На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Язык Слова о полку Игореве

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.
Бой

Очевидно даже без знания грамматики, что язык Слова о полку Игореве отличается особой синтаксической сложностью, поскольку в древней нашей литературе нет больше ни единого сочинения, содержащего весьма многочисленные «темные места» — не поддающиеся переводу. Тексты же, плохо поддающиеся переводу, носят обычно сложный синтаксический характер, исключительно книжный. Нетрудно заключить, опять же без знания грамматики, что книжный характер языка Слова о полку Игореве — это единственная возможная причина «темных мест», ибо невозможно допустить, что только в одном нашем древнем тексте содержится значительное против иных текстов количество «ошибок переписчика».

Уже в первом предложении Слова о полку Игореве встречается столь сложная и редкая в древнейших текстах синтаксическая связка, что перевести ее за двести лет не сумел никто — тем более что в тексте допущена доказуемая ошибка, вставлено лишнее слово, чего тоже не заметил никто:

Не лепо ли ны бяшетъ, братие, начяти старыми словесы трудныхъ повестий о пълку Игореве, Игоря Святъславлича! начати же ся тъй песни по былинамь сего времени, а не по замышлению Бояню…


Цит. по: С.П. Обнорский. С.Г. Бархударов. Хрестоматия по истории русского языка. Часть первая. 3-е издание. М., 1999, стр. 219.

Выделенная форма называется имперфект, ясное понятие о котором в общепринятой грамматике древнерусского языка просто отсутствует. Но даже с ясным понятием об имперфекте приведенный текст выглядит просто только в переводе на современный русский язык, учитывающем все синтаксические особенности (см. их по ссылке):

Не лепо ли нам, братцы, старым слогом открывая начало известий тяжких о полку Игоревом, Игоря Святославича, начать же его песней по делам того времени, а не по вымыслу Бояна?

Любопытно, что с формальной точки зрения — в соответствии с употребленными формами сказуемых — первое предложение Слова о полку Игореве продолжается далее приведенного текста и содержит в подлиннике сто шесть слов. Разумеется, это исключительно книжный стиль, а автор Слова о полку Игореве был исключительно образованным человеком: больше ни единый наш летописец или иной древний сочинитель столь ловко не писал — ни единый. В переводе выглядит вступление в Слово о полку Игореве следующим образом (пришлось все же разбить его на два предложения):

Не лепо ли нам, братцы, старым слогом открывая начало известий тяжких о полку Игоревом, Игоря Святославича, начать же его песней по делам того времени, а не по вымыслу Бояна? Боян ведь вещий если кому хотел песнь творить, то раздавался мыслию по древну, серым волком по земле да ловчим орлом под облаками, поминая его в речи о первых времен усобице: когда пускал он десять соколов на стаю лебедей, какого догоняя, с тем первым песнь подхватывая старому Ярославу, храброму Мстиславу, который зарезал Редедю перед полками касожскими, да красному Роману Святославичу, Боян же, братцы, не десять соколов на стаю лебедей пускал, а свои вещи персты на живые струны накладывал, и пальцы сами князьям славу мятежили.


Поскольку текст этот блестяще организован по смыслу, то в подлиннике можно с легкостью судить о синтаксисе — не только об имперфекте, но, в частности, и о связке бо, весьма любопытном формальном элементе предложения. Сложна здесь, впрочем, не только грамматика, но и образность, причем настолько сложна, что не всякий и разберет ее даже в переводе.

Певец Боян в данном отрывке изображен иронично и даже пародийно, а в целом — сатирически. Поскольку ни единый человек в здравом уме не станет воспевать в одной песне злейших врагов, в данном случае — Ярослава и Мстислава, то Боян представлен здесь певцом продажным, или, как назван он в Слове о полку Игореве ниже, внуком Велеса, бога скота и богатства,— продажной шкурой. Если бы это было написано прямо, вне замечательной эллинской иронии, то выглядело бы весьма грубо, а в возвышенных художественных образах смотрится вполне приемлемо, даже красиво, а главное — не всякому понятно. Текст этот, стало быть, и в грамматике, и в образности ориентирован на образованного человека, т.е. к народным песням и сказаниям подчеркнуто не относится, поскольку они ориентированы на всех, независимо от уровня образования.

Сатир

Таким образом, уже из первого предложения памятника по грамматике его и образности заключаем, что Слова о полку Игореве — это яркое авторское сочинение, имеющее свою целевую аудиторию, образованных людей. Образованный же современник автора Слова о полку Игореве после прочтения приведенного отрывка наверняка бы вспомнил греческое слово трагедия (τραγδία), которое буквально переводится как песня козла (τράγος и δή, ода), а в церковном варианте — козлогласие. В церковном представлении козлогласие — это именно трагическое пение в современном смысле, подчеркнуто театральное, красивое, рассчитанное на внешний эффект, театральный, чем, стало быть, и занимался неведомый Боян…

Боян, безусловно, представлен как язычник, ибо греческая трагедия, собственно литература, родилась из языческих культов поклонения Дионису с участием козлоногих существ, откуда и вышло козлогласие, осуждаемое в церковной традиции. Увы, положительным образом Боян является только в глазах современных филологов, а для современника автора Слова о полку Игореве он представлял собой исключительно отрицательный образ, подчеркнуто отрицательный, даже демонический вроде козлоногого сатира, который поет очень красиво.

Вероятно, чтобы у образованного читателя не осталось никаких сомнений в сути Бояна, и сам приведенный отрывок выполнен подчеркнуто в манере козлогласия, предельно пышной красивости.

Таким образом, понятным становится заявленное желание автора Слова о полку Игореве рассказывать об Игоре «песней по делам того времени, а не по вымыслу Бояна»: Боян в глазах автора Слова о полку Игореве являлся не только театральным языческим шутом для увеселения знати, но еще и лжецом, искажавшим историю в угоду публике…

Далее, после приведенного отрывка, автор Слова о полку Игореве подчеркнуто отступает от козлогласия, переходя на обыденный язык:

Начнем же, братцы, Повестью от старого Владимира до помянутого Игоря, который стяжал разум твердостью своей и отточил его сердца своего мужеством: исполнившись ратного духа, привел он свои храбрые полки на землю Половецкую за землю Русскую.

Связь с предыдущим отрывком подчеркнута здесь сказуемым начнем, инфинитивная форма которого дважды использована выше. Грамматический строй здесь продолжает оставаться сложным, предложение это сложное с формальной точки зрения, но козлогласия уже нет. С предшествующим отрывком стилистический контраст очень яркий. И это очень любопытно: свое отношение к Бояну автор Слова о полку Игореве подчеркнул с помощью литературного стиля…

Далее по тексту стилистический контраст с зачином развивается до такой степени, что в ход идет просторечное выражение и даже, возможно, отрывок из некоей народной песни или подражание ей:

О Боян, соловей ты старого времени! Кабы ты эти полки ущебетал (ущекоталъ), соловей, скача по вымышленной древности, летая умом под облаками, свивая славу вокруг того времени, рыща по тропе троянской через степи в горы. Петь бы песнь Игорю его внуку: «Буря соколов не заносила через поля широкие – галки стаями бегут к Дону Великому…» Или запеть бы, вещий Боян, Велесов внук: «Кони ржут за Сулою, звенит слава в Киеве, трубы трубят в Новгороде, стоят стяги в Путивле…»

Из грамматики здесь любопытно отрицание «Не буря соколы занесе…», соответствующее отрицанию современного английского языка.

Использован здесь также сложный художественный образ, который встречается в Слове о полку Игореве еще три раза,— прилагательное троянский. Вероятно, это прилагательное взято из сказки Гомера о троянском коне, предательском, что тоже подчеркивает направленность сочинения исключительно на образованных людей, знакомых с греческим языком и Гомером. О Гомере у нас знали (в одной из древнейших летописей встречается выражение «якоже Омиръ пишетъ» [1]), но перевода его сочинений на древнерусский язык, вероятно, не было — во всяком случае, он вроде бы не известен.

В противопоставление козлогласию можно встретить в Слове о полку Игореве не только разговорный язык, но и вполне литературный, например:

О, в море далече зашел сокол, птиц избивая, да Игорева храброго полку не воскресить. За ним кликнула чайка-жалейка, заголосила по Русской земле, страсти мыкая в пламенной дудочке. Женщины русские заплакали, да причитая: уже нам своих милых лад мыслями не вымыслить, думами не выдумать да очами не поглядеть, а золота и серебра больше не помотать.

Впрочем, автор Слова о полку Игореве не забывает о козлогласии. Возобновляется оно в описании сна Святослава и в его золотом слове, т.е. Святослав тоже, как и Боян, является отрицательным персонажем, отношение к которому подчеркнуто трагическим стилем, козлогласием на контрасте с прочим текстом:

– Всю ночь с вечера укрывала меня жена, говорит, черным покрывалом на ложе смертном. Тисы черпали мне синее вино с горем пополам, рассыпая мне через худое перекрытие поганых потолковин большой жемчуг на грудь, и упокоили меня иконы без окладов в моем тереме златоверхом. Всю ночь с вечера ошалелые вороны, раскаркавшись в предместье у Плеснеска, избывали резню киссову, унося ее к синему морю.

[…]

– О племянники мои, Игорь и Всеволод, рано начали вы Половецкую землю мечами гнести да себе славы искать. Но нечестно одолели, нечестно же кровь поганую пролили. Вашего, храбрые, сердца, в жестоком беспутье скованного да в смелости закаленного, коль не угодили вы моей серебряной седине, уже не вижу власти, сильного и богатого.

Сон Святослава, конечно, очень сложен не только с точки зрения грамматики, но и с точки зрения образности, в том числе козлогласия. Последнее же предложение второго приведенного отрывка сложно не грамматикой, а лишь чудовищным козлогласием. Именно вследствие данной сложности тот и другой отрывок не понят нашими филологами и не переведен. Вот для примера подлинник последнего предложения со знаками препинания, расставленными буквально как попало:

Ваю храбрая сердца въ жестоцемъ харалузе скована, а въ буести закалена. Се ли створисте моей сребреней седине! А уже не вижду власти сильнаго, и богатаго и многовои брата моего Ярослава…


Цит. по: С.П. Обнорский. С.Г. Бархударов. Указ. соч., стр. 223.

Чтобы перевести этот текст, достаточно было бы знать падежи древнерусского языка и проявить минимальное воображение. Сложен он, повторим, не грамматикой, а именно чудовищным козлогласием, пышной и запутанной возвышенностью слога, отгоняющей прочь всякий смысл. Очевидно по данному тексту, что первый издатель не сумел даже верно расставить знаки препинания в нем, да так с тех пор и сохранилось, см. о грамматике данного предложения ст. «Связка се».

Сон Святослава содержит странное образное выражение «дебрь кисаня», и это вообще особенность языка Слова о полку Игореве — очень большая доля неизвестных слов, в том числе инородных (тюркских), которые отсутствуют в иных исторических источниках. Например, в подлинниках только двух приведенных выше отрывков перевода содержится шесть лексических неясностей — «на кроваты», «тльковинъ», «безъ кнеса», «босуви врани», «дебрь кисаня» и «харалуг». Это очень много для столь маленького текста.

Стало быть, словарный запас автора Слова о полку Игореве был заметно более широк, чем запас иных наших древних сочинителей. Широкий набор отнюдь не общеупотребительных слов, присутствующих в тексте памятника, тоже указывает на целевую аудиторию автора Слова о полку Игореве — образованных людей, словарный запас которых заметно выше среднего.

Любопытно еще отметить языческую лексику в устах автора Слова о полку Игореве, явного христианина: «Велесов внук», «Стрибожьи внуки» и «Дай-божий внук». Все это носит явный негативный оттенок, больший или меньший, но негативный. Понятно, Велесов внук — это продажная шкура, Дай-божий внук — это попрошайка, а Стрибожьи внуки, как названы ветры, несущие стрелы на полки Игоря,— это демоны. Не ясно, впрочем, к какому именно князю применен эпитет Дай-божий внук, возможно — к Олегу Гореславичу, но ясно, что он отнюдь не похвальный… Кстати, теперь в ругательствах вместо слова внук используется, как известно, слово сын. Определенная преемственность налицо, не правда ли?

Помимо редких слов, в том числе иностранных и даже языческих, встречаются в Слове о полку Игореве и редкие синтаксические конструкции, употребление которых в исторических источниках буквально единично, например союз ти, а то и вовсе отсутствует, например употребление творительного падежа в качестве наречия. Последнее связано с тем, что автор Слова о полку Игореве чрезвычайно глубоко знал русский синтаксис, даже по сравнению с авторами современных учебников русского языка:

– Великый Княже Всеволоде! не мыслию ти прелетети издалеча, отня злата стола поблюсти? Ты бо можеши Волгу веслы раскропити, а Донъ шеломы выльяти.

– Великий князь Всеволод! Немыслимо тебе прилететь издалече отчий золотой престол соблюсти, хотя и можешь ты Волгу веслами расплескать, а Дон шлемами вычерпать.


Цит. по: Указ. соч., стр. 223.

Хотя ныне такого употребления творительного нет, да и в древности вроде бы не отмечено, это верно в том смысле, что творительный падеж, как и наречие, является определением сказуемого. В современных грамматиках русского языка можно найти, что творительный является «косвенным дополнением», но это неверно: он развился на месте вторых согласуемых падежей, т.е. просто в принципе не может быть дополнением, коим являлся первый падеж, а не второй. Что же касается именно «косвенного» дополнения, то его быть не может, это абсурдный вымысел: сказуемое может иметь только одно дополнение, точнее — одно множество однородных членов в качестве дополнения. Разнородных дополнений при сказуемом быть не может, ибо тогда высказывание перестанет быть однозначным в математическом смысле — в том смысле, в котором однозначна функция. Формально два разнородных дополнения можно уподобить двум областям определения функции, соответствующим одной функциональной операции, что и является неоднозначностью. Сочинитель Слова о полку Игореве подобные вещи понимал на своем уровне образования (понятия функция тогда не было), а современные грамматики — нет.

Приведенный выше отрывок содержит также любопытную особенность художественного метода автора Слова о полку Игореве — обращение его к своему герою, уже давно покойному, см. ст. «Когда и где написано Слово о полку Игореве». Далее по тексту помещены обращения и к иным лицам, давно уже умершим. Это, конечно, создает стойкое впечатление, что Слово о полку Игореве написал современник князей, к которым и идет обращение, но это очевидным образом не так, и целевая аудитория автора Слова о полку Игореве не понять этого не могла.

Любопытно также, что обращения к покойникам помещены между обращениями к неназванному князю, который, судя по тексту, был современником автора:

Но оттого зло, князь, мне не по себе, что вспять времена обратились. Уже «ура!» там кричат под саблями половецкими, а Владимир – под ранами. Тягость и тоска сыну Глебову.

[…]

Но уже, князь, для Игоря замер солнечный свет, а древность не от блага листами по Руси разбросало да по Суле города поделили. Высоко плаваешь на дело в отваге, словно сокол на ветру паря, желая птицу в отваге превзойти, да Игорева храброго полку не воскресить. Дон тебя, князь, кличет и зовет князей на победу, Ольговичей.

Понятно, что если вспять времена обратились — «на ниче ся годины обратиша», см. ст. «Уримъ», а далее помянут современник Игоря Владимир Глебович, то неизвестный князь должен быть современником автора Слова о полку Игореве — иначе бессмысленно к нему обращаться, упоминая о том, что время обратилось вспять. Целевая аудитория автора Слова о полку Игореве наверняка сразу поняла, к кому идет обращение, но для нас это проблема… Можно допустить, что обращался автор Слова о полку Игореве к великому князю Александру Невскому. А впрочем, может быть, это обращение вообще к читателю? После монгольского нашествия земли будущей Украины в некоторой их части были выжжены и опустели, а потому призыв хоть что-нибудь сделать для них вполне понятен (и на половецком Дону русских еще не было — появились только после монгольского нашествия).

Как видим, автор Слова о полку Игореве не особенно отделял художественно-историческую часть своего сочинения от современной политической. На ту же мысль наводит сатирическое его отношение к Бояну — вероятно, тоже его современнику, митрополиту Кириллу, см. ст. о Бояне по ссылке выше.

Сочетание в Слове о полку Игореве разговорной речи с книжной, вплоть до козлогласия, создает определенный авторский стиль, весьма разнообразный язык повествования, вовсе не свойственный, повторим, нашим летописцам и прочим сочинителям, писавшим на некоем усредненном языке, далеком и от контрастов, и от авторского стиля. Автор Слова о полку Игореве, безусловно, задумывался о письменном языке своем, но для летописца это было совершенно немыслимо: он всего лишь прилежно описывал события на том языке, который был ему доступен в силу образования…

Именно поэтому испытываешь просто шок, когда в Ипатьевской летописи после обычных серых записей наталкиваешься на столь знакомый яркий козлогласный стиль, разительно отличающийся от того, на что способны были все наши летописцы без исключения; контраст просто чудовищный, особенно в переводе:

В году 6706 [1198] преставился Черниговский князь Ярослав Всеволодович. Епископ же, игумены и племянники его схоронили тело его честно, положив в церкви Святого Спаса в епископии. И потому сел на его престол благоверный князь Игорь Святославич.

[…]

В году 6707 [1199] благоверный великий князь Рюрик Ростиславич отдал дочь свою Предславу в Рязань за Ярослава за Глебовича.

В то же время благоволил Бог, обновляя милость свою к нам, благодатью единородного сына своего, господа нашего Иисуса Христа, и благодатью Пресвятого животворящего Духа вдохнув мысль благую в богоприятное сердце великому князю Рюрику, сыну Ростислава, по рождению же которого из божественной купели духовно нареченному Василием. Он же, с радостью прияв мысль, как благой раб верный постарался немедленно усугубить ее делом, дабы не наказан был скрывший талант. Того же года, месяца июля десятого числа, на память святых сорока пяти мучеников, в Никополе мученых, в субботу, имеющую быть, заложил он тенек каменный близ церкви монастыря Святого Михаила у Днепра, что на Выдубце, о котором многие из древних не дерзали ни подумать…

Можно утверждать, что ни единый наш летописец даже в самом прекрасном сне не выдал бы даже такое относительно простое выражение, как «в субботу, имеющую быть», не говоря уж о прочем. Это такая же ирония, сатира, как в описании Бояна, только речь идет не о песнях исторических, а о строительстве «тенька» — по-видимому, ватерклозета, которому и посвящена великая козлогласная песнь, трагическая. С современной точки зрения эта чудовищная ода с упоминанием всуе даже Христа стоит на грани кощунства, но тогда нравы были много свободнее, чем ныне,— не распущеннее, а именно свободнее… Подробнее об этой чудовищной записи в завершении Ипатьевской летописи см. ст. «Сказание о великом строителе».

В сравнении с древнейшими летописями Слово о полку Игореве написано гораздо более древним языком, как, впрочем, и заявлено в начале сочинения — «старыми словесами», а значит, малообразованные люди вполне понять это сочинение не могли, каковой замысел и неудивителен в связи с целевой аудиторией автора, обозначенной выше. Язык Слова о полку Игореве настолько древний, что даже гораздо более старые сочинения, на двести лет старше, выглядят в сравнении более поздними… Вполне вероятно, что автор Слова о полку Игореве так и задумал свое сочинение — не только как историческую повесть и одновременно политический памфлет, но и как памятник древнерусскому языку. Несмотря на малый объем памятника, это был просто колоссальный труд, и потомки оценили его по достоинству.


[1] Написание Омир вм. Гомер определяется тем, что греческое придыхание в подлиннике не прочитано (это не морфологическая часть), а выдуманное католиками произношение буквы «эта» (Η, η) записано правильно — как буквы ита. Равно, например, читается слово игемон против католического гегемон. Последнее неправильно.

Зову живых