать лет после обретения и через двенадцать после публикации… И что значит «поговаривали»? Есть ли основания сомневаться в пожаре и гибели дома Мусина-Пушкина со всеми государственными рукописями, хранимыми им дома на неизвестных основаниях? Там ведь не одна древняя рукопись сгорела, а целый воз их, причем это известно было всем.

Не менее дико умолчание Зимина о мнении главного в то время знатока истории и древних рукописей — Н.М. Карамзина. Разумно ли ученому-историку опираться на смутные сомнения лиц, все или почти все из которых ныне не известны широкому кругу общественности, но ни словом не упомянуть о мнении крупного ученого того времени, к тому же известного по сей день? Ну, кто не знает Карамзина? Карамзин не сомневался в подлинности Слова о полку Игореве, что Зимин утаил, не сославшись на его известную работу «История государства Российского», где дана оценка Слову о полку Игореве.

Сообщение Зимина о том, что в Слове о полку Игореве находили слова из современных украинского и польского языков, говорит о том, что искавшие обладали крайне низкой квалификацией, на уровне полного невежества. Да, в современных украинском, польском и русском языках много общих слов, но на каких же научных основаниях Зимин и прочие устанавливали принадлежность слов тому или иному языку? Да не устанавливали вовсе, а просто объявляли без доказательства, причем эти объявления касаются большей частью истолкованных русских слов — невежественно истолкованных. Вот перечень якобы научных фактов:

В языковом фонде Слова о полку Игореве встречаем значительный пласт слов, эпитетов и устойчивых сочетаний, близких к украинскому и белорусскому, а также польскому языкам. На последнее обстоятельство уже обращали внимание первые исследователи Слова Я. Пожарский, М. Максимович, О. Сенковский, а также Л.А. Булаховский и В. Мочульский. См., например, выражения «свычая и обычая» (в устойчивом сочетании только в украинском фольклоре) [ссылка], «прапорзи» [ссылка], «спивая» (конъектура Г.А. Ильинского), «на ниче ся годины обратиша», «чи», «чему», «чили», «абых», «жалощи», «пороси» [ссылка] (ед. число «порох»), «потручяти» (укр. «потручати», потолкать), «бiсовi дiти», «смага», «у (в) Римъ», «въсрожать» (от srogi — суровый, укр. «срожатся», только в памятнике XVII в. [ссылка]), сморци, «росушясь» (rozsuc się), «претръгоста» (przetargac), «поскепаны» (укр. «скепать», щепать), «с трудомъ» (trut — яд, укр. «отрута»), и др. [ссылка]. Некоторые из этих слов встречаются и в древнерусских текстах («чи», «чили», «скепание», «претръгоста», «жалощи», «чему» (в Задонщине) и др.). Поэтому они вполне могут уложиться в систему языка как XII в., так и значительно более позднего периода. Выражение «молодая месяца Олегъ и Святославъ» можно понять, только зная игру слов «княжич» и «месяц» (księżyć). Здесь особенно важно совмещение двух понятий в одном слове. В русском фольклоре такого совмещения при употреблении слова «месяц» нет.


Указ. соч., стр. 266 — 267.

Все приведенные примеры абсурдны, т.е. не имеют никакого отношения к фактам и даже противоречат им.

К первому приведенному в пример выражению, «свычая и обычая», якобы принадлежащему исключительно украинскому языку, дана сноска:

Ф. Филин ссылается на то, что слова «съвычай» и «обычай» по отдельности встречаются в памятниках XI — XII вв. (Рыбаков, Кузьмина, Филин. Старые мысли. С. 174). Но дело не в отдельных словах, а в определенной формуле или устойчивом сочетании (именно подобные сочетания, как установил В.В. Виноградов, характерны для определенного автора и времени). Однако формула «свычая и обычая» встречается не только в украинской поэзии XVII в. Ср.: «Каков свычай, таков и обычай» во Владимирской губернии (Словарь-справочник. Вып. 5. С. 106).

Абсурдным является заявление, что «дело не в отдельных словах, а в определенной формуле», так как «формулой» Зимин называет значение формулы, но не формулу (он даже приблизительно не понимал, что такое формула). С точки же зрения теории указанная формула, т.е. соединение союзом И двух близких по смыслу существительных, распространена была у нас даже в двадцатом веке, очень много подобного «фольклора» у большевиков: «волюнтаризм и субъективизм» (пришили в ЦК Хрущеву), «семейственность и кумовщина» (ужасное преступление, «нарушение ленинского принципа подбора кадров»), «групповщина и фракционность», «ленинские нормы и принципы», «ошибки и перегибы», «упущения и недочеты» и т.п. вплоть до прекрасного выражения «начетчики и талмудисты» (принадлежит Сталину, с евреями не связано, например «Ответ товарищу Хлопову», Правда, 2 августа 1950 года). Есть также замечательное выражение тов. Жданова, близкое к указанной формуле, но слитное,— «безродный космополит». Во множестве имеются также тавтологические сочетания вроде «криком кричать», «бегом бежать» и т.п. Уместно вспомнить также выражение «совет да любовь». Стоит также отметить встречающиеся в Новгородской Первой летописи выражения, произведенные по схожей формуле, например «владыка и Новгород», «князь и полк», т.е. владыка Новгород и князь-полк. Все приведенные примеры построены по единой в истоке тавтологической формуле языка, а значит, утверждать, что соединение «свычая и обычая» не характерно для русского языка, может только крайне невежественный человек — или ослепленный своей теорией.

Стало быть, мы воочию видим, что в русском языке встречаются не только слова «свычай» и «обычай», но и сама формула, по которой построено выражение «свычай и обычай». Более того, эта формула имеет в языке свои варианты, тоже подчеркнуто тавтологические формулы. По такому раскладу разве же можно считать указанное выражение «украинизмом», т.е. свойственным исключительно украинскому языку? Это абсурд.

Далее опять абсурд — вымышленное нерусское слово «прапорзи». Прапор значит флаг, в т.ч. по-украински; есть и по-польски слово пропоржец с равным или близким значением, причем услышать его через А невозможно просто в принципе (у поляков нет глухих гласных, О произносится четко всегда). Да и ученая «конъектура» Зимина даст слово «прапорж», а не пропоржец. Слово прапор, разумеется, есть у Даля, причем не указано, что оно южное или западное,— написано «стар». Попытка произвольно придать русскому слову искаженную польскую форму смысла не имеет, да и прапор здесь совершенно ни при чем.

Стало быть, очень хорошо видим метод Зимина: выбирается слово — хорошо, если с ошибкой переписчика,— потом искажается на польский лад и объявляется польским, а то обстоятельство, что польское слово приводит к абсурду в тексте, автор объясняет особым значением польского слова, никому кроме него не известным. Логика воистину безумна, но автор этого не видит:

Железныи прапорзи — в издании «папорзи» (пропущена выносная буква «р»). «Proporzec» (польск.) — копье со значком полка, в переносном смысле «стяг», «полк». В белорусском языке «препорец», в украинском «прапорец». Существуют еще три попытки объяснить «папорзи» Слова. В.Н. Перетц сопоставил его с термином «паперсьци» (панцирь), встречающимся в источниках. А.С. Орлов читает — «паропци» (паробцы, молодцы), Ю.М. Лотман — «паворзы» (привязки к шлему). Текст Слова «железныи папорзи подъ шеломы латинскими» понятен только при сопоставлении с выражениями «отъ железныхъ великихъ плъковъ», «своими железными плъки». Следовательно, «папорзи» равнозначно «полкам».


Указ. соч., стр. 296.

Не содержит основания вывод, что текст «железныи папорзи подъ шеломы латинскими» понятен только при сопоставлении с выражениями «отъ железныхъ великихъ плъковъ» и «своими железными плъки». Это абсурд, бессмысленное утверждение. Ошибка, как ни странно, исправляется формально: если слово «папорзи» древнее, а считать его современным нет оснований, то следует просто устранить закрытый слог: либо па-п?-ро-га, либо па-про-га, откуда уже несложно догадаться о смысле слова (напруга, но с приставкой па-, как, например, в слове паводок). В итоге получается разумное значение без всякого «сопоставления»: железные напруги под шлемами латинскими (в голове).

Чтобы уяснить себе логику Зимина и отдельных ему подобных лиц, пойдем по его пути. Представим себе вслед за ним, что писал Слово о полку Игореве несчастный, который вставлял в текст польские слова за временным забвением известных ему русских (русское слово полк автору было известно). Но даже в этом случае не ясно, почему несчастный вставил в свое сочинение лишь неясного истока искажение польского слова, прапорж вместо указанного Зиминым пропоржец,— вероятно, только потому, что он был несчастен. Не ясно также, откуда несчастный получил новое значение слова пропоржец,— разве что выдумал. Мог ли человек в своем уме вставить в текст слово, приблизительно похожее на польское, придав ему также приблизительное значение? Ведь это абсурд.

Вообще, желание Зимина найти в Слове о полку Игореве что-нибудь украинское или польское далеко превзошло здравый смысл. Что, например, имел он в виду под «конъектурой» спивая, представляющей собой современное украинское слово? Вот контекст:

О Бояне, соловию стараго времени! абы ты сиа плъкы ущекоталъ, скача славию по мыслену древу, летая умомъ подъ облакы, свивая славы оба полы сего времени, рища въ тропу Трояню чресъ поля на горы.

Свивать вокруг можно, это понятно, а вот как «петь вокруг»? В своем ли уме люди, которые считали, что петь можно вокруг? Или, может быть, определение «оба полы» тоже польское с неизвестным значением? Нет, у Даля находим его как исключительно русское (он обычно отмечал украинские и польские слова указанием на их южный или западный характер):

ОБАПОЛЪ, обапола, обаполы прд. и нар. ряз. кал. тмб. влд. около, подле, возле, близко, вплоть, у, при, близ, рядом; кругом, вокруг…

Далее Зимин увидел нечто нерусское в выражении «на ниче ся годины обратиша». Это настолько абсурдно, что даже мысль не ясна: в русском языке есть схожая с древним «на ниче» форма — навзничь, которая даст именно древнее выражение, если убрать приставку, сокращенное воз-; соответствие же глухого Ь и полного Е тоже правильно. И слово, и выражение просто идеально укладывается в русский язык. Самое же слово ника, разумеется, есть у Даля. Что тут не понятно? Времена вспять обратились — наизнанку, в обратную сторону, на испод. Если же Зимин вслед за своими авторитетами вроде Каченовского думал, что русское ниче есть на самом деле польское ниц (ничто), то это абсурд: «ни во что времена обратились»,— смысла в данном выражении нет.

Далее идет заявление, что слова «чи», «чему», «чили», «абых» не принадлежат древнерусскому языку. Поразительно, Зимин даже слов не понимал… Например, «абых» есть не одно слово, а сочетание союза с глаголом бых, равное современному дабы, имеющему тот же самый исток: «Възлелей господине мою ладу къ мне, а быхъ не слала къ нему слезъ на море рано». Бых — это первое лицо прошедшего времени глагола, аориста. Здесь, вероятно, ошибка, нужен имперфект бях, но и такое употребление глагола в связке с причастием на –лъ буквально соответствует тому, что можно встретить в записках и письмах Мономаха, весьма образованного человека, отец которого знал пять языков, «дома сидя»:

Оли то буду грех створилъ, оже на тя шедъ к Чернигову поганых деля, а того ся каю.— Если тем было грех сотворил (буду грешен), что


Повесть временных лет. Издание второе, исправленное и дополненное. СПб: Наука, 1999, стр. 106. // Подготовка текста, перевод, статьи и комментарии Д.С. Лихачева.

Эти конструкции не вполне соответствуют современным, хотя нынешний перевод будущим временем и причастием, буду грешен, наиболее верен (частица же то является вторым именительным против опущенного первого, устанавливаемого из формы сказуемого, почему и переведена творительным). Речь идет лишь о предполагаемом действии, т.е. в данном случае сотворение греха не действительно, а лишь предполагаемо. Немного же выше Мономах употребляет имперфектные формы в значении современной частицы бы: «А к Богу бяше покаятися, а ко мне бяше грамоту утешеную…»

На приведенном примере очень хорошо видно, что Зимин опирался на мысли людей, которые совершенно ничего в языке не понимали: только безумец способен был утверждать, что в древнерусском языке не было слова «абых», которое просто в принципе существовать не могло (из данного сочетания образовалось слово абы, дабы). Равно и «чили» связывать с украинским языком мог только полный безумец: чи по-украински и значит ли, т.е. «чили» звучит столь же разумно, как, например, «як же ж». Подобные выражения можно услышать на базаре, в просторечии, но это жаргон, не литературный язык, т.е. в книгах ничего подобного нет и быть не может.

Не ясны также претензии к слову чему, «чему господине насильно вееши». Ну, как возникло современное слово почему? Из дательного с предлогом, по чему, но почему же дательный невозможен без предлога, если это было всего лишь сочетание? Откуда в украинском языке может существовать слово чому, как не от русского? И откуда в украинском языке может существовать обычай употреблять частицы чи и бо в качестве не клитик, а самостоятельных слов? Подобные вещи встречаем в древнейших источниках лишь факультативно: Ли с морем кто советен? Что же касается происхождения чи, то слово это образовано от что (чьто) единым образом с древнерусскими сокращениями ти (тебе) и ми (мне). Стало быть, чили равно сочетанию что ли. Употребление же этого сочетания в начале предложения равно, пожалуй, употреблению ли в начале, т.е. это и есть заявленный автором Слова о полку Игореве древнейший русский язык, «старые словеса», причем даже в том случае, если клитику ли добавил в сочетание переписчик.

Далее по разбираемому утверждению Зимина неясно, что именно нерусское увидел он в словах «жалощи» и «пороси». Сочетание СТ регулярно и нормально переходит в Щ, например гость — гощение, погощу, а не «погостю», т.е. ничего невозможного в форме жалощи нет. Не ясно также, почему от «пороси» единственное число будет порох (прах, пыль), а не роса, «порось». Если уж «реки мутно текут», как сказано в Слове о полку Игореве, то это после сильного дождя явно, а значит, поля прикрывает влага, а не пыль.

Далее абсурдом является попытка придать украинский смысл слову «тручяти», связав его со словом «потручати» в странном смысле потолкать. Я не знаю такого украинского слова (толкать будет штовхати), но и без того вывод абсурден: «ту ся саблямъ потручяти о шеломы Половецкыя», т.е. саблям о шлемы потолкаться, по мнению Зимина.

Далее опять абсурд такой, что мысль не ясна: каким образом слова «бiсовi дiти», «смага», «у (в) Римъ», даже если намеренно записать на украинский лад «бiсовi дiти» (И в украинском языке читается как Ы), говорят о том, что они не русские? Слово смага есть у Даля, причем отдельно в статье указаны его частные значения, южное и западное. Предположение же, что под словом «уримъ» имеется в виду город Рим или иной — абсурд. В подлиннике стоит сочетание, неверно разбитое издателями: «уримъ кричатъ», т.е. тюркское ур им кричат, ура. Возможно, получается не вполне современно — кричат ура временам, но древний дательный частью использовался как творительный, использовавшийся мало, скажем «Имемся своимъ толстинамъ», Займемся своими холстинами. Смысл же слова, ими в значении в них, тоже дивом считаться не может, скажем вечерами значит то же самое. Кстати, и дательный вечерам по сей день понятен в просторечии: вечерам занимаюсь, что с предлогом звучит уже правильно — по вечерам. Это к вопросу об общности слов чему и по чему. Встречается ныне и нормальное употребление дательного «вместо» творительного, например статья подверглась исправлениям, как «имемся своимъ толстинамъ».

Абсурдно и следующее утверждение: «въсрожать» от srogi — суровый, укр. «срожатся». Латиницей записано польское слово, морфологически оно соответствует русскому строгий. В контексте получаем абсурд: «влъци грозу въсрожатъ», т.е., оказывается, волки грозу «суровят», а не ворожат. Или, может быть, Зимин думал, что Слово о полку Игореве написано на польском языке? Нет, это ошибка.

Далее слово «сморци» объявлено нерусским. Встречается оно в следующем контексте: «Прысну море полунощи; идутъ сморци мьглами; Игореви Князю Богъ путь кажетъ изъ земли Половецкой на землю Рускую, къ отню злату столу».— Это не смерчи, а сильно искаженное слово сумерки от слова мерцать, т.е. в виду имеется очень распространенное у поляков и украинцев северное сияние. Ну, понятно, что огнями на небе, мерцаниями, Бог и должен указывать путь… Речь идет, конечно, не о звездах, так как слово странное и редкое.

Далее заявлено, что слово «росушясь» равно польскому rozsuc się, смысл которого мне не известен (частица соответствует русской ся). Не ясно, чем Зимину слово рассучиться не угодило. Это же не в смысле слова сука: рукава, например, можно засучить, а можно и рассучить. Вообще, не ясно, что именно предполагал Зимин? Безграмотный перевод с польского? Да с какой же стати? В двадцатом веке, впрочем, был один такой несчастный, который написал т.н. «Велесову книгу» с использованием, в частности, псевдопольских выражений вроде пшелетела до нам (у помянутого выше А.А. Зализняка что-то, кажется, есть о Велесовой книге). Это уж окончательно свихнуться нужно на научной почве, чтобы русское сочинение таким языком писать.

Далее слово «претръгоста» объявлено польским przetargac, смысл которого мне тоже не известен. Вот Даль пишет: «ПРЕТОРГАТИ, преторгнути что, црк. пере(раз)рывать, расторгать, рвать || Стар. надорвать, надсадить. Претръгоста бо своя бръзая комони, Сл. о Пл. Иг.». Есть у Даля и слово «ТОРГАТЬ, торгнуть что, рвать, дергать, теребить, скубти; толкать, тормошить […] Торгать и трогать, дергать, терзать ипр. конечно общ. корня». Ну, если уж Зимин до приличной степени освоил польский язык, то уж в русский-то словарь можно было хотя бы заглянуть? Или, может быть, сам-то он польский язык и не освоил? Хорошо, но тогда разве можно было доверять лицам, которые ни русского языка не знают, ни даже, вероятно, польского? Разве можно полагаться на заявления первого встречного? Можно, конечно, если очень хочется, по общему правилу: нельзя, но если очень хочется, то можно.

Далее слово «поскепаны» объявлено украинским «скепать», щепать (правильно по-украински будет через И — скiпка, щепка). Слово скебка в значении щепка, ломоть есть и у Даля, причем в данной статье есть даже «Скепище ср. стар. оскепище, копеище, ратовище, древко. Князь тъче его скепищемъ, тупеем, пяткою копья». Опять невежественное отождествление.

Далее слово «с трудомъ» объявлено инородным trut — яд, укр. «отрута». В польском языке, я знаю, есть слово trucizna (яд), а указанное мне не известно. Встречается слово «труд» в следующем контексте: «Чръпахуть ми синее вино съ трудомь смешено».— Ход мысли ясен: если вино в буквальном смысле не может быть смешано «с трудом», то здесь стоит польское или украинское слово. Любопытно, почему не китайское? Поскольку отрывок, куда входят указанные слова, представляет собой развернутую метафору, см. грамм. ст. «Дебрь кисаня», то отнюдь не будет безумием предположить за словом труд тоже переносное значение — как и за словосочетанием синее вино (небо ночное). Ночное небо можно назвать тяжелым, тяжким, в смысле налитым тучами, а это одно из значений древнего слова трудный, отраженное, например, в Ипатьевской летописи под 1185 г.: язвен труден въехал в город свой (тяжело ранен). Отрава же в указанный отрывок совсем не годится — абсурд.

И хоть немного любопытным является последний вывод в приведенной выше цитате, напомню:

Выражение «молодая месяца Олегъ и Святославъ» можно понять, только зная игру слов «княжич» и «месяц» (księżyć). Здесь особенно важно совмещение двух понятий в одном слове. В русском фольклоре такого совмещения при употреблении слова «месяц» нет.

Действительно, князь по-польски звучит похоже на приведенное слово — książę (звучит приблизительно как ксянжен, а предыдущее — ксенжиц; хвостиками внизу обозначены на письме т.н. носовые звуки, сложные). Интересное наблюдение, но ни к русскому языку, ни к русской литературе оно отношения не имеет.

Вот приведенное словосочетание в контексте: «два солнца померкоста, оба багряная стлъпа погасоста, и съ нимъ молодая месяца, Олегъ и Святъславъ тъмою ся поволокоста».— Происхождение огненных столпов библейское, см. Исх. 13, 21, это поймет не всякий, так как современные ученые атеисты Библию не читают, но отчего же нельзя без знания польского языка понять противопоставление солнца и луны, месяца? Здесь есть что-нибудь, уму человеческому непостижимое? Солнце — это большое светило, светит ярче, а месяц — маленькое, поэтому князья сравнены с солнцами, а княжичи с месяцами. Что именно здесь нельзя понять без знания польского языка? И что именно следует из подмеченной польской игры слов? Неужели то, что Слово о полку Игореве было написано на польском языке и переведено на русский? Или, может быть, то, что писал Слово о полку Игореве поляк, который не осознавал, что он пишет по-русски? Но ведь все это абсурд.

На разобранных примерах очень хорошо виден метод, при помощи которого все без исключения люди невежественные обычно обосновывают свои вымыслы: из текста или из общей картины мыслей вырывается мелочь, слово или словосочетание, толкуется на свой лад, часто глупейшим образом, а потом толкование выдается за доказательство своих вымыслов. Таким образом создается как бы параллельная действительность, мир искажений.

Но вернемся к заданному выше вопросу: что же именно подвигло Зимина написать книгу? Приведенные примеры не могли стать основанием для сомнений, так как это очевидный подгон фактов под свой вымысел, уже «доказательство» вымысла, но не исток его. Слово о полку Игореве, действительно, не датировано на основании фактов, как было показано выше, но между попытками датировать древнее сочинение и доказать его неисторический исток, современный изданию, лежит бездна. Так каковы же основания для попытки доказать неисторический исток Слова о полку Игореве? Увы, ответа нет.

Надо заметить, что абсурден даже сам вопрос исторической подлинности рассказа о мелком князе двенадцатого века, созданного на основе в т.ч. Ипатьевской летописи, которая в древнейшей своей части была завершена на событиях 1200 года (далее идет летописание Галицкое, уже украинское в современном смысле). В качестве подделки Слово о полку Игореве бессмысленно, так как не утверждает, не опровергает и не расширяет ни единой из теорий «современной науки». Попытки же людей невежественных привязать Слово о полку Игореве к политике конца восемнадцатого века или начала девятнадцатого могут представлять интерес разве что для психопатологии: ей-богу, только окончательный безумец способен заключить, что для имперской политики требуются литературные обоснования. А похоже ли, что Слово о полку Игореве написал окончательный безумец?

Сравнение «Задонщины»
и Слова о полку Игореве

Редкие невежественные попытки исключить Слово о полку Игореве из древнерусской культуры всегда опираются на «анализ» «Задонщины» с «доказательством» ее первичности по отношению к Слову о полку Игореве (эти произведения имеют некоторое стилистическое сходство, «Задонщина» является откровенным подражанием Слову о полку Игореве). И Зимин, разумеется, не стал исключением.

Люди, которые пытаются доказать первичность «Задонщины» в любых ее списках по отношению к Слову о полку Игореве, попросту не знают, что такое язык, в частности синтаксис: для них язык есть лишь набор слов. Следует заметить очевидную вещь: Слово о полку Игореве и «Задонщина» написаны, в сущности, на разных языках. Язык Слова о полку Игореве является наиболее древним из всех наших текстов, ничего древнее нет, как там и сказано — «старые словеса», а «Задонщина» написана почти современным языком. Кроме того, стиль и, следовательно, синтаксис Слова о полку Игореве неизмеримо сложнее, чем оные «Задонщины». «Задонщина» не могла быть протографом Слова о полку Игореве, в частности, по той причине, что на ее основе совершенно невозможно создать столь сложный грамматически текст, как Слово о полку Игореве. Повторю, грамматических источников Слова о полку Игореве просто не существует: мы не знаем и никогда уже не узнаем, откуда автор Слова о полку Игореве почерпнул свои сведения о языке глубокой древности, «старых словесах». Например, в трех больших древнейших летописях, Ипатьевской, Лаврентьевской и Новгородской Первой, не наберется столько действительных грамматических сложностей, «темных мест», сколько на нескольких страницах Слова о полку Игореве. Написано Слово о полку Игореве весьма грамотным и образованным человеком — в отличие от «Задонщины» в любых ее списках, которая ничего особенного ни стилистически, ни грамматически не содержит. Речь, поясню, не о смысле, а лишь о формальных показателях, т.е. отсутствие в «Задонщине» тягчайших грамматических сложностей не может умалять ее самостоятельных литературных достоинств, которые, впрочем, весьма низки по сравнению со Словом о полку Игореве.

«Задонщина» подписана в начале двух списков: «ПИСАНИЕ СОФОНИЯ СТАРЦА РЯЗАНЦА БЛАГОСЛОВИ ОТЧЕ». Читается произведение в подлиннике предельно легко и столь же легко переводится на современную орфографию:

Задонщина великого князя Дмитрия Ивановича и брата его, князя Владимира Андреевича.

Пойдем, брат, в полуночную страну, жребий Афетов, сына Ноева, от которого родилась Русь православная. Там взойдем на горы Киевские, а взойдя вперед всех, похвалим вещего Бояна в городе в Киеве, гораздого гусляра…

Ужас, можно подумать, Москва или Рязань находилась вне «жребия Афетова, сына Ноева». Жребий Афетов — это к северу от горы Арарат, где, как известно, причалил Ной, переживший Потоп. Теория о жребиях земных изложена в нашей древнейшей летописи. В «науке» сия теория используется по сей день, например в ходу слово семиты, образованное от имени иного сына Ноя — Сима. Жребий же Симов лежал к югу от горы Арарат…

Приведенное начало «Задонщины» почти соответствует действительности, летописным рассказам: Дмитрий Иванович вышел из Коломны со множеством воинов на юг, «в страну полуночную», благословившись в Коломне у владыки Герасима — вероятно, митрополита Крутицкого и Коломенского по-нынешнему, т.е. Московского (благословение же Сергия Радонежского является вымыслом). Летописных сообщений о заходе Дмитрия Ивановича в Киев нет, делать ему там было совершенно нечего, но на то и литература… Приписать Дмитрию Ивановичу, князю Московскому, или его брату желание зайти в Киев Софоний мог только с той очевидной целью, чтобы помянуть киевского Бояна (речь в Слове о полку Игореве шла об Ольговичах, Киевских князьях). Ну, совершенно очевидное заимствование. Ей-богу, только слепой не заметит.

Далее следует заметить, что старец — это монах. Я не знаю, были ли старцы ранее т.н. заволжских старцев (конец XV в. и далее), не назвали ли Софония старцем произвольно, но рязанца отнести к северным монастырям за Волгой все равно нельзя. А впрочем, если Софоний был современником Куликовской битвы, то вполне мог бежать из-под власти «новаго Июды прелстителя» в Рязани. Во всяком случае, приблизительно через сто лет после похода Дмитрия Ивановича старцами стойко называли монахов. Что ж, в устах монаха похвала «вещему» Бояну вызывает, мягко говоря, удивление: даже заволжские старцы, при всей их либеральности, едва ли согласились бы с тем, что следует хвалить явного язычника и блудодея, а не духовного подвижника. Ну, куда это годится? Это ведь очевидное заимствование из Слова о полку Игореве, причем не особенно даже разумное: автор-то Слова о полку Игореве выписал языческого Бояна с ироническим презрением… Софоний же коварной еллинской иронии попросту не разобрал — как, впрочем, и многие современные исследователи.

Презрение к Бояну автора Слова о полку Игореве совершенно очевидно. В первых же строках сочинения сказано, что Боян пел песнь Ярославу и брату его Мстиславу, которые на деле-то были злейшими врагами и воевали между собой. Ну, какой же человек в своем уме станет прославлять в одной песне двух злейших врагов? Возможно ли это искренне, а не за мзду? Это явное издевательство над Бояном, но еллинское — утонченное (слово ирония и, вероятно, сама она имеет греческий исток). Подтверждение находим далее, в ином издевательстве над Бояном: «О Боян, соловей ты старого времени! Кабы ты эти полки ущебетал…»— Ну, разве так говорят о великом человеке, ущебетал? Ведь это насмешка. В «переводах», разумеется, ставят воспел, но тексту это не соответствует — «ущекоталъ», причем далее встречается словосочетание «щекотъ славий», соловьев, да и у Даля есть это слово, под которым, в частности, написано: «О сороке: стрекотать, сокотать, трещать; также о болтливой, неугомонной женщине; о хорьке: хорек щекочет или чиркает; о соловье: соловей щекочет в дубраве, кур. поет, свищет, трелит». Не является хвалебным по отношению к Бояну и эпитет «Велесов внук». Кто же такой внук «скотьего бога»? Не продажная ли шкура? Но уж во всяком случае это язычник, не так ли? Чего ж хорошего по тем временам?

Отношение автора к Бояну определено в Слове о полку Игореве и явно: в первом же предложении автор заявляет, что изложение пойдет по правде того времени, а не по вымыслам Бояна, т.е. почти без иносказания называет Бояна лжецом. Далее же он сделанное утверждение развивает в еллинском духе, высокопарно описывая историческую хвалебную песнь Бояна о двух злейших врагах. Это очень органичный и осмысленный образ Слова о полку Игореве — сатирический, а в «Задонщину» Боян притянут за уши из Слова о полку Игореве как буквальный пример для подражания, но, увы, бессмысленный. Вообще, диву даешься, как монах Софоний мог прославлять язычника, «вещего» внука языческого бога… Строго говоря, «Задонщина» является подражанием не Слову о полку Игореве, а язычнику Бояну, и это кошмар какой-то, тихий ужас истории. Объяснение этому чудовищному выверту, на мой взгляд, может быть только одно: Софоний имел подписанный список Слова о полку Игореве и полагал, что написал это человек, духовно крепкий, которому и доверился слепо, находясь к тому же под впечатлением его произведения. Вероятно, подписано Слово о полку Игореве было указанным выше образом: «ПИСАНИЕ ДАЛМАТА ВЛАДЫКИ НОВГОРОДСКОГО БЛАГОСЛОВИ ОТЧЕ», см. ст. «Автор Слова о полку Игореве».

Мне кажется, буквально по первым же строкам «Задонщины» совершенно очевидно, в каком она находится отношении к Слову о полку Игореве. И по смыслу, и тем более формально, синтаксически, «Задонщина» не может рассматриваться как протограф Слова о полку Игореве. Это очень слабое с литературной точки зрения подражание Слову о полку Игореве. И не увидеть этого могли только очень ограниченные в культурном развитии люди, для которых литературное произведение есть всего лишь набор слов, текст.

В первой главе своего сочинения Зимин сравнивает разные редакции «Задонщины», пытаясь отыскать первичную, что для критики его взглядов значения не имеет: все редакции вторичны по отношению к Слову о полку Игореве, безразлично, какую он выберет для сравнения. Далее же, во второй главе, он сравнивает Слово полку Игореве с «Задонщиной», «доказывая» вторичный характер Слова о полку Игореве. «Доказательство», между тем, произошло только из невежества Зимина: не понимая сложных синтаксических конструкций Слова о полку Игореве, сложных образов, сложного для нынешнего восприятия словоупотребления и сложного замысла произведения, он естественным образом нашел «Задонщину» более понятной и ясной ему, что и создало в его воображении «доказательство» первичности «Задонщины» — тем более что он ни малейшего представления не имел даже о грамматике современного русского языка, теории, не говоря уж о грамматике древнего. Ну, понятно, что фальсификатор древности всегда создает нечто низшее, чем действительная древность. Это Зимин знал хорошо, но не учел, разумеется, того простейшего обстоятельства, что оценить низость или высоту разбираемых им текстов он был просто не в состоянии в силу малых своих знаний в области языка, литературы и даже истории. В сущности, заблуждение Зимина есть заблуждение всей «современной науки», а некоторые иные историки, которые могли бы высказаться подобным образом, молчали из идеологических или нравственных соображений. Третьи просто верили в величие древней культуры, и это очень хорошо: если не знаешь и не можешь доказать, нужно верить, как в Бога, потому как отрицание действительности до добра не доведет, разве до душевной болезни. Четвертые же, может быть, просто разбирались в литературе…

Для иллюстрации сказанного рассмотрим характерные примеры заключений Зимина.

Фрагмент № 3. Формула героизма

Слово

Почнемъ же, братие, повѣсть сию отъ стараго Владимера до нынѣшняго Игоря; иже истягну умь крѣпостию своею, и поостри сердца своего мужествомъ, наплънився ратнаго духа, наведе своя храбрыя плъкы на землю Половѣцькую за землю Руськую.

Задонщина

Истезавше (Так У. И стяжав их и) ум свой крепостию и поостриша (С поостри) сердца своя мужеством, и наполнися (Так У. С. И1 наполнишася) ратнаго духа и уставиша себе храбрыа (Так У И1 храмныа) полъкы в Руськой земли.

Если Задонщина начинается ссылкой на Бояна, певшего согласно летописям «от Рюрика», то в Слове Боян поет про Ярослава, Мстислава и Романа Святославича, а сам автор Слова собирается начать свою песнь «отъ стараго Владимера до нынѣшняго Игоря». Правда, свое обещание он не выполнил. […]

[…]

Итак, начиная поход на половцев, Игорь «истягну умь крѣпостию своею». Слово «истягну» давно уже ставило исследователей в затруднительное положение. Большинство их переводило его как «препоясав» (в соответствии с церковными текстами и Ипатьевской летописью под 1289 г.: «крепостью препоясан»). Но это толкование делает непонятным весь контекст Слова: ведь в нем идет речь о том, что сердце закаляется мужеством, а ум испытывается крепостью, твердостью. Глагол «препоясывается» вместо «испытывается» был бы здесь неуместен. Поэтому «истягну» Слова является не чем иным, как переработкой «истезавше» Задонщины. […]

Далее, Игорь «поостри сердца своего мужеством». Если форма «поостриша (поостри С) сердца своя мужеством» (князья Дмитрий и Владимир) в Задонщине грамматически вполне оправдана, то этого нельзя сказать о соответствующем тексте Слова. Выражение «поостри сердца своего» по меньшей мере странно (нужно было «поостри сердце свое»). Эта неправильность произошла, очевидно, при перенесении формы «сердца» из Задонщины.


А.А. Зимин. Указ. соч., стр. 108 — 109.

Приведенный пример прекрасно показывает, где протограф, а где бездумное подражание — «поостриша сердца своя мужеством». Ну, что это за выражение, «острое сердце»? Это абсурд. Сердце не острят — ум острят, и в Слове о полку Игореве написано именно так: …который стяжал ум крепостью своею и поострил [его] сердца своего мужеством.— Безусловно, в русском языке может быть пропущен тот или иной член предложения, вплоть до подлежащего и сказуемого, даже обоих вместе, если он восстанавливается по смыслу синтаксических связей. Ошибки в подлиннике Слова о полку Игореве нет. И художественные образы, обратите внимание, сложные, не всякому понятные.

Абсурдны также рассуждения о смысле слова «истягну». Слово стягать, точнее и яснее стяжать, не может быть «переведено» иным на основании вымыслов своего воображения.

Абсурдно также замечание о том, что автор Слова собирался начать свою песнь «отъ стараго Владимера до нынѣшняго Игоря». Нет, не собирался, так как «начать от и до» невозможно, это полный абсурд, как «копать от забора и до обеда». В списке Слова о полку Игореве ошибка: верно будет не «повесть сию», а «повестию»: «Начнем же, братцы, Повестью от старого Владимира до помянутого Игоря, который стяжал разум твердостью своей и отточил его сердца своего мужеством: исполнившись ратного духа, привел он свои храбрые полки на землю Половецкую за землю Русскую».— Под «Повестью от Владимира до Игоря» имеется в виду некий исторический источник, вероятно летопись, известная теперь как Ипатьевская (в древнейшей своей части она заканчивается на Игоре). Это всего лишь ссылка на источник сведений, обычай ученых, в наше время принятый безусловно.

Абсурдна также ссылка на летописи, где якобы помянут Боян: в древнейших летописях упоминания о Бояне нет и быть не могло, это полная чушь (в Новгородской Первой летописи, впрочем, помянута в городе «Бояня улка», улица), а далее, после распространения Слова о полку Игореве, он мог появиться только из Слова о полку Игореве. Древнейшие летописи я перечислил выше — Ипатьевская, Лаврентьевская и Новгородская Первая. Ни в одной из них Боян, певший «от Рюрика», не помянут. Если же в позднейших летописях встречаются сведения о древности, не отраженные в древнейших источниках, то историк обязан относиться к такому упоминанию критично, а не ссылаться на него, как на Библию.

Что ж, посмотрим на дальнейшие заключения Зимина:

Фрагмент № 6. Выступление в поход.

Слово

Пѣти было пѣсь Игореви, того (Олга) внуку: «Не буря соколы занесе чрезъ поля широкая,— галици стады бѣжать къ Дону великому». Чили въспѣти было вѣщей Бояне, Велесовь внуче: «Комони ржуть за Сулою,— звенить слава въ Кыевѣ. Трубы трубять въ Новѣградѣ,— стоять стязи въ Путивлѣ». Игорь ждетъ мила брата Всеволода.

Задонщина

О, жаворонок, летьняа птица… воспой славу великому князю Дмитрию Ивановичю и брату его, князю Владимеру Ондреевичу: «Чи ли (Так С. И1 Цег. У Ци), буря соколи (Так У. И1 коли) зонесет (Так С. И1, У снесет) из земли Залеския в поле Половецкое». Кони ръжут на Москве (Испр. И1 на Москве кони ръжут. С. Кони ирзуть но Москве). […]

Певец размышляет, как бы ему воспеть поход князя Игоря, «того (Олга) внуку». Будем ли мы считать слово «Олга» пояснением, сделанным издателями Песни, или глоссой, имевшейся в тексте,— все равно выражение «того внуку» не прояснится.

Слово «того» будет неоправданно, ибо об Олеге Святославиче раньше не говорилось. Следовательно, слово «Олга» в протографе отсутствовало, а «того внуку» имело в виду самого автора Песни, который как бы считал себя «внуком» Бояна…


Указ. соч., стр. 112.

Нет, если бы человек в своем уме считал себя «внуком» Бояна в любом смысле, в том числе «как бы», то он бы именно так и написал. Странно, что никто понять не смог выражение «Петь бы песнь Игорю его внуку», т.е. внуку Игоря, а не «Олга» или Бояна. Может быть, это не совсем удачная грамматическая конструкция с двумя независимыми дательными, но формально она верна, никакой ошибки нет. Слово же в скобках вставлено, конечно, издателями: в древних списках скобки не использовались.

Что любопытно, историк Зимин не знаком был с русскими летописями, иначе бы он понял сочетание «того внуку»:

Князь же великый Дмитрей Ивановичь съ прочими князи Русскыми и воеводами ставъ на костехъ, и похвали Бога и Того всенепорочную Матерь, и възвратися въ свою отчину, победивъ своя врагы.


Суздальская летопись по академическому списку под 1380 г. // Лаврентьевская летопись. Рязань: Александрия, 2001, стр. 508.

Ну, и чью же непорочную мать восхвалил Дмитрий Иванович? Олега? Бояна? Чью-нибудь еще?

Да, конечно, всяких летописей у нас жуткое количество, наверняка больше, чем во всей Европе, но не следует ли историку их знать? Тем более что источников, повествующих о древности, относительно немного. На сегодняшний день опубликовано, кажется, более сорока томов летописей, но это еще отнюдь не всё… Так называемое Полное собрание русских летописей, ПСРЛ, еще не завершено. Как это ни поразительно, историческая культура у нас находится еще только в развитии.

Выше я уже сообщил, что Слово о полку Игореве и «Задонщина» написаны на разных языках, в связи с чем нет ничего удивительного в том, что автор «Задонщины» не понял выражение «не буря соколы занесе», попросту устранив при переписке не понятное ему отрицание. Использованное в данном выражении отрицание, согласное с древнейшим летописным рода никто же может рещи, теперь используется, например, в английском языке, а в русском смысла не имеет, см. грамм. ст. «Отрицание». Попытайтесь найти смысловую связь между предложениями «соколов занесла не буря» и «галки стаями бегут к Дону»: что имеется в виду в данном отрывке из двух предложений? Каков смысл сказанного? Связи между предложениями никакой нет, а смысл не ясен, не так ли? Да, и Зимин это отметил:

Текст в Слове внутренне противоречив. В самом деле, соколы — князь Игорь с воинами, галки — половцы. Но ведь к Дону шли не половцы, а князь Игорь.

В современном русском языке помянутое отрицание используется следующим образом (так оно переводится с английского): Буря соколов не заносила через поля широкие — галки стаями бегут к Дону великому, т.е. на самом деле субъект в отрывке один, а не два, как полагали Зимин и автор «Задонщины», связи между предложениями не увидев.

Приведенный Зиминым отрывок Слова о полку Игореве коварен тем, что слова в нем все знакомые, отрицание «не буря» формальной ошибки не образует, но понять отрывок без знания синтаксиса древнерусского языка невозможно. Если отрицание не отнести к сказуемому, как мы переводим подобные английские выражения, скажем не собака лаяла на улице, то действий в отрывке будет два, чего в подлиннике нет. И кстати, обратите внимание на приведенный Зиминым текст «Задонщины»: «Чи ли буря соколи зонесет из земли Залеския в поле Половецкое».— Здесь нет отрицания, но есть сомнение, занесет ли, не занесет ли…  И что, это не буквальная переписка, да?

Дополнительную сложность создает смысл сказанного, ускользающий даже при точном переводе:

О Боян, соловей ты старого времени! Кабы ты эти полки ущебетал, соловей, скача по вымышленной древности, летая умом под облаками, свивая славу вокруг того времени, рыща по тропе троянской через степи в горы. Петь бы песнь Игорю его внуку: «Буря соколов не заносила через поля широкие — галки стаями бегут к Дону Великому…» Или запеть бы, вещий Боян, Велесов внук: «Кони ржут за Сулою, звенит слава в Киеве, трубы трубят в Новгороде, стоят стяги в Путивле…»


Отсюда заключаем, из смысла сказанного, что начальная клитика вроде ли — чили — использовалась, возможно, в качестве союза или. Обратное возможно ныне, союз или в качестве начальной клитики: Или с морем кто советен? Определенно, однако, это утверждать невозможно, а примеров для устранения сомнений вроде бы нет. Впрочем, глобальная разница между клитикой и союзом только в расположении, порядке слов: клитика стоит на втором месте предложения или словосочетания, а союз — на первом, например як же ж. Синтаксические же роли клитики и союза одинаковы, клитика успешно заменяет союз: «Игорь плъкы заворочаетъ; жаль бо ему мила брата Всеволода».— Поскольку теперь нет клитики бо, в переводе следует поставить клитику же, но по смыслу сгодится и союз ибо. Вопрос же о разнице клитик весьма любопытен…

Боян, как видим, вовсе не принадлежал временам «от Рюрика». Автор Слова о полку Игореве совершенно очевидно отнес его к внукам Игоря, жившим уже в тринадцатом веке. Возможно, Бояну предложено запеть на выбор две исключающие друг друга песни, ругательную и хвалебную, так как и выше Боян, по словам автора, противоречиво прославлял в одной песне лютых врагов Ярослава и Мстислава.

Уже на двух приведенных примерах очень хорошо видно, что Зимин не владел грамматикой ни древнерусского языка, ни современного, а потому Слово о полку Игореве и «Задонщина» мнились ему написанными на одном языке и подлежащими сравнению. Абсурдность данного подхода очень хорошо видна при попытке вывести из «Задонщины» очень сложный грамматически текст Слова о полку Игореве:

Фрагмент № 1. Зачин.

Слово

Не лѣпо ли ны бяшетъ, братие, начяти старыми словесы трудныхъ повѣстий о пълку Игоревѣ, Игоря Святъславлича! Начати же ся тъй пѣсни по былинамь сего времени, а не по замышлению Бояню.

Задонщина

Лудчи бо нам (Так У. И1 Лутче бо) есть, братие, начати (Так У. И1 нача) поведати инеми словесы о похвальных сих (Так У. С. И1 нет) о нынешних повестех о (Испр. И1 от. С а) полку великого (Так У, С. И1 нет) князя Дмитрея… начати (Испр. И1 начаша) поведати по делом по былым (Испр. Вместо двух слов: И1 по гыбелью, С былым, У и по былинам).

[…]

Автор Игоревой песни начал с обращения к «братьям», говоря о своем желании им поведать о «трудных повестях» (т.е. повести о ратных трудах). «Лудчи бо нам есть» Задонщины заменено «не лепо ли ны», близким к былинному зачину, облеченному в текстовый материал Ипатьевской летописи. Но при этом текст недостаточно согласован со второй фразой Слова, и вместо ответа на риторический вопрос автор Игоревой песни в соответствии с Задонщиной поместил: «Начати же… по былинамь…».


А.А. Зимин. Указ. соч., стр. 105.

Кажется, слепой бы заметил вторичный характер приведенного текста «Задонщины»: «лудчи бо нам» — чего лучше-то? Вдумайтесь в предложение: «Лучше же нам, братья, начать поведать иными словесами о похвальных сих о нынешних повестях о полку великого князя Дмитрия».— Ужас, «начать рассказывать о повестях», да еще и некими загадочными «иными словами». Явная калька, неудачное подражание, причем неразумное за полным непониманием грамматических связей протографа.

Прекрасно, что Зимин все же заметил «несогласованность» приведенного отрывка Слова о полку Игореве, но плохо, что отнес «несогласованность» на невежество автора сочинения, а не на свое. Приведенный текст согласован совершенно, вплоть до мелочей, но построен с использованием сложных грамматических конструкций древнего языка, см. о переводе грамм. ст. «Имперфект», да и образность, как обычно, сложна:

Не лепо ли нам, братцы, старым слогом открывая начало известий тяжких о полку Игоревом, Игоря Святославича, начать же его песней по делам того времени, а не по вымыслу Бояна?


Как видим, этот язык считался «старыми словесами» даже в тринадцатом веке, когда было написано Слово о полку Игореве, и нет ничего удивительного в том, что автор «Задонщины» не смог его понять.

Рассмотрим еще один пример опущенных в заимствовании автором «Задонщины» сложных грамматических связей и оценку этого Зиминым:

Фрагмент № 7. Обращение Всеволода к Игорю.

Слово

И рече ему буй туръ Всеволодъ: «Одинъ братъ, одинъ свѣтъ свѣтлый — ты, Игорю, оба есвѣ Святъславличя! Сѣдлаи, брате, свои бръзыи комони, а мои ти готови, осѣдлани у Курьска напереди. А мои ти Куряни свѣдоми къмети, подъ трубами повити, подъ шеломы възлелѣяны, конець копия въскръмлени, пути имь вѣдоми, яругы имъ знаеми, луци у нихъ напряжени, тули отворени, сабли изъострени, сами скачють акы сѣрыи влъци въ полѣ, ищучи себе чти, а Князю слывы» (в изд.: славѣ).

Задонщина

И молвяше Ондрей Олгердович брату своему Дмитрию: «Сами есми себе два брата…». Седлай, брате Ондрей, свои борзыи комони, а мои готовы напереди твоих оседлани (Так К-Б. И1 трех слов нет. У оседлани. С подеманы).

Те бо суть сынове храбрыи (И1, У далее: кречати в ратнем времени ведоми полковидцы), родишася в ратное время (Так С. И1 четырех слов нет), под трубами повити (Испр. И1. У нет. С нечистых), под шеломы возлелияны конец копия вкормлены[…]

Широко написанная картина обращения Всеволода к князю Игорю синтезирует целый ряд фрагментов Задонщины, оставляя, впрочем, следы сшивок. Так, не вполне удачно сочетание «одинъ братъ… оба есвѣ». Двукратное употребление Словом местоимения «ти» грамматически не оправдано (О.О. Гонсиоровский считает это близким польскому «ci»).


А.А. Зимин. Указ. соч., стр. 114.

Объяснений нет, но логика ясна: подделка должна быть ниже оригинала. В связи с этим и вымысел, что не вполне удачно сочетание «одинъ братъ… оба есвѣ». Чем же оно не вполне удачно? Ничего в нем неудачного нет: «Один брат, один свет светлый — ты, Игорь. Оба мы Святославичи». Дальнейшее же заявление, «двукратное употребление Словом местоимения «ти» грамматически не оправдано», абсурдно с научной точки зрения: нигде в «литературе» этого найти нельзя, т.е. утверждение не имеет под собой научного основания. Это вымысел, основанный на предубеждении,— тем более что ти в данном случае не «местоимение», а союз, см. грамм. ст. «Союз ти».

Видим в приведенных отрывках, что в «Задонщине» непонятный союз ти просто опущен при переписке Слова о полку Игореве, как и следовало ожидать. Союз этот сильно на смысл в данном случае не влияет, но делает текст более сложным стилистически, более организованным:

— Седлай, брат, своих быстрых коней, а мои уж готовы, коли оседланы у Курска недалече. Мои же куряне уж знатные удальцы, коли под трубами повиты, под шлемами взлелеяны, с конца копья вскормлены: пути им ведомы, овраги им знакомы, луки у них натянуты, колчаны открыты, сабли наточены, а сами бегают, как серые волки в поле, ища себе чести да князю славы.


Мне кажется очевидным, что стилистически «Задонщина» выглядит беспомощно против Слова о полку Игореве, и это, конечно, противоречие в теории Зимина: если автор Слова о полку Игореве умел отлично писать и прекрасно знал древний язык, до мелочей, то почему же избрал он для себя образцом весьма слабое по сравнению с его возможностями сочинение на современном языке? Нуждался ли столь развитый человек в плагиате? Не наоборот ли бывает обычно?

Зимин шел по пути всех фальсификаторов, в т.ч. невольных, которые обычно доказывают свою правоту, надергав бессвязных цитат, а то и выдумав цитату от себя. «Доказательством» же у них считается просто приведенный факт или цитата с осмыслением на свой лад, обычно не логичным. Ну, разве можно провозглашать вторичность Слова о полку Игореве на основании лишь совпадения некоторых выражений в нем и «Задонщине»? Каким образом Зимин мог бы доказать, что разрозненные выражения, отмечаемые им в цитатах, действительно имеют исток в «Задонщине», а не наоборот? Что есть функция? Это отображение множества на множество по правилу. Каждый понять способен, что если мы имеем два в чем-то сходных текста, один из которых предельно ясен грамматически и прост стилистически, а второй имеет кучу «темных мест», как это называется в «литературе», то исходным, областью определения, является именно сложный — тем более если современный исток его сложностей просто немыслим. Это нормальное мнение, естественное, а противоположное — противоестественно. И чтобы отрицать естественное мнение, привычную всем людям картину мира, нужны очень веские основания, не так ли? Да, но у Зимина таких оснований не было.

Анализ темных мест
Слова о полку Игореве

У меня возник, конечно, вопрос, как оценивал Зимин т.н. темные места Слова о полку Игореве. В разбираемой книге глава пятая как раз и должна освещать заданный вопрос — «Особенности языка и "темные места" Слова о полку Игореве». Начинается это исследование, как и следовало ожидать, с выводов, основанных на недоказанных положениях, например:

Слово «харалуг» — чагатайского происхождения, т.е. относится к монгольскому времени [ссылка: К. Менгес показал, что суффикс «луг» не мог сочетаться с турецким «кара» (черное). См.: Menges. Р. 58]. Уже В.В. Арендт обратил внимание, что в Слове упоминаются харалужные мечи (в Задонщине — только харалужные копья). Но «единственный мусульманский меч, находящийся в нашем распоряжении (из раскопок), относится к XIV в» [ссылка].


А.А. Зимин. Указ. соч., стр. 258.

Боюсь, что Зимин писал о слишком сложных для себя вещах: чагатайский язык является по корню тюркским, и если там было возможно собственное слово харалуг, то оно имеет обычный тюркский строй — корень кара и суффикс -луг. Слово такое, впрочем, не зафиксировано ни в одном тюркском языке, т.е. и точного его значения нет. Что же касается некоего Менгеса, то утверждение его абсурдно: тюркский корень мог сочетаться с тюркским суффиксом в любом языке, построенном на основании тюркского, тем более что сочетание нормально и регулярно. Скажем, из слова баш и суффикса -лык мы получаем слово башлык. Трудно ли из значения слова башлык, наголовник, капюшон, установить смысл корня и суть суффикса? Нет, слово баш значит башка (гениальное слово, не меньше), а суффикс устанавливает существительное принадлежности корню. Иначе говоря, слово харалуг Слова о полку Игореве, если признать его тюркским, значит нечто, принадлежащее черному (кара) или обособленному, бессвязному (как Черное море или, точнее, черновик), что смысла в Слове о полку Игореве, конечно же, не имеет, т.е. слово показательно не тюркское.

Обратим внимание на логику: где в Слове о полку Игореве сказано, что словосочетанием мечи харалужные обозначены «мусульманские мечи»? Кроме того, отсутствие археологических находок определенных мечей не означает отсутствия этих мечей в том или ином историческом времени. Кроме того, слово от корня кара (черный) не годится к мечам: мечи не делали черными по цвету. Другое значение корня кара, выведенное на основании имени каракалпаки,— отдельный, обособленный, особый, см. грамм. ст. «Харалуг».

Вот доказательство Зимина: «мусульманских мечей» не было, а значит, «харалужные мечи» имеют современное происхождение и Слово о полку Игореве не подлинно. Слову харалужный приписано вымышленное значение, на основании которого значения и следует заключение. Но это абсурд.

Далее повествование идет в указанном духе, путем домыслов и невольного извращения фактов:

«Шеломы оварьские» в Слове более чем странны: авары задолго до XII в. исчезли из южнорусских степей. Появление же этих шеломов в Игоревой песни может быть объяснено только тем, что в Задонщине упоминаются «шеломы черкасские». Из исторической литературы XVIII в. отлично было известно, что потомки аваров жили на Северном Кавказе [ссылка на Татищева]. Поэтому, встретив в своем источнике «шеломы черкасские», автор Слова заменил их на «оварьские».


Указ. соч., стр. 261.

Впечатление эти рассуждения оставляют тяжелое. Ну, где же в Слове о полку Игореве сказано, что авары не исчезли? Каким образом наличие у половцев аварских шлемов указывает на присутствие в степи аваров? Разве в сочинении сказано, что аварские шлемы были получены половцами от аваров? Я уже поминал, что у Зимина плохо было с грамматикой: прилагательные обозначают не только принадлежность, но и класс, например «турецкий батон» не обязательно должен быть получен прямо из Турции или выпечен непременно турками, это просто класс, причем вполне возможно, что турки о «турецких батонах» даже не слышали. Так отчего же, например, произведенные половцами по аварской технологии шлемы не могли называться аварскими?

К абсурдным заключениям подобного рода подталкивает человека, безусловно, охваченность идеей: он везде находит подтверждения своей идее — даже там, где их нет.

Начав с тюркизмов в Слове о полку Игореве, пример чего дан выше, Зимин через приведенные выше «украинизмы» постепенно подходит к русскому языку, опять продавливая польские истоки Слова о полку Игореве:

В начале Слова есть поэтическое место, в котором рассказывается о том, как Боян «пущашеть 10 соколовь на стадо лебедей, которой (в изд.: который) дотечаше, та преди песь пояше… Мстиславу, иже зареза Редедю. Обычно слово «дотечаше» переводится как «настиг». Однако в польском языке есть слово dociąć — достать, добыть, дорезать. [ссылка] Лебедь поет песнь «преди», т.е. перед тем, как ее пронзает сокол (если переводить «достигает», то «преди» менее логично). [ссылка] Десять соколам соответствует несколько лебединых песен — о Ярославе, Мстиславе и Романе. Если принять предложенное значение термина, тогда будет понятно сопоставление образов сокола, пронзающего лебедя, и Мстислава, зарезавшего Редедю. Отождествление русских воинов с соколами, а половцев (в данном случае касожского князя) с лебедями для Слова обычно.


Указ. соч., стр. 268.

К действительности все сказанное отношения не имеет. Десять соколов — это десять пальцев на руках Бояна, а лебеди — струны его музыкального инструмента. Вот перевод этого отрывка, очень сложного грамматически:

Боян ведь вещий если кому хотел песнь творить, то раздавался мыслию по древну, серым волком по земле да ловчим орлом под облаками, поминая его в речи о первых времен усобице. Когда пускал он десять соколов на стаю лебедей, какого догоняя, с тем первым песнь подхватывая старому Ярославу, храброму Мстиславу, который зарезал Редедю перед полками касожскими, да красному Роману Святославичу, Боян же, братцы, не десять соколов на стаю лебедей пускал, а свои вещи персты на живые струны накладывал, и пальцы сами князьям славу мятежили.


Вообразить, что столь сложный грамматически и образно текст мог быть получен из «Задонщины» путем буквальной переписки, вообще немыслимо. Беда же Зимина в том, что он об этих сложностях даже не подозревал. Он указал лишь, что «слово "рокотать" не встречается ни в древнерусском языке, ни в церковнославянском. [ссылка] Зато в литературном украинском языке XIX в. "рокотать" и "ракатаць" в белорусском означало "греметь"».— Можно подумать, в русском не было… Ужас. Неверное украинское и белорусское значение указывает на заимствование данного слова уже в позднее время. Вот Даль пишет под словом РОКОТАТЬ: «рокош м. стар. мятеж, крамола, измена».— Как ни странно, новое значение данного слова возникло, возможно, лишь под влиянием Слова о полку Игореве, неверного осмысления слово «рокотаху».

Некоторые художественные слова и выражения Слова о полку Игореве трактованы Зиминым как неправильные и невежественные на том основании, что в Ипатьевской летописи они встречаются только в буквальном значении:

Если обратиться к отдельным понятиям в Слове, то можно убедиться, что автор этого произведения употреблял их зачастую неверно, ибо не мог проникнуть в мир представлений человека Древней Руси.

Так, в Ипатьевской летописи помещено выражение «тресну, аки громъ, сразившима(ся) челома» (1111 г.) и сходное «копьем же изломившимся, яко от грома тресновение» (1249 г.). В Слове «тресну» встречается два раза: «Уже тресну нужда на волю» и «железные прапорзи… Теми тресну земля и многи страны». В обоих случаях «тресну» употреблено так, что не вполне отвечает истинному значению этого глагола [ссылка на перевод Лихачева] (в летописных текстах он связан органически с «громом»).


А.А. Зимин. Указ. соч., стр. 276.

Заметим логику: два употребления слова «тресну» в Ипатьевской летописи исчерпывают все его значения, а потому все остальное есть плод невежественного вымысла, неумения «проникнуть в мир представлений человека Древней Руси».— Значит, Зимин смог проникнуть в этот мир при помощи одной только Ипатьевской летописи, а автор Слова о полку Игореве — нет? Почему же? Ума не хватило? Но логично ли такое предположение? Сам-то Зимин не очень уж и глубоко проник в этот мир, так как не увидел в Слове о полку Игореве еще один глагол от указанного корня: «не сорокы втроскоташа». У Даля это слово есть, под словом ТРЕСКАТЬСЯ: «Троскотать стар. и пск. трещать. И съставы въ немъ троскотаху».

Вымыслы Зимина просто поразительны:

В рассказе Ипатьевской летописи 1185 г. трижды употреблен глагол «навести», причем со значением «навлекать, насылать беду»: «наведе на ня Господь гневъ свой… наведе на ны плачь», «наведе на ны поганыя» [ссылка]. Последний случай имеет почти полную аналогию в Слове. Здесь, правда, не Бог, но Всеславли внуки «начясте наводити поганыя на землю Рускую». Но вот в начале Слова о полку Игореве говорится, что Игорь «наведе своя храбрыя плъкы на землю Половѣцькую за землю Руськую». В известных нам текстах древнерусских памятников глагол «навести» никогда не сочетается с героическими деяниями русских князей, а только с бедами вообще или нашествием иноплеменников. [ссылка]


Указ. соч., стр. 277.

Это абсурдный вымысел, что слово навести имеет значение «навлекать, насылать беду»: значение глагола не может содержать дополнение глагола, иное слово. Таким образом Зимин и произвел «лексический разбор» памятника.

Далее Зимин перешел к грамматике, упорно выискивая у автора Слова о полку Игореве ошибки, хотя о грамматике не имел ни малейшего научного представления:

Так, обращаясь к Рюрику и Давыду, автор Слова говорит, «не ваю ли злачеными шеломы по крови плаваша? Не ваю ли храбрая дружина рыкаютъ акы тури». В.Н. Перетц, а за ним Д.С. Лихачев, вставляет слово «вои» («не ваю ли вои»). Но рядовые «вои» золоченых шлемов не носили. При этом все равно местоимение двойственного числа в обоих случаях дано неверно. Автор недостаточно разбирался в склонении местоимений, использовав форму «ваю» в обоих случаях в смысле «ваши» (надо: «злаченые» вместо «злачеными»). Он к тому же употреблял личное местоимение в значении притяжательного. Это тоже странно. В общем, картина примерно та же, что мы наблюдали выше, разбирая характер ошибок, допущенных автором Слова при использовании лексики Ипатьевской летописи.


Указ. соч., стр. 282.

Обратите внимание: приведено два предложения, причем во втором та же самая форма двойственного числа, «ваю», явно дана как личное местоимение вас, но отнюдь не притяжательное ваши (двойственное число не годится к множественному числу «дружина рыкають»). Неужели Зимин принимал написавшего это человека за дурака? Логично бы было предположить, что и в первом случае местоимение «ваю» личное, а не притяжательное: Не вас ли золочеными шлемами на крови качало?— Ну, теперь словоупотребление изменилось: не говорят «вас плавало» безлично, хотя современный шутливый фольклор это поддерживает: «Вас здесь не стояло». Возможна также ошибка переписчика в первом «ваю», тем более что глагол стоит во множественном числе: Не вы ли в золоченых шлемах на крови плавали?— Творительный падеж здесь более уместен, так как словосочетание «в золоченых шлемах» может восприниматься буквально — что они были на головах, а не по крови плавали в качестве судна для Рюрика и Давыда.

Невежество, приписываемое Зиминым автору Слова о полку Игореве, на деле является его собственным. Замечания его не только ненаучны, но и нелогичны, абсурдны. К тому же, при рассмотрении древних рукописных сочинений только крайне невежественный человек способен думать, что он имеет дело с точной авторской редакцией текста, не тронутой пером переписчика, грамотного или не очень. Всегда следует помнить, что несообразность может принадлежать не автору, а переписчику. Разумеется, в Слове о полку Игореве попадаются явные ошибки переписчика, одна из которых выше названа — «повесть сию» вместо повестию. К сожалению, влияние переписчика на текст может быть и не столь явным… Формы слов могут частично изменяться переписчиком и орфография — мелочи.

Далее Зимин переходит к синтаксису:

Не свидетельствует о древности Слова и его синтаксис.

Изучая Слово о полку Игореве, М. Петерсон установил, что синтаксис этого памятника — это синтаксис «литературного языка, имеющего за собой довольно длительную историю, которая еще не исследована. Особенно ярко об этом свидетельствует сложность строения предложений». Синтаксис Слова и летописи, считает М. Петерсон, «в некоторых отношениях представляют разные стадии развития». [Ссылка: Петерсон М. Синтаксис «Слова о полку Игореве» // Slavia. 1937. Roč. XIV Seš. 4. S. 592]


Указ. соч., стр. 286.

Действительно, М. Петерсон прав: синтаксис Слова о полку Игореве очень развит и частью не совпадает с синтаксисом летописей, шире его. Но почему же это «не свидетельствует о древности Слова»? Откуда взялся-то этот синтаксис? Из воздуха небесного? Неужели Зимин полагал, что автор Слова о полку Игореве выдумал его? Или же Зимин решил, что речь шла о синтаксисе современного русского языка? Нет, это глубочайшее заблуждение, примеры чему уже даны выше.

Далее, на следующей странице, в противовес мнению Петерсона о сложности построения предложений Слова о полку Игореве Зимин приводит противоположное мнение, исключающее мнение Петерсона:

Это, продолжает И.А. Попова, свидетельствует о наличии определенной литературной выучки и литературной традиции, питавшей язык автора Слова. «Краткость,— пишет она,— простота синтаксических конструкций "Слова" местами почти пушкинская. Это говорит не только об исключительном поэтическом даре автора, но и причастности его к существовавшей в его время литературной традиции». Но если простота синтаксических конструкций в Слове местами почти пушкинская, а автор причастен к существовавшей в его время литературной традиции, то вряд ли можно эту традицию относить далеко за пределы времени, когда жил А.С. Пушкин.


Указ. соч., стр. 287.

Не ясно, какое из двух мнений разделял Зимин, М. Петерсона или И.А. Поповой, и догадаться невозможно. Последний же «вывод» Зимина выглядит очень нехорошо. Неужели Зимин не понимал, что «пушкинская простота» в данном случае есть не буквальная и не формальная характеристика стиля Слова о полку Игореве? Неужто он думал, что простота текста или сложность может указать на век его написания?

Вывод из своих изысканий Зимин делает ожидаемый:

Морфологические и синтаксические явления Слова о полку Игореве не дают никаких достаточных оснований, чтобы связывать их только с грамматическим строем русского языка XII в. В них несомненно можно обнаружить поздние следы. Все грамматические формы Слова отлично могли быть известны книжнику XVII — XVIII вв., в языке которого сказывались бы следы украинских диалектных явлений.


Указ. соч., стр. 289.

Выше мы воочию видели на приведенных Зиминым примерах, что автору «Задонщины» не были известны грамматические формы Слова о полку Игореве, почему он и уходил от них при переписывании, да и самому Зимину, а также очень многим людям, пытавшимся перевести Слово о полку Игореве, грамматические его формы не были знакомы. Что же касается «поздних следов», то это верно: есть в Слове о полку Игореве даже черты современного языка, но это закономерность любого развития — постепенный переход одного в иное, диалектика, как говаривали в светлые денечки. Переход этот длился приблизительно тысячу лет, до девятнадцатого века, в сочинениях которого еще можно встретить синтаксические конструкции древнего языка в чистом виде (теперь их нет).

Далее Зимин переходит к т.н. темным местам Слова о полку Игореве:

Большинство «темных мест» Слова падает на тексты, не имеющие соответствия в Задонщине. Объясняются эти места не лингвистической безграмотностью автора, не сознательным его намерением «затемнить» текст. Их происхождение более сложно. В них мы можем встретиться и с ошибками, допущенными при списывании со скорописного экземпляра памятника («вста близ»), и дефектами списка Задонщины, находившегося в распоряжении автора (например, возможно, этим объясняются чтения «канину», «подобию»), но частью из-за того, что исследователи искали ключ к «темным местам» в древних памятниках, тогда как следовало обратиться к диалектам русского, украинского и белорусского языков. Только в последнее время, когда стали обращаться к живой народной речи, многое в Слове прояснилось (например, «с три кусы», «спивая», «дебрьски сани» и др.).

Наконец, некоторые «темные места» произошли из-за прямых ошибок, допущенных автором Слова при использовании им текстов летописи и Задонщины. Он не всегда умел согласовать свои источники, а иногда и правильно их осмыслить, оставаясь сыном своего времени.


Указ. соч., стр. 291 — 292.

Это, конечно, анекдот: живая народная речь — «с три кусы», «дебрьски сани». Ужас тихий. Это не живая народная речь, а лютое невежество «ученых». Кстати, сочетание «с три кусы» породил Лихачев. До такой степени не чувствовать язык мог только полный невежда.

Стало быть, понятно: темные места объяснены Зиминым на основании «народной речи» и невежества «сына своего времени», что ожидаемо и закономерно. Однако же человек, который позволил себе столь решительное заявление, должен бы был логично объяснить темные места, но ниже мы встречаем лишь привычный абсурд. Рассмотрим выборочно, наиболее ужасающие выводы:

Спала Князю умь похоти — по Р.О. Якобсону можно перевести: «сгорал у князя разум в пылком желании», по Н.М. Дылевскому: «пыл князю ум полонил». Слово «спалати» есть живом украинском языке [ссылка], а также в польском (spała).

Жалость ему знамение заступи — конъектура: жадость (пылкое желание) [сслыка], подкрепляется другим чтением Слова («жадни веселия»).


Указ. соч., стр. 292.

«Спала» — это опала, гнев (возможна ошибка переписчика), а сказуемое «похоти» идет к слову похоть (нынешний отрицательный оттенок это слово приобрело под влиянием церковным; на древнем же языке хоть значило жена, а не блудодеица). Теперь так не говорят, во всяком случае в пристойных выражениях, а потому следует поставить иной глагол, например: Гневом князю ум застелило.

Предложение «жалость ему знамение заступи» смысла не имеет, это неверная синтаксическая разбивка. Вот подлинник:

Спала Князю умь похоти, и жалость ему знамение заступи, искусити Дону великаго.

Подумать только, о синтаксисе назидательно рассуждает человек, который думает, что возможна самостоятельная часть предложения с одним инфинитивом, «искусити Дону великаго», которую нужно отделять запятой, устраняя прямое подчинение инфинитива. Нет, это полный абсурд. Запятую после «заступи» первые издатели Слова о полку Игореве поставили неверно, бессмысленно,— не понимая синтаксических норм даже современного языка. Следует разбить предложение правильно, и смысл его будет понятен даже без перевода: «и жалость ему: знамение заступи искусити Дону великаго», и жалость ему, что знамение помешало отведать Дону великого (имеется в виду питье шлемом Дона, как сказано было в летописи про Мономаха). Ну да, здесь видим бессоюзное присоединение придаточного, весьма распространенное ныне в некоторых языках, например в английском. Диво ли великое? Да и отчего же это невозможно по-русски? Не ясно.

После первого же примера видим, что темные места определяются все же непониманием синтаксиса, незнанием теории языка, причем не только древнего, но и современного: в приведенном примере ничего особенно древнего и сложного нет, разве что слово «спала», а в остальном он почти укладывается в современный язык.

Рассмотрим еще один пример:

Свистъ звѣринъ въста близ — в издании «въ стазби». Принимаю конъектуру В.Ф. Ржиги. [ссылка] Ошибка — палеографическая.


Указ. соч., стр. 292.

Это не страшно, даже непротиворечиво само по себе, но синтаксическому строю предложения противоречит. Здесь т.н. именительный самостоятельный причастный оборот: «свистъ звѣринъ въставъ, и дивъ кличетъ връху древа», см. ст. «Самостоятельные причастные обороты», свистом звериным поднявшись, див кличет с вершины дерева. Искажение «ВЪ СТАЗБИ» получилось из логичного «ВЪСТАВЪ И».— Эта ошибка, кстати, очень похожа на неверно переписанный печатный текст, несколько испорченный или не пропечатанный.

Еще один пример:

Всеволоде, кая раны дорога брата — в издании «братие» и неверная разбивка текста. «Каять» здесь в смысле «жалеть».


Указ. соч., стр. 293.

Указанного Зиминым смысла слова «каять» в русском языке нет и никогда не было. Забавный пассаж: «каять раны дорогого брата». Вот подлинник и перевод его:

— …поскепаны саблями калеными шеломы Оварьскыя отъ тебе Яръ Туре Всеволоде. Кая раны дорога, братiе, забывъ чти и живота, и града Чрънигова, отня злата стола, и своя милыя хоти красныя Глѣбовны свычая и обычая?

— …расщеплены саблями калеными шлемы аварские через тебя, Яр Тур Всеволод. Какой путь страдания, братцы, забыть о почестях в жизни, во граде Чернигове об отчем золотом престоле да о своей милой жене, красной Глебовне, в совете да любви…


«Кая» значит какая. «Раны дорога» значит путь ранения, ущерба (раны, прошу заметить, бывают не только физические, но и психические). Это не грамматика, а просто здравый смысл, которого нам всегда так не хватает. Перевод же неличной формы «забывъ» и прочее см. в указанной статье.

Поразительно, но смысла в предполагаемом Зиминым предложении нет. Вот оно: Всеволод жалел раны дорогого брата, забыв о почестях…— Почему же раны Всеволод жалел, а не прямо «дорогого брата»? Разве жалости достоин не брат, а раны его? Не абсурд ли это очередной?

Вот опять ужас:

Беша дебрьски сани — в издании «дебрь Кисаню». Выносное «с» легко могло быть пропущено. Некоторые исследователи (в их числе В.Н. Перетц) считают, что речь идет о змее («сань»). […] Но наиболее просто понимание «дебрьских саней» как саней, на которых возили покойников.


А.А. Зимин. Указ. соч., стр. 294.

Откуда, любопытно, выудили они эти глубоко народные «дебрьски сани»? Ведь вымысел глупейший, просто ужас какой-то. Вот подлинник и перевод с учетом исправленных ошибок:

— Всю нощь съ вечера босуви врани възграяху, у Плѣсньска на болони бѣша дебрь Кисаню, и не сошлю къ синему морю.

— Всю ночь с вечера ошалелые вороны, раскаркавшись в предместье у Плеснеска, избывали резню киссову, унося ее к синему морю.


Это очень сложное место, с библейской образностью, причем и грамматика предельно сложная, а в списке была еще и куча ошибок ввиду сложности текста. Вот перевод всего сна Святослава, рассказанного им боярам:

— Всю ночь с вечера укрывала меня жена, говорит, черным покрывалом на ложе смертном. Тисы черпали мне синее вино с горем пополам, рассыпая мне через худое перекрытие поганых потолковин большой жемчуг на грудь, и упокоили меня иконы без окладов в моем тереме златоверхом. Всю ночь с вечера ошалелые вороны, раскаркавшись в предместье у Плеснеска, избывали резню киссову, унося ее к синему морю.


Терем златоверхий — это церковь, так как золотом крыли только купола церквей, домов таких не было; своя же церковь могла быть у князя. Приснилось Святославу, что в его разоренной домовой церкви, даже с иконами без окладов, жена укрывает его черным покрывалом; сквозь дыры в крыше, «тъщие тулы поганыхъ тльковинъ», потолковин, видит Святослав синее ночное небо, а тисы, шатаясь по ветру, будто бы сыплют ему на грудь звезды… Все это весьма изысканно и, повторю, очень сложно с любой точки зрения, в т.ч. грамматической.

И еще один пример:

И с хотию на кроваты, рекъ — в издании: «И схоти ю на кровать, рекъ». Выражение «на кроваты» см. выше в сне Святослава. «Хоть» (возлюбленная) встречается также в Слове.


А.А. Зимин. Указ. соч., стр. 296.

Что ж, посмотрим на предложенную «конъектуру» в контексте Слова о полку Игореве:

Единъ же Изяславъ сынъ Васильковъ позвони своими острыми мечи о шеломы Литовскiя; притрепа славу дѣду своему Всеславу, а самъ подъ чрълеными щиты на кровавѣ травѣ притрепанъ Литовскыми мечи. И схоти ю на кровать, и рекъ: дружину твою, Княже, птиць крилы прiодѣ, а звѣри кровь полизаша.

Значит, умирающий в поле человек сказал последнее в жизни слово «с возлюбленной на кровати»? Да на какой же кровати и с какой возлюбленной? Ведь это абсурд полный.

Выражение «схоти ю на кровать» значит совратил ее на смертное ложе, славу дедову, о которой в отрывке речь чуть выше. По поводу же смысла слова кровать, происшедшего от еллинского слова κρεββατιον (κρεβατι), корень которого равен корню латинского слова кремация, см. указанную выше статью о сне Святослава, в котором кровать тоже поминается в данном смысле — смертное ложе. Как ни странно, в поколениях и веках смысл некоторых слов изменяется очень сильно. Изменения же эти произошли в русском языке явно под влиянием неправильно понятого Слова о полку Игореве — иначе невозможно объяснить былинную «тисову кровать», которая смысла не имеет, но в неверное прочтение Слова о полку Игореве укладывается:

А Святъславь мутенъ сонъ видѣ: въ Кiевѣ на горахъ си ночь съ вечера одѣвахъте мя, рече, чръною паполомою, на кроваты тисовѣ. Чръпахуть ми синее вино…

Любопытно, что кроме слова «рокотать» и сочетания «тисовая кровать» неправильное понимание Слова о полку Игореве дало, например, «богов» Хорса и Трояна. Это тоже ошибка: «боги» родились из ошибочного прочтения Слова о полку Игореве, см. ст. «Хорс» и «Троян».

И еще пример:

Ни другого Всеволода — в тексте явная описка. Ранее ни о каком Всеволоде не говорилось, следовательно, не могло быть и «другого» Всеволода.


А.А. Зимин. Указ. соч., стр. 296.

Опять хорошо бы посмотреть на контекст: «Не бысь ту брата Брячяслава, ни другаго Всеволода». Опять в упор не видит опущенного члена предложения: «Не было тут брата Брячислава, ни другого [брата] — Всеволода». Это, видимо, наследие ветхозаветного языка, книжность: сначала опускали восстанавливаемые гласные буквы в особо известных словах на письме — БГ, потом и согласные — ИС ХС, а потом и восстанавливаемые слова в предложениях… По сей день существует последнее и воспринимается нормально — как исключительно литературное явление на письме.

И еще пример:

Тъй клюками подпръся, оконися — в издании «о кони». В Ипатьевской летописи говорится: «Бѣ же Изяславъ мужь взоромъ красенъ… любя правду, клюкъ (Лавр.: «лсти».— А.З.) в немь не бѣ». Во время восстания 1068 г., по летописи, киевляне требовали «оружие и кони». По мысли автора, Всеслав использовал это требование киевлян.


Указ. соч., стр. 297.

«Оконился» — это абсурд (родил коней). В подлиннике написано следующее: «Тъй клюками подпръся о кони, и скочи къ граду Кыеву, и дотчеся стружiемъ злата стола Кiевскаго».— Конь, на котором ездят верхом, называется в Слове о полку Игореве «комонь», т.е. речь идет не о нем. Здесь видим весьма любопытное буквальное совпадение с английским языком: клюка — это хитрость, как правильно отмечено, лесть, а конек — это страсть, hobby на английском языке (лошадка и хобби, пристрастие, увлечение). Переводится приведенное предложение просто: Коварством подпершись о страсти, скакнул к граду Киеву…— Здесь тоже, заметьте, именительный причастный оборот, «тъй подпръся», только субъект в предложении один, почему оборот и равен современному.

И еще пример:

Утрѣже вазни с три кусы — в издании: «утръ же воззни («вазни» Ек.) стрикусы». Р.О. Якобсон переводит: «трижды ему удалось урвать по кусу удачи».


Указ. соч., стр. 297.

«С три кусы» — это абсурд, нет в русском языке слова «куса» и никогда не было. Здесь видим дательный самостоятельный причастный оборот с пропущенной буквой и легким искажением, см. ст. «Самостоятельные причастные обороты», «Утръ же въ зни старику сы», а загвоздка лишь в том, что следовало почитать древнее Евангелие: «Каиафа, архиерей сы лету тому, рече имъ», Остромирово евангелие, Ин. 11, 49. В нынешнем же богослужебном списке стоит «сый». Здесь тоже именительный причастный оборот.

И еще пример:

«Князю Игорю не быть!»— кликну. Стукну земля — принимаю деление текста, предложенное В.И. Стеллецким. Возглас Овлура В.И. Стеллецкий убедительно сопоставляет с аналогичным оборотом в белорусских («тут ня быць») и украинских («тут вам не бути») заговорах.


 Указ. соч., стр. 298.

Это вовсе не убедительно, а наоборот — абсурдно. Что значит не быть Игорю? Умереть? Но Овлур был не погубитель Игоря, а наоборот, спаситель, половец, который помог Игорю бежать из плена. Вот испорченный писцом подлинник:

Комонь въ полуночи. Овлуръ свисну за рѣкою; велить Князю разумѣти. Князю Игорю не быть: кликну стукну земля; въшумѣ трава.

Догадаться-то просто: «Коня в полуночи Овлур свистнул за рекой — велит князю знать, князю Игорю не быть пленным», т.е. ошибочное слово КЛИКНУ образовалось под пером переписчика из слова ПЛЕННУ.

И еще пример:

Полозие ползоша — в издании: «по лозию». Речь должна идти не о лозах, а о крупных змеях (ср. польское połoz, укр. «полоз»), хорошо известных украинской и польской литературе XVII — XVIII вв.


А.А. Зимин. Указ. соч., стр. 298.

Ну да, речь должна идти об удавах тропических, boa constrictor, как Даль определил полоза под словом ПОЛЗАТЬ. Удавы эти тропические, несомненно, хорошо известны украинской и польской литературе, в чем ни малейших сомнений быть не может. В Донских степях «крупных змей» никогда не было и быть не могло — разве уж в сказочных дебрях Амазонки… В Слове же о полку Игореве имеется в виду не полоз, а лоза, и чтобы установить это, требовалось всего лишь разбираться в падежах: «по лозию» не могло быть именительным полоз.

И последний пример:

И ходы на Святъславля пѣстворца стараго времени Ярославля Ольгова Коганя хоти — текст, с трудом поддающийся осмыслению. Некоторые исследователи считают, что в тексте упомянут некий певец «Ходына». […]

Ближе всего к пониманию текста подошел А. Лященко. Он читает: «Рекъ Боянъ на ходы на Святъславля — пѣстворецъ стараго времени Ярославля, Ольгова — коганя хоти». По его толкованию, ходы — походы, «когана хоти» — князя дружины. Учитывая, что «коган» упоминается в русской летописи под 965 г. при сообщении о походах князя Святослава сына Ольги, мы предпочли бы тире поставить не после, а перед «Ольгова». Тогда «когана хоти» будет означать «желающего победить кагана» и относиться к Святославу.


Указ. соч., стр. 299 — 300.

Все гораздо проще, следует лишь разобраться в членах предложения и сообразить, что «ходы на» значит походил на:

Рекъ Боянъ, и ходы на Святъславля пѣстворца стараго времени:

— Ярославля Ольгова, коганя хоти! Тяжко ти головы, кромѣ плечю; зло ти тѣлу, кромѣ головы, Руской земли безъ Игоря.

***

Сказал Боян, и походил на старого времени песнотворца Святослава:

— Ярославская Ольга, кагана жена! Коли тяжко тебе во главе без плеча, зло и телу без головы — Русской земле без Игоря.


Как видим, одним изящным движением руки — приписав бессмысленное окончание к звательному падежу «Ольго», переписчик обратил данный отрывок в бессмысленный набор слов.

Вывод Зимина предсказуем:

Таким образом, изучение языковых особенностей и «темных мест» Слова о полку Игореве не дает никаких прочных оснований в пользу древности происхождения этого памятника.

Автор Слова не был ученым лингвистом, изучившим законы развития древнерусского языка. Многочисленные ошибки в употреблении грамматических форм невозможны были бы у ученого-языковеда, который бы стремился уложить весь языковой строй памятника в определенную систему.


А.А. Зимин. Указ. соч., стр. 299 — 300.

Ну да, а Зимин и ему подобные были «учеными лингвистами, изучившими законы развития древнерусского языка». И ведь не просто язык изучили, нет, даже законы его развития постигли. Увы, «многочисленные ошибки» в их представлении стали лишь следствием непонимания сложного текста с незнакомым синтаксисом.

На приведенных примерах и в целом по книге Зимина очень хорошо видно, что он упорно и бездумно выискивал подтверждения своего мнения, сложившегося не на фактической основе, каковой у него не было, а на некоей идеологической, нам не известной. Логичный же подход, научный, представляет собой обратное отношение: ученый мнение свое всегда строит на основании фактов, действительности. Таким образом, работа Зимина антинаучна в буквальном смысле слова.

Борьба Зимина за свободу
научных исследований

Вероятно, как я уже допустил, Зимин боролся отнюдь не со Словом о полку Игореве, а с Лихачевыми и компанией, но зачем же было не только переносить свою неприязнь на исследуемый объект, но и уподобляться своим гонителям, весьма далеким не только от науки, но и от здравого смысла? Да, лихачевцы подавили Зимина совершенно ненаучным образом (Сам, конечно, болел, интеллигентный человек), но при чем же здесь Слово о полку Игореве? Не проще ли было доказать невежество Лихачева, очевидное даже для студентов? Нет, к сожалению, это было гораздо сложнее, так как нападки на Лихачева могли обойтись значительно дороже, чем нападки на Слово о полку Игореве.

Мне скажут, возможно, что наговариваю я на Лихачева сотоварищи. Нет, например, чрезвычайно удивляет то обстоятельство, что примитивные и надуманные воззрения Лихачева даже на историю, не говоря уж о невежественных его переводах, не подвергались никакой критике. Я никогда не поверю, что найдутся многие лингвисты, которые не признают, например, следующие слова абсурдом, невежественным вымыслом:

Не лѣпо ли ны бяшетъ, братие, начяти старыми словесы[…] Наиболее вероятному переводу этой фразы «Не пристало ли нам, братия, начать…» — противоречит употребление глагола-связки бяшетъ в прошедшем длительном времени (имперфекте), что требует перевода «не пристало ли нам начинать». Однако это не согласуется с дальнейшим текстом памятника («Почнемъ же … повесть сию») и поэтому является, видимо, ошибкой, оказавшейся в тексте на одном из этапов переписки памятника.


Слово о полку Игореве.  Л.: Советский писатель, Ленинградское отделение, 1967, стр. 466 // Перевод Л.А. Дмитриева, Д.С. Лихачева и О.В. Творогова. Примечания О.В. Творогова.

Это же чушь, совершенно очевидная невежественная чушь. Каким образом «глагол-связка бяшетъ» могла бы «требовать» изменения смысла инфинитива начать, исчезнув из перевода в неизвестном направлении? Где такое и видано, чтобы одно слово задавало функцию другого? Да, но почему же эту чушь никто не опроверг? Не смог? Да, я могу поверить, что перевести это предложение было многим не под силу, это очень сложное с точки зрения современного языка построение с неличными формами глагола, самое сложное в доступных нам древнерусских текстах, но никогда я не поверю, что никто не мог бы опровергнуть приведенную чушь, дикий и невежественный вымысел. Коли же никто не опроверг, была причина, и иной причины, кроме названной выше, я не вижу.

Еще пример ужасающий, словно со страниц журнала по психопатологии описание поведения больных:

В т. XVI ТОДРЛ помещена обстоятельная статья Н.М. Дылевского «"Утръ же воззни стрикусы отвори врата Новуграду" в свете данных лексики и грамматики древнерусского языка», в которой доказывается необходимость принять чтение этого места, предложенное Р.О. Якобсоном: «Утърже вазни съ три кусы,— отътвори врата (ворота) Нову-граду (городу), рашибе (рошибе) славу Ярославу». Предлагаемый перевод этого места такой: «Знать, трижды ему довелось урвать по куску удачи,— отворил было врата Новгорода, перешиб славу Ярославу».

Соглашаясь со всей аргументацией Дылевского, никак не могу согласиться, однако, с самим литературным образом «трижды урвать по куску удачи». В свете данных литературоведения «кусок удачи» — находка явно неудачная. […]

Поэтому я предлагаю, оставив предложенную Р.О. Якобсоном разбивку на слова, изменить знаки препинания и читать это место так: «Утърже вазни, съ три кусы отътвори врата Нову-граду». Перевод этого места следующий: «Урвал (захватил) счастье (удачу), в три попытки (или «с трех попыток») отворил врата Ногороду (т.е. занял город)». Значение слова «кус» — «покушение», «попытка» подтверждается многими языками.


См.: Лихачев Д. С. «Воззни стрикусы» в «Слове о полку Игореве» // Труды отдела древнерусской литературы. — М., Л.: Изд-во АН СССР, 1962. — Том XVIII. — С. 587.

Если бы разумный человек допустил, что существует слово кус в смысле куш, который к попытке, покушению, лишь может иметь некоторое отношение, но попытку означать не может, то далее он бы остановился: при чем же здесь «куса» и дикое выражение «съ три кусы отътвори»? Слышали ли ребята о падежах? Ведь это безумие, полное и окончательное безумие, шизофренический язык (бывает подобный, несколько, впрочем, более сложный с точки зрения понимания, но того же принципа). Можно сказать точно, что люди, разбирающие подобную чушь, не знают о русской литературе и грамматике вообще ничего. Примеры же подобного абсурда можно легко умножить до нескольких десятков только на Слове о полку Игореве, нескольких страницах текста.

Советская наука была не столь уж и плоха, но идеологический характер любой ее дисциплины, даже математики, как это ни поразительно (в книгах по математике можно было встретить ссылки на выдающиеся решения очередного съезда партии), позволял некоторым группам лиц паразитировать на науке, используя для прикрытия идеологию. Да, паразитировали бы и на математике, если бы «основоположники» хоть раз помянули ее в своих измышлениях. В двух случаях идеологическое это паразитирование привело к чудовищному провалу — в биологии под руководством Т.Д. Лысенко и в филологии под руководством Д.С. Лихачева, причем руководящая в науке партия едва ли ограничивалась указанными лицами и их ближайшим окружением. Первый провал известен прекрасно, а второй — к сожалению, нет. Однако же приведенные выше примеры лютого невежества свидетельствуют о чудовищном этом провале очень хорошо.

Наверно, грамматика сложнее генетики — законов больше, да и до революции наша филология пребывала не в лучшем положении. Однако же неплохое начало будущим грамматическим исследованиями положила дореволюционная школа, в частности А.А. Потебня с его книгой в том числе о древнерусском синтаксисе «Из записок по русской грамматике». Лихачев же и его товарищи по работе об этой книге даже, вероятно, не слышали, если судить по их переводам, хотя она была переиздана в 1956 г. На каких же основаниях «переводили» они древнерусские тексты, если даже падежей не знали? Нет ответа.

Лица, паразитировавшие на науке, были крайне обеспокоены лженаукой, представляли которую, впрочем, они сами, но не хотели об этом знать: именно они своими глупыми вымыслами настроили «непрофессионалов» на столь же глупые вымыслы относительно Слова о полку Игореве, коих существует, я думаю, изрядное количество. Исправления, которые те и другие вносили в Слово о полку Игореве, просто чудовищны, напоминают даже измышления душевнобольных. Если бы язык был именно тем, что они себе вообразили, то мы бы давно уже на деревья влезли, назад к «предкам», так как совсем перестали бы понимать друг друга. Поразительное дело, никому, ни единому человеку, не пришла в голову простейшая мысль: если текст не понятен, то дело, может быть, не в словах, а в связях между ними? Нет, что ты, наука ведь давно уже постигла даже «законы развития древнерусского языка», не говоря уж о самом языке. А потому все продолжали выдумывать новые слова и даже иной раз новые связи между ними, обоснованные только вымыслами воображения… Да, видимо, это считалось нормальным в девятнадцатом веке, но не должна ли наука развиваться? Мало разве всяких глупостей навыдумывали? Как у них говорилось, «тяжко ведь голове без плеч, горе и телу без головы» — вот именно, большое горе.

Я понимаю, конечно, что проблемы были не только субъективны, но и объективны, но ведь объективные проблемы были усугублены тем, что делами заправляли люди, по уровню своего образования просто в принципе не способные даже увидеть эти проблемы. Выход бы был в устранении «групповщины и фракционности» в науке партийными мерами, через «разоружение перед партией» и дальнейшее соблюдение «ленинских норм и принципов», но ведь лучшая в мире партия сама превратила науку в кормушку…

Это ужас, когда всего лишь во втором с 1917 г. издании части Лаврентьевской летописи под невежественным заглавием «Повесть временных лет», уже не советском, читаем следующие бессмертные слова: «Редколлегия серии "Литературные памятники" и издательство "Наука" выпускают второе издание "Повести временных лет" к 90-летию академика Д.С. ЛИХАЧЕВА с благодарностью за его исключительный вклад в дело становления и развития серии».— Ну, а если бы не дожил он до преклонного возраста, то не было бы издания? Да, наверно, не было бы. И КПСС здесь ни при чем: я думаю, площадь печатная была отнюдь не безразмерна, самим печататься надо было некоторым лицам, гонорары получать…

Сегодня, впрочем, вопрос о кормушке, сделанной из науки, давно уже потерял актуальность, дошел до абсурда: диссертации, например, по истории защищают теперь даже на основании бредовых идей, в клиническом смысле бредовых, причем даже откровенная фальсификация оснований для этих идей ничуть не беспокоит кормящихся. Да и правильно: чего голову ломать, как говаривал Достоевский, заболит еще. Впрочем, о чем это он? Голова — это кость, и болеть она не может.

Зову живых