На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Главные художественные образы
Слова о полку Игореве

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.
К.А. Васильев. Гадание

Благодаря неверному переводу Слова о полку Игореве, точнее совершенно превратным представлениями переводчиков о синтаксисе древнерусского языка, этот памятник древнерусской литературы остается не понятым совершенно. Распространенные ныне представления об образной стороне Слове о полку Игореве совсем ничего общего не имеют с историческим и художественным замыслом его автора, см. о нем ст. «Автор Слова о полку Игореве». Распространено, например, представление, что Слово о полку Игореве написал какой-то загадочный княжеский «певец», подражавший упомянутому в Слове о полку Игореве Бояну, а самое произведение представляло собой чуть ли не народное творчество, во всяком случае — рассказ, который можно было читать устно. Это, конечно, не так: столь сложное по синтаксису произведение, предельно сложное, является целиком книжным, письменным, к тому же использованный в нем язык, древнерусский язык, «старые словеса», в тринадцатом веке понимали уже немногие — только хорошо образованные люди, причем только те из них, образование которых связано было с Церковью и каноническими ее текстами на древнем языке. Например, летописи, даже созданные ранее лет на сто, чем Слово о полку Игореве, писали значительно более простым языком и более близким современному. Также известное сочинение митрополита Лариона, Слово о законе и благодати, созданное ранее Слова о полку Игореве приблизительно на двести лет, в половине одиннадцатого века, написано значительно более просто, вне сложнейших синтаксических функций, использованных в Слове о полку Игореве. И указанный факт совершенно очевиден: ни единое произведение древнерусской литературы не вызвало столько сложностей при переводе, сколько Слово о полку Игореве.

Если судить по сложнейшей грамматике сочинения и предельной сатирической смелости, с которой выведен образ явно высокопоставленного Бояна, то следует заключить, что написал Слово о полку Игореве человек церковного звания, причем очень высокого, епископ. В связи же с новгородскими чертами языка сочинения и устанавливаемым временем его создания, см. ст. «Когда и где написано Слово о полку Игореве», нетрудно заключить, что автором Слова о полку Игореве был Новгородский архиепископ Далмат.

Разумеется, в связи с установленным авторством Слова о полку Игореве возникает вопрос: с какой стати архиепископ Новгорода написал художественное произведение о незначительном князе Черниговского княжества? Да, понятно, что в Ипатьевской летописи рассказ об Игоре незначительным не назовешь, но это свидетельствует лишь о том, что автор Слова о полку Игореве читал Ипатьевскую летопись. Хорошо, пусть читал, это понятно, но вот зачем же он об этом написал, создав параллельный исторический рассказ? Что любопытно, именно таков и был его замысел — создать художественный рассказ с опорой на исторический источник, как прямо сказано в Слове о полку Игореве:

Почнемъ же, братие, повесть сию отъ стараго Владимера до нынешняго Игоря.

Пониманию данного предложения препятствовала очевидная ошибка: поскольку «начать от и до» невозможно, как невозможно копать от забора до обеда, то следует понимать данное предложение как Начнем же повестию от Владимира до Игоря, т.е., по всей вероятности, Ипатьевской летописью, по Ипатьевской летописи, которая в древнейшей ее части кончается как раз на Игоре, если исключить искусственно добавленный рассказ о Рюрике, очень сильно напоминающий по художественному методу Слово о полку Игореве, см. ст. «Сказание о великом строителе». Видимо, рассказ о Рюрике создал тоже Далмат, т.е. он был в Киеве в сороковых годах тринадцатого века, после монгольского нашествия. Стиль этого рассказа тоже предельно сложный — ничего похожего во всей летописи нет, но синтаксис не столь древний, как в Слове о полку Игореве, более современный, как и везде.

Наряду со странной темой сочинения еще более странным выглядит заявленный прямо стиль изложения — «старые словеса», древний язык русский. Зачем это было нужно и для кого? Если сочинение было написано для современников, то им бы проще было читать его на повседневном языке, не так ли? Таким образом, Слово о полку Игореве — это в прямом смысле историческое сочинение, т.е. назначенное в том числе потомкам, причем с явным замыслом создать в лице сочинения еще и памятник древнему языку. В связи с замыслом очень уместно выглядит сатирическое изображение сказителя о старине Бояна, проникнутое еллинской иронией, с которого и начинается Слово о полку Игореве:

Не лепо ли нам, братцы, старым слогом открывая начало известий тяжких о полку Игоревом, Игоря Святославича, начать же его песней по делам того времени, а не по вымыслу Бояна? Боян ведь вещий если кому хотел песнь творить, то раздавался мыслию по древну, серым волком по земле да ловчим орлом под облаками, поминая его в речи о первых времен усобице. Когда пускал он десять соколов на стаю лебедей, какого догоняя, с тем первым песнь подхватывая старому Ярославу, храброму Мстиславу, который зарезал Редедю перед полками касожскими, да красному Роману Святославичу, Боян же, братцы, не десять соколов на стаю лебедей пускал, а свои вещи персты на живые струны накладывал, и пальцы сами князьям славу мятежили.


Очевидно, что изложение авторское здесь противопоставлено изложению от Бояна — очень красивому и высокопарному, как можно судить по описанию его, но предельно глупому, так как воспевать одновременно двух лютых врагов, Ярослава и Мстислава, мог только полный болван, готовый, например, из корысти воспеть кого угодно хоть до святости. Боян, как видим, неразрывно связан с авторским замыслом сочинения как антагонист автора — лжец, глупец и продажная шкура, творящая историю, что подчеркнуто ниже эпитетом «Велесов внук», т.е. внук языческого скотьего бога, бога скота и богатства, Мамоны. Чуть ниже насмешка над Бояном превращается уже в прямое издевательство, не особенно даже еллинское (утонченное):

О Боян, соловей ты старого времени! Кабы ты эти полки ущебетал, соловей, скача по вымышленной древности…

Понятно, что слово «ущебетал», употребляемое по отношению к птичкам, которые, кстати, поют бесплатно, как заметил Шаляпин, является оскорбительным для Бояна.

Под Бояном можно понимать митрополита Кирилла, см. ст. «Боян», но именно это малозначимо, прототип Бояна. Здесь возникает опять недоумение: неужели столь великая историческая пря могла бы возникнуть при осмыслении похода Игоря? Что же этот поход — центральное событие истории? Удивляет, конечно, и большое значение, приданное данному походу Ипатьевским летописцем и никак им не объясненное. Да, безусловно, поход Игоря был всего лишь частью Крымской операции, см. ст. «Битва князя Игоря с половцами», но даже всю эту крупную военную операцию невозможно назвать исторической, определяющей историю. Так о чем же именно был спор автора с Бояном и каким образом Боян искажал историю?

Обратим внимание на несоответствие исторической концепции Бояна концепции Далмата: Боян в любом случае начинал свое историческое повествование с Ярослава Мудрого и брата его Мстислава, а Далмат упирал на изложение «от Владимира», т.е. отца Ярослава. Здесь, конечно, приходят мысли о противостоянии в том числе религиозном, так как построенные Владимиром киевские церкви и бывшие до него Ярослав Мудрый по неизвестной причине сжег, причем все без исключения:

В лето 6525 (1017) Ярославъ иде в Киевъ, и погоре церкви.


Повесть временных лет. СПб.: Наука, 1999, стр. 63.

Совершенно точно известно, что Ярослав не был «язычником» и ненависти к христианству не питал ни малейшей, но зачем же тогда он жег церкви? Или, может быть, все они сами загорелись после его прихода в Киев? Безусловно, Владимир с Ярославом враждовали, первый хотел даже идти войной на Новгород, даже приказ отдал, но повоевать не успел — умер. Мы не знаем, к сожалению, какое отношение к сваре Владимира и Ярослава имели церкви, но какое-то имели наверняка — иначе бы не погорели. Дело, может быть, в еретическом настрое южного христианства (в Новгороде церкви не горели) — еретическом, конечно, по мнению Ярослава, который и сжег киевские церкви, а попов тамошних, которых Владимир вырвал у Византии силой, отправил, наверно, восвояси. Видимо, вместе с церквями сгорел и город:

В лето 6545 (1037) заложи Ярославъ город великый, у него же града суть златая врата; заложи же и церковь святыя Софья, митрополью, и посемь церковь на золотыхъ воротехъ святыя Богородица Благовещенье, посемь святаго Георгия монастырь и святыя Ирины. И при семь нача вера хрестьяньска плодитися и раширяти, и черноризьцы почаша множитися, и монастыреве починаху быти.


Там же, стр. 66.

Даты в предыдущем отрывке и данном, возможно, неточны, так как трудно предполагать, что двадцать лет не было в Киеве церквей.

Любопытно, что Ярослав и правда мог заложить город на новом месте: жидовская крепость Самбатион, которую взял Олег, см. ст. «Древняя Русь и славяне», находилась на левом берегу Днепра, жидовском, где далее, вероятно, и развивались русские поселения, а исторический Киев находится на правом берегу Днепра, германском (жиды, впрочем, тоже были германцы, точнее тюрко-германцы, о чем говорит их этническое самоназвание, жиды, см. указ ст.).

В связи даже с теми крохами исторических данных, которые мы имеем, можно утверждать, что Ярослав жег византийские церкви, на что указывают два факта. Первый факт состоит в том, что Ярослав отдал дочку замуж за французского короля Генриха I, к католикам, которые, стало быть, не воспринимали Ярослава как еллинского бесовника. Второй же факт уже прямо указывает на разделение с византийцами:

В лето 6559 (1051) постави Ярославъ Лариона митрополитомь русина въ святей Софьи, собравъ епископы.


Там же, стр. 68.

Даты, повторю, могут быть не точны.

Если уж Ярослав сам поставил митрополита, то ни о каком единстве с Византийской Церковью даже речи быть не может. Не было этого единства и за десять лет до назначения Лариона, когда Ярослав и отдал дочь во Францию. В нашей же летописи о родстве Ярослава с католиками нет, разумеется, ни слова: кто же с латинскими бесовниками роднится? Разумеется, «истинные православные христиане» прошлых лет вырвали это сообщение из летописи с мясом. Нынешние же «христиане» подобные вопросы, в том числе о погоревших церквях и о вырванных силой византийских попах, тоже не обсуждают никогда. Как ни странно, даже мало кто об этом знает.

Родоначальником всех русских князей и одновременно русского христианства является отнюдь не Владимир, а именно Ярослав Мудрый, но история, началась, конечно, не с Ярослава. Власть же Ярослава имеет тот, может быть, недостаток, что при нем был провозглашен по сути своей халифат, теократия со священным истоком власти. Последний из царственных потомков Ярослава, Иван Грозный, осуществлял в России, как ни странно, в точности такой же халифат. Подчинение у нас было, вероятно, не столь жестким, как у арабов, но самая суть нашей власти и развитие империи соответствует арабской истории, а не христианской, византийской, где духовную власть всегда можно отличить от светской. Патриарха у нас не было отнюдь не потому, что наша Церковь подчинялась византийской, а потому что нужды в нем не было: главой Церкви фактически был глава светской власти. Введение же у нас патриаршества (1589) после гибели Византии (1453) вызвано было отнюдь не церковными проблемами и к ним отношения не имело точно, поскольку многие годы после гибели Византии наша Церковь прекрасно обходилась, как обычно, без своего патриарха — ну, просто не нужен был. Да, под властью турок оставались какие-то «вселенские патриархи», но о них вспоминали редко — только когда нужны были в политических целях, например для свержения патриарха Никона. Патриаршество стало, конечно, отходом от халифата, началом отделения Церкви от государства, пусть и формальным на первых порах.

В Европе много болтали об отделении Церкви от государства, но там и не было полного соединения: по сей день там никто, кажется, не понимает, как Церковь и государство могли бы составлять одно и то же, когда разделение невозможно просто в принципе. На деле, в известных нам подробностях, это выглядит просто: князь назначает епископов и обязательно принимает монашество хотя бы перед смертью, распоряжается епископами буквально как папа… У Мономаха, например, в письме Олегу есть такие странные слова: «послав посла или епископа», т.е. епископ был непосредственно подчинен князю. У епископа же было право лишь не благословить князя, но князья обходили это легко: Александр Невский, например, из Новгорода ездил благословляться в Ростов, к верному епископу Кириллу, который должностью обязан был отцу Александра. А не благословиться на дело богоугодное в нашем халифате нельзя было — нелегитимный поступок. Благословлялись князья обычно у епископов, не ниже, например великий князь Дмитрий Иванович перед Куликовской битвой благословился у владыки Герасима в Коломне (наверно, он был епископ на Москве — Крутицкий и Коломенский). Это к тому, что выдуманное позже благословение Дмитрия Ивановича у Сергия Радонежского попросту невозможно, так как второй раз благословляться ни к чему, а благословение владыки Герасима отмечено в летописях, да и не был Сергий Радонежский епископом.

Очень крупный недостаток нашей истории состоит в том, что церковная история от «истинных православных христиан» слащава и лжива и, разумеется, ни словом не говорит о вещах, не укладывающихся в идеологию, а светские атеисты в принципе понять не способны, что такое теократия. Например, историки задавали себе вопрос, почему столица переместилась из Владимира в Москву? Ответить никто не смог, ни единый человек, хотя ответ предельно прост и даже содержится в Новгородской Первой летописи:

И по Батыи приде на великое княжение из Новаграда великого сынъ Ярославль, внукъ Всеволожь, правнукъ Юрьевъ Долгые Рукы, въ град Володимерь Александръ великии, храбрыи, Невьскыи, иже ему была брань шестью [походом?] с Немци, и поможе ему богъ, и короля уби [?]; и того ради князи русстии держать честно имя великого князя Александра Ярославичя, внука Всеволожа. И от сего князя Александра пошло великое княжение Московьское.


Новгородская Первая летопись старшего и младшего изводов. Рязань: Александрия, Узорочье, 2001, стр. 468 // Русские летописи. Т. 10.

Да, в Москве скрывался сначала сам Александр Невский, узурпировавший власть при помощи монголов (друзья, друзья его лепшие), см. ст. «Татаро-монгольское иго», а потом — и его сын Даниил, поддержанный Церковью вместе с его папой. Оба стали святыми, сначала неформальными, признанными лишь частью общества, хотя и ни первый, ни второй даже бровью не повел в духовной борьбе. Причисление к святым Александра и его сына — случай совершенно дикий, варварский, но прекрасно объясняется он халифатом: власть в истоке не может быть не священна. Та же самая история и с Владимиром, которого святым провозгласил лично помянутый выше митрополит Ларион при Ярославе Мудром: нужно это было только для укрепления священного характера власти Ярослава, христианского халифата. На деле же равноапостольным Владимир быть не может, так как христианство существовало на Руси даже за сто лет до него, причем был даже византийский епископ, но не было, конечно же, халифата. Ларион, ясное дело, не мог не знать Окружного послания византийского патриарха Фотия от 867 г., где речь шла о нашем епископе и принятии русскими христианства, но мог, разумеется, не принимать в расчет эту «фотькину грамоту», как сказал бы Иван Грозный.

Начатая во времена Владимира борьба за халифат естественным образом приводит нас по дебрям истории ко временам Александра Невского, к перестройке халифата, основ его власти под узурпатора, когда и было написано Слово о полку Игореве. Ярослав Мудрый как исходный символ власти, несомненно, представлял тогда христианский халифат, а враждебный Ярославу Владимир — византийское христианство, заимствованное у греков и характерное согласием духовной и светской власти (симфонией), но не полным их единством. Отсюда должны быть предельно ясны взгляды человека, который числил историю «от Владимира»: он был против халифата, слияния Церкви с государством, ущерб всегда наносившего Церкви, а государство укреплявшего. Некоторая тонкость состоит в том, что никто из сторонников халифата просто в принципе не мог отрицать Владимира как святого — наоборот, его равноапостольную святость могли отрицать только противники халифата. Фактически, с точки зрения истины, Владимир, повторю, не является равноапостольным святым.

Подлинный идеал верных восторжествовал только во времена Ярослава Мудрого, который, повторю, был враждебен Владимиру и даже сжег византийские церкви, построенные Владимиром и бабкой его Ольгой. Дело же стало, возможно, не столько за церквями, сколько за попами византийскими и их учениками, которые выметаться из церквей не захотели — освободить места для верных, признающих несколько иных святых и даже иные отчасти основания святости… Конфликт мог быть очень крупный, даже кровавый. Церкви киевские зажгли наверняка с присутствующими в них попами и «староверами», и нет теперь полной уверенности в том, что все попы и их паства даже под угрозой смерти в огне покинули свои церкви. Жалеть о них, конечно, никто не стал — еретики и еллинское бесование. Разумеется, здесь не было ереси в прямом смысле: конфликт, если он был, носил исключительно политический характер, но политика в халифате не может быть не замешана на религии. У мусульман все было очень близко, сходно по духу. Ну, например, можно ли выделить исмаилитов как исключительно духовную общность и совсем не политическую или наоборот? Нет, это немыслимо. Приблизительно так дело обстояло и у нас — с той только разницей, что наши новгородские «исмаилиты», поклонники своего князя Ярослава, все же стали у власти, путем долгой войны против иных наследников и сторонников Владимира, в частности — сына его Мстислава. Для смены власти в теократии нужны духовные основания — иначе быть не может.

Можно добавить, что не было бы по такому раскладу ничего удивительного в принятии нашими предками ислама (есть и такие сообщения у мусульман), а сложность заключалась лишь в том, что его неоткуда было принять, больно уж далеко были мусульмане, да и невозможно это было для наших, так как в мире ислама тоже была теократия, конкуренты священные. С Византией же отношения были самые простецкие, как на своей деревне: стоило Владимиру лишь припугнуть византийскую власть взятием Константинополя, взяв греческий Херсонес в Крыму, как немедленно явились на Руси византийские попы на кораблях, о которых византийская власть «забыла» после услуг Владимира, да еще и византийская принцесса в жены Владимиру за обиду. Попов византийских Владимир заработал военной помощью византийцам во внутренних делах, но с халифами едва ли удалось бы договориться столь просто и непринужденно: они не стали бы торговать верой, как на базаре финиками.

Что еще любопытно, ислам принял добровольно только один народ — турки. Добровольное принятие, наверно, сопряжено было с политическими трудностями, священными, а с Византией политических трудностей у нас не было… Судьба. Надобность же в религии была у нас не духовная, а именно политическая, в том числе у Владимира, просто он не построил теократию — может быть, и не хотел того, кто знает?

Принципиальная разница между нашими и арабами состоит в том, что арабы начали с религии и построили громадную империю, в которой религия их стала мировой, а наши чужой мировой религией закончили в построенной громадной империи. Итог, впрочем, был один и тот же — теократия и «феодальная раздробленность» (этническая). Видимо, без этого в громадной империи обойтись невозможно.

Стало быть, понятно, почему архиепископ Далмат в своем сочинении о походе Игоря противопоставил историю от Владимира истории от Ярослава — если, конечно, упоминание Бояном о начале истории от Ярослава и Далматом о начале от Владимира не случайно.

Отношение к халифату — это мировоззрение автора Слова о полку Игореве, но кроме халифата как системы власти была еще огромная империя, построенная в целом до Владимира и Ярослава. Слово о полку Игореве призывает воевать за землю русскую, т.е. за империю, и здесь возникает вопрос: кого архиепископ Далмат считал русскими?

К сожалению, основополагающие представления о нашей начальной истории, славянская теория происхождения русских, создана была сторонниками халифата из своих низменных побуждений, казавшихся им, впрочем, высокими. Все ассимилированное в русской культуре тюрко-германское население Украины было объявлено в исторических сочинениях родственным русским по языку, славянским, хотя действительности это не соответствовало: славян в хрестоматийном смысле на Украине не было никогда. К тринадцатому веку давно уже произошел раскол империи, монгольским нашествием он был закреплен уже навеки, причем прошел раскол именно по этнической границе — между русским севером и тюрко-германским югом, Украиной, хотя и в Новгороде, и в Киеве говорили на одном языке и называли себя русскими. Впрочем, в тринадцатом веке русские на севере, чтобы не путать себя с украинцами, упорно называвшими себя русскими, отказались от своего имени и стали называть свою страну Суздальская земля, а имя Русь оставили за «ними». Да, как это ни поразительно, в нашей древнейшей летописи можно встретить чудовищное выражение «к ним в Русь», т.е. речь шла о чужой и чуждой стране, см. ст. «Татаро-монгольское иго». Читатель тринадцатого века должен был испытывать шок, когда видел в Слове о полку Игореве обращение не только к неизвестным и малоизвестным «русским» князькам, но и ко Всеволоду Большое Гнездо среди них. Обращение ко князькам, как это ни поразительно, начинается с обращения ко Всеволоду:

Великий князь Всеволод! Немыслимо тебе прилететь издалече отчий золотой престол соблюсти, хотя и можешь ты Волгу веслами расплескать, а Дон шлемами вычерпать. Если бы ты был, то пошел бы король по полушке, а пешка по чекушке, ты ведь можешь по свету живыми ладьями двигать, удалыми сынами Глебовыми.

Ты, буй Рюрик, и ты, Давыд! Не вас ли в золоченых шлемах…

Поскольку никаких пояснений нет, а Всеволод к перечисленным ниже лицам отношения не имел, то этнический русский читатель должен был понять изложенное так, что Русь — это не только «они», но и мы.

Разделение между севером и югом произошло не только этническое, но и династическое: русскими в современном смысле остались потомки Мономаха, в частности правящий их род — сына Мономаха Юрия Долгорукого и внука Мономаха Всеволода Большое Гнездо. Разумеется, распад произошел не мгновенно, но к концу жизни Всеволода он уже состоялся. В связи с распадом первоначального халифата, системы теократии, место Ярослава Мудрого занял Владимир Мономах. Скажем, корона его потомков до пресечения их рода называлась шапка Мономаха, а столица их находилась в городе, названном в честь Мономаха,— Владимир. К святым Мономах не причислен официально и даже, кажется, не почитался как святой, но человек он был любопытный именно в данном смысле, например он простил убийцу своего сына, хотя мог бы и отомстить. Почитание Мономаха выразилось не в церковном поклонении ему, а в отмеченном выше мирском, например еще в том, что в составе написанной во Владимире Лаврентьевской летописи сохранены записки Мономаха. Попытка же сторонников Александра Невского поставить Александра официальным святым на место Мономаха удалась не вполне, это только ослабило халифат. В новом государстве, например, появились христианские ереси, хотя в исходном халифате их не было и быть не могло (политика не является ересью и являться ею не может).

Распад халифата был отягощен монгольским нашествием, в итоге которого погибли все тюркские народы в Казахстане, по Волге и на Украине, а на их месте возникли уже новые, в частности казахи, поволжские тюркские народы, украинцы и татары в Крыму. Через двадцать лет халифат, однако, стал восстанавливаться: в 1261 г. была образована Сарайская епархия, т.е. столица монголов на Волге была включена в новую систему теократии. Дошел до нас через Рашид-ад-дина титул Батыя — Саин-хан, что представляет собой искажение тюркского Саян-хан (к слову сай, откуда и Саяны — ущелья, вероятно), Нижний хан, т.е. по Волге относительно Руси — иное относительное наименование бессмысленно. Таким образом, современное этническое положение начало складываться в тринадцатом веке, причем распространенный среди тюркских народов ислам никакой помехой построению нового халифата, теократической империи, не стал и в качестве помехи даже не рассматривался.

Вопреки распространенному представлению, монголы были разбиты на Руси, что можно утверждать точно, но подвиг войск Ярослава Всеволодовича, сына Всеволода Большое Гнездо, был удален из летописей и приписан его сыну Александру, якобы одержавшему на Неве мать всех побед… Нет, подлинное ледовое побоище было на льду озера Селигер, на подступах к Новгороду, см. ст. «Татаро-монгольское иго». Сочинили же лжеисторию в своих священно-политических целях, разумеется, сторонники халифата, причем случайность здесь исключена.

Ныне распространен взгляд на монголов тринадцатого века не столько даже европейский, сколько истерический — абсолютное зло. Да, несметные эти полчища принесли зло всем народам, в первую очередь тюркским, которые нашествия не пережили, но следует помнить, что жизнь на этом не остановилась, иные тюркские народы все же существуют, а священная политика никуда не пропала. В итоге нашествия произошла ужасающая этническая мешанина, скажем на Волге появились даже некие туркестанцы, точнее их определить невозможно. Как ни странно, имя города Саратов соответствует употреблявшемуся в тринадцатом веке названию Туркестана  — Сарт-аул, от имени неких сартов. Утрясалось все это столетиями, а свою связь с прошлым из живших до монгольского нашествия народов сохранили только русские.

Каждый может задать себе любопытный вопрос: почему монголы на Волге оказались Владимирским князьям ближе этнически, чем, например, украинцы на западе? Да, был распад халифата по этническим границам, но даже с учетом распада украинцы все-таки должны были остаться ближе русским, чем совершенно неизвестный народ, тем более — проявивший враждебность. Этого, однако же, не случилось. Столь странному факту вроде бы нет объяснения, кроме священного: Батый согласен был стать Нижним ханом, для него лично это было отличное решение всех его тяжких проблем с родней, см. о нем ст. «Батый», а Даниил Галицкий, например, хотел быть не ниже, чем королем, самодержавным владыкою вселенной. Нет, последний в халифате не нужен (истинный владыка вселенной есть Бог).

Таким образом, многие этнические русские в тринадцатом веке должны были считать врагами своими, как ни странно, украинцев на западе, а друзьями — монголов на Волге, которые, например, весьма способствовали русской экспансии на бывшие половецкие земли на Дону. Тогда и возникли казаки — русские военные поселенцы. Формально находились они под властью Батыя, но сложностей это не создало никому — разве что дальнейшему русскому правительству, которое казаки по традиции не вполне признавали, полагая себя на особом положении (так и было, наверно, во времена Батыя). Что еще любопытно, тюркоязычные потомки монголов ныне носят с казаками одинаковое имя — казахи, т.е. родились они в одно время. По сути дела, казаки обеспечивали тыл монгольским войскам, занявшим западную границу по Днепру в районе Киева… Это не агрессия нет, оборона, судя по глубокому эшелонированию войск. Сарайский же епископ, вполне теперь защищенный от латинских бесовников и их прихлебателей, начал хозяйничать на небольшом островке от Днепра в районе Киева до Сулы — Киевской Руси. Деятельность князей особенно не известна, но епископ проявил себя самым выдающимся образом — например, восстановил для себя из развалин город Переяславль, правда местом ошибся. В итоге существовавший на Суле Переяславль прекратил свое бытие в истории, но возник новый — на Трубеже близ Киева, см. грамм. ст. «Определение уже бо». Вот вам и единство этническое. Также Сарайский епископ выстроил для себя Крутицкое подворье на Москве, где впоследствии обитал уже московский епископ, называемый по сей день Крутицким. Это отражает шедшие в то время политические процессы — укрепление Александра Невского и его партии в Москве как новом священном центре. Опиралась же новая партия, как видим, не столько на русские города, сколько на Сарай. Вот вам и монгольское «иго» во всей его красе.

Этническая обстановка после монгольского нашествия сложилась очень запутанная: русскими можно было считать совершенно разных людей, вплоть до монголов, а в нерусские попали русские на Украине, которые сами называли себя русскими. Слово же о полку Игореве просто расставило старые привычные акценты, автор указал, где русские, а где нерусские — половцы и, значит, монголы, смешавшиеся с восточными собратьями половцев, кипчаками. Разумеется, представители Владимирского княжеского дома должны были автора Слова о полку Игореве, мягко говоря, ненавидеть, ибо же он вышибал Александру Невскому опору из-под ног. Да, половцев Владимирские князья тоже стойко ненавидели и способствовали монголам в их уничтожении, заняв их земли, но ведь возможно было, повторю, весьма неприятное и, главное, естественное обобщение половцев с монголами… Была также попытка воспрепятствовать учреждению Сарайской епархии, а значит — антигосударственный выпад:

В лето 6769 (1261) архиепископъ новгородчкыи владыка Далматъ поби святую Софью всю свинцомъ, и даи ему богъ спасаная молитва отпущение греховъ [в молитве отпущение, молитвой].


Новгородская Первая летопись, стр. 311.

Под выражением «поби свинцомъ» следует понимать некие осадные орудия, метавшие свинцовые заряды, едва ли огнестрельные, хотя возможно и такое. Это значит, что архиепископ разогнал силой не благословленный им собор, вернее воровскую сходку, а посвящена сходка была, наверно, Сарайской епархии, судя по году летописной заметки (важные решения принимались соборно, парламентским путем, и обойтись без собора нельзя было). Нельзя без благословения архиерейского такие сборища в соборном храме устраивать. Если сказано было: «Не благословлю», значит — все, выхода нет, хоть лбом об стенку бейся, даже в Ростов не поедешь: Ростовский епископ властвует в иной епархии и поместные новгородские дела благословлять не имеет права. Если же хоть один поп пойдет на поддержку не благословленных епископом деяний, сам, например, попытается благословить, то немедленно последует прещение епископское — до покаяния, и опять все: если потребуется, то даже под руки из церкви выведут… Это вот теократия: дела можно вершить только богоугодные, а текущие дела вне обычая разрешает только епископ (по сей день так, например если епископ решит, что данного самоубийцу можно отпевать,— будут отпевать, хотя и противно это обычаю). При этом важнейшие вопросы, стратегические, могут выноситься на собор любого уровня, от архиерейского до вселенского, т.е. церковная система при всей ее авторитарной жесткости вполне демократична. Если епископ в народе уважаем, то это действительная власть, не слабее княжеской.

Поскольку Сарайская епархия была все-таки учреждена в том же году, 1261, следует заключить, что компромисс с Далматом был найден. Да, приходилось в теократии искать компромиссы: убить-то епископа нельзя — тотчас же с бесами в блудилище окажешься; нельзя и отстранить без причины, даже прещение на него наложить некому. Митрополит же был откровенно слаб и не умен. Действовал против Далмата, наверно, Ростовский епископ Кирилл, верный Александру Невскому и тоже, разумеется, причисленный к святым.

Но вернемся к Слову о полку Игореве. Война Игоря и половцев не была этническим столкновением, более того «поганый» Кончак был Игорю другом, а после войны стал даже родственником, сватом, да и украинским князьям он подчинялся вполне, как и все прочие половцы после смерти Мономаха, изгнавшего их с родных земель. Вероятно, тогда же, после смерти Мономаха и возвращения на родные земли, половцы приняли христианство, вполне отраженное в позднем Codex Cumanicus, причем, разумеется, это было не латинское бесование, судя по заимствованному у нас корню слова языклы, переведенного католиками как грешник (язычник буквально). Да, погаными безбожниками половцы не являлись и против русских после Мономаха не выступали, разве что с иными русскими или по приказу их, но в Слове о полку Игореве поход Игоря представлен как исключительно этнический — бой за землю русскую против поганых безбожников. Почему же так? Разве это не боянщина? Всякий человек, который хоть немного знает историю, в частности Ипатьевскую летопись, непременно бы отметил, что половцы в Слове о полку Игореве не соответствуют Ипатьевской летописи, по которой вроде бы и работал автор Слова о полку Игореве… В чем же дело?

Ладно половцы — есть и более серьезное противоречие. Не только из той же Ипатьевской летописи нетрудно предположить, зачем и в чьих интересах была проведена Крымская операция, в которой участвовал Игорь, но даже из самого Слова о полку Игореве:

…вступил [Святослав] на землю Половецкую, притоптал холмы и овраги, возмутил озера и реки, иссушил потоки и болота, а поганого Кобяка из Лукоморья от железных великих полков половецких вихрем исторг. И свалился Кобяк в городе Киеве, в приемной Святослава. Тут крымские венецианцы, тут таврические греки поют славу Святославу, ругают князя Игоря, который погрузил состояние на дно Каялы, реки половецкой, мол русского золота просыпал.

Да, заказ отработали ребята во главе со Святославом — за деньги. Как же еще понимать веселье крымских венецианцев и греков? Но тогда при чем же здесь война за землю русскую, если Святослав в качестве наемника вел войну за собственную шкуру, а Игорь лишь состоял у него в подчинении? Да, Игорь не исполнил приказ, не дошел до Керченского пролива, провалил свою задачу, но ведь стремился же он именно туда — в Крым, Лукоморье, на уничтожение Кобяка, мешавшего крымским католикам и грекам. При чем здесь русская земля? И усугубляется недоумение тем очевидным обстоятельством, что автор Слова о полку Игореве понимал суть действий Святослава да свата его Рюрика в пользу крымских католиков и греков, а не русских. В чем же дело?

Ввиду отмеченных противоречий следует сделать очевидный вывод: либо автор Слова о полку Игореве открыто подражал презренному Бояну, либо мы чего-то не понимаем. Поскольку же открытое подражание презренному Бояну является противоречием, то следует остановиться на том, что мы чего-то не понимаем в системе образов Слова о полку Игореве. Да, но ведь ясно написано — половцы, да и действительные события описаны…

Автор Слова о полку Игореве знал, безусловно, что сын Игоря женился на дочери Кончака, но подал он это в образах лишь как несостоявшееся коварство половцев:

Сказал Кончак Гзе:

— Если сокол на гнездо летит, то соколенка опутаем мы красною девицей.

И сказал Гзак Кончаку:

— Если опутаем его мы красною девицей, то не будет нам ни соколенка, ни красной девицы, и начнут нас птицы бить в степи Половецкой…

Мы, конечно, не знаем истинных мотивов Кончака, как не знал их автор Слова о полку Игореве, но вот для сведения отрывки из Ипатьевской летописи:

Половци же испросиша у Святослава Игоря, ать ляжеть с ними по Долобьску; Святослав же отпусти. Слышавъ же Рюрикъ, оже Святославъ привелъ к собе половце в помочь и лежать со Игоремъ по Долобьску, и посла Мьстислава Володимерича с черными клобуки [каракалпаки]

[…]

Половци же, бегаюче передъ русью, потопоша мнозе в Черторыи, а инехъ изъимаша, а другыя исъсекоша. Игорь же видевъ половце побежены, и тако с Концакомъ вскочивша в лодью, бежа на Городець къ Чернигову.


Ипатьевская летопись. Рязань: Александрия, 2001, стр. 420 — 421 // Русские летописи. Т. 11.

Ну, и кто тут с кем за русскую землю сражался? Святослав с Рюриком? С одной стороны были русские и каракалпаки, а с другой — русские и половцы. По летописи, случилось это в 1180 г., всего за пять лет до знаменитого похода Игоря. Как видим, никакой враждебной этнической силы ни Кончак, ни Кобяк не представлял, а тот и другой вполне подчинялись Святославу. Да, воевать с ними, конечно, можно было, особенно за иностранные деньги, но при чем же здесь война за землю русскую?

Безусловно, на Руси Суздальской взгляд на «поганыхъ и безбожныхъ врагъ» был неизмеримо жестче, чем на Руси Киевской. И если украинцы, в общем-то, дружили с половцами, даже приняли вместе первый удар монголов, то русские в конце концов вместе с монголами приняли участие в уничтожении половцев. Трудно сказать, насколько велико было это участие, но оно было — иначе бы казаки не жили на половецких землях. Кубань, например,— это по имени половцев, по самоназванию куманов, каковое имя с обычной тюркской меной М/Б звучит кубаны.

По одной лишь этнической ненависти к половцам автора Слова о полку Игореве мы можем заключить, что Слово о полку Игореве написал представитель Суздальской Руси, и это предельно очевидно, да и подтверждается прочими заключениями по тексту памятника. Для украинцев половцы не были врагами, хотя Ипатьевский летописец и ругает их, несправедливо ругает, но русские относились к ним совсем иначе, и в Слове о полку Игореве это отражено прекрасно. Одно дело ругань в летописях, написанных, кстати, русским языком и, вероятно, русскими летописцами, этническими русскими, но совсем иное дело смертная вражда. Собственно, противоречие бы в Слове о полку Игореве было только в том случае, если бы его написал украинец, а для русского высказанная в сочинении этническая неприязнь к половцам была вполне закономерна. Это, безусловно, нужно учитывать при художественном рассмотрении произведения.

Что же касается второго противоречия, шкурных планов Святослава и свата его Рюрика против героизма Игоря, исполнявшего эти планы, то автор Слова о полку Игореве, как и мы, не имел оснований подозревать Игоря в шкурничестве, даже наоборот. Обнаружив себя в половецких землях, Игорь отвлек на себя силы половцев, идущие, вероятно, на Русь в ответ на хищнические действия Святослава уже в Крыму или еще на подступах к нему. И действовал Игорь просто образцовым для командира образом: узнав из сообщения разведки, что она была обнаружена половцами, он немедленно предпринял ночной марш-бросок километров в сто на расположенный впереди рубеж на реке Су-бурлы (так сказать, Протяженная вода, Сюурлий летописный, Каяла, совр. Маныч), взял его с ходу, оставил брата Всеволода прикрывать отход и двинулся на «город Тмутаракань», к Керченскому проливу, выполнять боевую задачу. Впрочем, выполнять боевую задачу он отказался, хотя и выступил:

Что мне шумит, что мне звенит давеча рано до зари? Игорь полки разворачивает, жаль же ему милого брата Всеволода.

Возможно, Игорь рассудил, что до пролива он все равно не дойдет — не дадут, а отвлечь на себя силы половцев удобнее будет вместе со Всеволодом, но возможно также, что он попросту плюнул на шкурников и пошел спасать брата, которого оставил на смерть ради шкурных интересов Святослава да свата его Рюрика.

Возвращение Игоря спасать Всеволода сравнено в Слове о полку Игореве с действиями Олега, который в похожей обстановке не вернулся спасать Бориса Вячеславича, о чем рассказано в летописи, а в Слове о полку Игореве лишь помянуто в общей сравнительной характеристике Олега:

Были веча троянские, минули годы Ярослава, были полки Олеговы, Олега Святославича. Олег же тот, мечом крамолу ковав, стрелами ее по земле рассеивая, ступит в золотое стремя в городе Тмутаракани, а потом звоном слышащим его давнему великому Ярославу, сыну Всеволода, да Владимиру каждое утро уши закладывает в Чернигове. Бориса же Вячеславича слава на суд привела, на тканое зеленое покрывало его уложив за обиду Олегову, храброго и молодого князя. С Каялы же той Святополк повелел привезти их с отцом своим между угорских иноходцев во Святую Софию, в Киев.

Как видим, Борис Вячеславич погиб, а брат Игоря Всеволод остался жив.

Что любопытно, архиепископ Далмат особо выделил воинский подвиг Всеволода, сравнив его с подвигом монашеским:

Яр Тур Всеволод! Стоишь ты в обороне, брызжешь на воинов стрелами, гремишь о шлемы мечами булатными. Куда Тур ни поскачет, своим золотым шлемом посвечивая, там лежат поганые головы половецкие. Расщеплены саблями калеными шлемы аварские через тебя, Яр Тур Всеволод. Какой путь страдания, братцы, забыть о почестях в жизни, во граде Чернигове об отчем золотом престоле да о своей милой жене, красной Глебовне, в совете да любви…

Отказ от почестей мирских, от власти и от жены — это удел монашества, а значит, в приведенном отрывке подвиг воинский сопоставлен с подвигом монашеским. Любопытная и простая мысль: в основе всякого подвига лежит отречение от личного. Это прямо по завету Христа ученикам:

— Сия есть заповедь моя, да любите другъ друга, якоже возлюбихъ вы: болши сея любве никто же имать, да кто душу свою положитъ за други своя, Ин. 15, 12 — 13.

— Вот заповедь моя: любите друг друга, как я возлюбил вас. Больше моей любви никто [из вас] не найдет, чем кто душу свою положит за други своя.

Стало быть, автор Слова о полку Игореве настаивал на глубоко христианском характере действий как Всеволода, так и Игоря. В связи с этим любопытно будет рассмотреть завершающий образ Слова о полку Игореве, странные слова Бояна в конце сочинения:

Сказал Боян, и походил на старого времени песнотворца Святослава:

— Ярославская Ольга, кагана жена! Коли тяжко тебе во главе без плеча, зло и телу без головы — Русской земле без Игоря.

Совершенно не ясно, о чем идет речь, к какой Ольге обращается Боян и при чем здесь какой-то «песнотворец»; нет даже уверенности, что последнее предложение записано правильно. Игорь, о котором идет речь в сочинении, даже умозрительно не мог рассматриваться в качестве главы Руси, так как по своему социальному положению даже близко не стоял к руководству страной. Да, но ведь и произнес приведенные слова отнюдь не автор, а известный своей лживостью, напыщенностью и глупостью Боян. Стало быть, это художественный образ.

Наиболее просто дело обстоит с песнотворцем. В теократической системе власти у князя никакого песнотворца быть не могло просто в принципе: песнотворец — это блудодей языческий, кощунник, а язычество по тем суровым временам, вспомните половецкое словечко языклы,— это грех. Сегодня об отношении к певцам свидетельствует, например, слово кощунство, отрицательный смысл приобретшее именно под влиянием теократии. Наиболее естественно у князя смотрелся личный поп, духовник, а не шут или певец. Вообще, вплоть до Петра I вообразить при княжеском дворе шута, скомороха или певца совершенно невозможно. Народную же самодеятельность, скажем кощунников и скоморохов, никто не запрещал, однако отношение к ней было по меньшей мере сдержанное: «язычество» это только терпели. Впрочем, не всегда и терпели. Протопоп Аввакум, например, один раз с колом разогнал толпу скоморохов, а ученого их медведя чуть насмерть не зашиб сгоряча — уложил с единого маха. Ну, не сам же он это отношение породил.

Наряду с отрицательным отношением к кощунникам отношение к художественной литературе отрицательным не было. Например, в древнейшей летописи есть ссылка даже на Гомера, «якоже Омир сказуеть» (μηρος — придыхание не прочитано, и католическая буква «эта» верно передана как греческая ита, скажем еще игемон против гегемон), да и Слово о полку Игореве представляет собой литературное произведение. Любые иные произведения тоже не были запрещены, хотя наиболее суровые в духовном отношении лица читать предпочитали, наверно, св. отцов или проповедников. Впрочем, при Иване Грозном Слово о полку Игореве было, наверно, запрещено как бездуховное сочинение. Дело в том, что в дошедшем до нас списке Слова о полку Игореве есть ошибки наборной печати, см. грамм. ст. «Три ошибки печати», которые вкупе с необычайной популярностью Слова о полку Игореве прежде, следах его в летописях и языке, позволяют предположить, что сочинение было изъято именно после печати и уничтожено, а способен на это был только Иван Грозный (он вел очень обширные духовные войны и, разумеется, лично руководил Церковью; одним из памятников духовной его деятельности является т.н. Стоглавый собор). Кстати, воинственный протопоп Аввакум очень любил Ивана Грозного за духовную воинственность: как он выразился про одну высокую духовную особу, «миленький царь Иван Васильевич такой бы собаке сразу указ сделал» (верно, и в монастырь бы силой отправил на покаяние да бдение духовное). Нетрудно заключить, что список Слова о полку Игореве с книги был сделан наверняка для сохранения произведения от недреманного ока воителя нашего духовного.

Стало быть, в приведенном отрывке речь идет о князе Святославе Игоревиче, который христианином не был, теократию не вводил и не признавал и, безусловно, мог иметь при себе хоть сотню песнотворцев без малейшего ущерба для своего духовного облика. Здесь Боян уже прямо сравнивается с язычником-песнотворцем. Несмотря, впрочем, на сравнение Бояна с язычником, не следует забывать, что действительного язычника к образованию и истории даже близко бы не подпустили, т.е. Боян тоже был духовным лицом — как автор Слова о полку Игореве.

Не ясно, к какой именно Ольге обращается Боян и даже как именно понимать обращение, звательный падеж «Ярославля Ольго, коганя хоти». Кто такой Ярослав и что за каган имеется в виду? Каган Ярослав или каган Игорь Святославич? То и другое абсурд. Слово каган во всей древней литературе использовано, кажется, только один раз — в обширном заклинании митрополита Лариона, называемом Слово о законе и благодати, где каганом назван Владимир. Поскольку же заклинание направлено было не только на утверждение теократии, но и явным образом против иудаизма, вероятно мешавшего укреплению теократической системы среди германцев, то и слово каган употреблено, возможно, только для хазарских германцев, жидов: пусть знают, кто тут теперь священный глава (хазарский каган был именно священным главой державы). Впрочем, употребление Ларионом слова каган в хазарском смысле вполне закономерно, соответствует его замыслу утвердить священную власть.

Из летописей мы знаем, что Игорь Святославич женат был на дочери Ярослава, Ярославне, как названа она в Слове о полку Игореве, но имя ее не известно. Вместе с тем хорошо известна другая пара, тоже Игорь и Ольга, Игорь Рюрикович и его жена Ольга, причисленная к святым. Неувязка же в том, во-первых, что Игоря Рюриковича нельзя было назвать каганом, халифом, правителем в системе теократии, которая возникла только при внуке его Владимире, а во-вторых, к святым Ольга официально была причислена, канонизирована, только при Иване Грозном и митрополите Макарии. Последнее тоже важно, так как сочетание честная глава есть обращение к святым, которое использовал, в частности, Ларион в помянутом сочинении при поэтическом обращении к Владимиру. Иначе говоря, глава русской земли может быть не только светским, но и честным в игре слов… Ольгу же могли почитать поместно, вне общей канонизации (я не знаю, чем руководствовался Иван Грозный).

Кажется так, что приведенные слова Бояна — это запутанное, нелогичное и высокопарное предложение считать Игоря Святославича святым вслед за Ольгой — честным главой. Если же Ольгу не считать святой на время создания Слова о полку Игореве, то предложение теряет даже крохи смысла, в нем заключенные: «Коли тяжко тебе во главе без плеча, зло и телу без головы — Русской земле без Игоря».— Ну, не являлся Игорь Святославич главой Руси, это абсурд, а если и жена Игоря Рюриковича не была святой, то совсем уже не ясно, о каких главах идет речь. Вообще, более или менее логично это предложение смотрелось бы только в том случае, если бы оно касалось Игоря Рюриковича, но может быть некий певец Святослава так и сказал, а Боян повторил, разумея уже Игоря Рюриковича?

Некоторую сложность для понимания в Слове о полку Игореве представляют упоминания языческих богов, двое из которых, впрочем, выдуманы переводчиками, см. ст. «Троян» и «Хорс». Наименование Бояна внуком Велеса уже разобрано, и остаются следующие упоминания действительных богов:

— Уже ветры, Стрибожьи внуки, веют с моря стрелами на храбрые полки Игоревы…  

— Когда при Олеге Гореславиче, засеваясь и прорастая усобицами, погибала вотчина Дай-божьего внука

— Неужто, братцы, веселая година настала, в запустение уж войско пришло? Восстала обида в силах Дай-божьего внука, вступила девою на землю троянскую, всплеснула лебедиными крыльями на синем море у Дона с плеском, пробудив жирные времена.

Первое предложение понятно — просто поэтический образ и ничего более, враждебные ветра в чужой земле, «языческие». Второе предложение тоже понятно: назвать Олега Гореславича внуком Дай-бога, т.е. попрошайкой и шкурником, вполне можно было, никакого язычества автора в том нет и быть не может.

Загадку представляет собой третье упоминание, так как даже в контексте не ясно, о ком идет речь:

Бились день, бились второй… Третьего дня к полудню пали стяги Игоревы. Тут братья разлучились, на берегу быстрой Каялы, тут кровавого вина недостало, тут пир окончили храбрые русичи: сватов попоили, а сами полегли за землю Русскую. Никнет трава от жалости, а дерево с тягостью к земле преклонилось.

Неужто, братцы, веселая година настала, в запустение уж войско пришло? Восстала обида в силах Дай-божьего внука, вступила девою на землю троянскую, всплеснула лебедиными крыльями на синем море у Дона с плеском, пробудив жирные времена.

Под «сватами», возможно, имеются в виду куманы, кумовья, сваты, но вполне возможно, что сватами названы Святослав и Рюрик: Ипатьевский летописец обычно именует их вместе «Святослав и сват его Рюрик», будто это титул такой — сват Святослава. Впрочем, встречается и титул такой половецкий — Ярослан-опа, т.е. сват Ярослава (буквально — родственник какой-то, точнее сказать нельзя).

Из отрывка не ясно не только о ком идет речь, но и о чем. Вообще-то, Игорь действовал под началом Святослава, которого вполне можно было назвать Дай-божьим внуком — попрошайкой и шкурником, но Святослав ведь в Слове о полку Игореве превозносится… Возможно, здесь какая-то ошибка, что-то опущено из первоначального текста. Теперь нельзя точно установить, к кому относятся слова Дай-божий внук,— ясно только, что не к Игорю.

С точки зрения образности весьма любопытна христианская установка автора Слова о полку Игореве, которая противоречила воззрениям мракобесов того времени:

Брызнуло море в полуночи, идет сияние с тучами: Игорю-князю Бог путь указывает из земли Половецкой на землю Русскую, к отчему золотому престолу.

Существовала тогда теория казней господних, поддерживаемая, например, видными мракобесами митрополитом Кириллом и Владимирским епископом Серапионом. Суть ее в том, что любые несчастья человеческие есть наказание божье за грехи, т.е. Бог в их представлении был палач. В Слове же о полку Игореве наказания божьего нет — наоборот, есть помощь (наказывать же всегда есть за что, безгрешных людей не было и нет).

Вообще, положительные образы Слова о полку Игореве носят подчеркнуто христианский характер, а отрицательные — нехристианский, языческий. При этом сторонники теократии, начатой от Ярослава Мудрого, рассматриваются как язычники, творцы кумиров. В конце же сочинения, в приведенных выше словах Бояна, языческий образ неожиданно приобретает христианский характер: происходит вразумление язычника Бояна…

Надо добавить, что даже самое название произведения, Слово, указывает на связь его с церковными поучениями, называемыми точно так же.

Отрицательным героем Слова о полку Игореве, несомненно, является Боян, а также — Всеслав, который, по уверению некоторых летописцев, родился в сорочке и был колдуном. Что любопытно, автор Слова о полку Игореве связывал язычника Всеслава с неким Ярославом:

Ярославе, и вси внуце Всеславли уже понизить стязи свои, вонзить свои мечи вережени; уже бо выскочисте изъ дедней славе. Вы бо своими крамолами начясте наводити поганыя на землю Русскую…

Положим, сочетание внуки Всеслава можно понимать как язычники, наследники колдуна Всеслава, но при чем здесь некий Ярослав? Синтаксически на месте звательного падежа Ярославе не могло быть притяжательного Ярославли, так как ему препятствует союз И: «Ярославли и вси внуце Всеславли». Едва ли также на месте звательного падежа стояло сочетание «Ярославли вси внуци», поскольку второй раз записывать сочетание вси внуци не потребовалось бы: Ярославли вси внуци и [вси внуци] Всеславли.— Так записать можно, с пропуском уже помянутого объекта, но наоборот нельзя.

Обращение к некоему Ярославу кажется в контексте бессмысленным, а потому, несмотря на отсутствие следов ошибки, следует предположить, что речь шла все-таки о внуках Ярослава Мудрого и внуках Всеслава Полоцкого — поклонниках теократии и поклонниках язычества. Возможно, впрочем, что речь шла о двух поколениях князей: ко внукам Ярослава Мудрого принадлежал, например, Владимир Мономах, а к поколению внуков Всеслава — Игорь Святославич, о котором повествует Слово о полку Игореве. Но в таком случае не вполне понятен в контексте колдун Всеслав, родившийся в сорочке.

Выше помянуто, что отступление об Олеге нужно было для сравнения поведения Олега с поведением в похожей обстановке Игоря, но для чего же за приведенными выше словами идет отступление о Всеславе? Отступление это переходит от Всеслава к древним князьям вообще:

На седьмом веке троянском сверзил Всеслав жребий о девице любимой. Коварством опершись на страсти, скакнул он к городу Киеву и коснулся наконечником золотого престола Киевского. Отскочил от страстей лютым зверем в полночь из Белгорода, очертился в синей мгле, а утром, в горячку ударившись, отворил старик ворота Новгорода, расшиб славу Ярослава и скакнул волком на Немигу с Дудуток. На Немиге снопы стелют из голов, молотят цепами беспутными, на току жизнь кладут, веют душу из тела, засевая Немиги кровавые берега не благом, а костьми русских сынов…

Всеслав-князь в людях судил, с князьями города рядя, а ночью волком рыскал, из Киева бегая за курями Тмутаракани, большой конный путь волком перебегая, и звонили в Полоцке заутреню рано у Святой Софии в колокола, а он в Киеве звон слышал. Хотя и вещая душа в дряхлом теле, но часто он от бед страдал, потому вещий Боян первым поговорку смышленый и высказал на жизнь Всеслава: «Ни хитрому, ни гораздому, ни хитрецу гораздому суда божьего не миновать».

О, стонать Русской земле, поминая первую годину и первых князей. Знамя старого Владимира нельзя было пригвоздить к горам Киевским, и остались там ныне стяги Рюрика да вторые Давыда, но грозы играючи стрелами рвут им хвосты…

Здесь возникает, во-первых, ассоциация с действиями Олега, тоже прозванного Вещим, который основал город Киев на месте хазарской крепости Самбатион и стал первым Киевским князем, а во-вторых — с действиями Александра Невского, который стал последним Киевским князем на развалинах, см. ст. «Троян». Несмотря, однако, на все усилия, от начала и до конца, знамя старого Владимира не удержалось в Киеве, переехав во Владимир…

Кажется очевидным, что Слово о полку Игореве подводит итог истории Киевской Руси, воспевая последних ее героев и призывая все же к воссоединению. Очень сильно выглядит призыв к покойным князьям постоять за объединенное государство, начиная со Всеволода Большое Гнездо, который к киевским делам уже почти никакого отношения не имел. В обращении ко Всеволоду подчеркнуто, что пребывает он уже в мире ином: «Великый Княже Всеволоде! не мыслию ти прелетети издалеча, отня злата стола поблюсти» — Великий князь Всеволод! Немыслимо тебе прилететь издалече отчий золотой престол соблюсти. Перевести сочетание «не мыслию» не смог никто, но это всего лишь из-за незнания синтаксиса, теории языка. Творительный падеж вводит определение сказуемого, т.е. ответ на вопрос «как?» или «чем?», которое мы в переводе просто ставим в приемлемой для нынешнего языка форме — немыслимо, а все остальное сохраняем буквально.

Громадная империя, простершаяся от Белого моря до Черного, была построена в ходе войны с Византией и Хазарией и только для войны. На нынешней Украине, в лесостепной ее зоне, произошел контакт двух очень больших сверхэтнических общностей, культурных,— русской и тюрко-германской, и в итоге сложилось неестественное образование, не этническое, а политическое,— этническая химера, как любопытно назвал подобные образования Л.Н. Гумилев. Как ни странно, этническому объединению не помогла даже ассимиляция тюрко-германского населения в русской культуре, письменной прежде всего. Собственные языки там, конечно, сохранялись еще долгое время, как можно судить по германским и тюркским собственным именам даже в позднее время; даже современные украинские фамилии образованы частью с исконными тюркскими окончаниями -ак и -ук или по германским правилам, скажем Василенко от русского Василько со странным суффиксом Н и уже вполне русским прояснением глухого Ь под ударением до Е — Васильнко, подробнее см. ст. «Славяне и Русь». Не знаем же мы о собственных языках тюрко-германской среды лишь потому, что не было письменности на этих языках: языком международного общения, религии, науки и государства был русский. Погибла этническая химера не потому, что кто-то уничтожил ее, сват Рюрик или монголы,— она могла бы выжить, а лишь потому, что русские прекратили ее поддерживать. В итоге в качестве истории Киевской Руси мы имеем историю этнической химеры, т.е. историю не народа или их группы, а неестественной политической системы, направленной в истоке ее лишь на уничтожение Хазарии и Византии.

Не стоит смешивать нынешних украинцев с населением Киевской Руси: это совсем другой народ, память которого не простирается столь далеко в прошлое. Родился он, как и другие современные народы этой среды, только после монгольского нашествия, не мгновенно, конечно. Украина стала уже естественным этническим образованием, самоорганизацией, благодаря чему народ ее отказался от чужого и чуждого имени русские, как помимо этнических русских называли себя русские химерические, тюрко-германские жители Киевской Руси. Конечно, Русь оказала значительное влияние на формирование украинского народа, но гораздо большее влияние оказала все-таки Польша. И если русскими жители Киевской Руси называли себя добровольно, то потомки их даже под ужасающим давлением не захотели называться поляками…

Трудно теперь сказать, находился ли автор Слова о полку Игореве в плену противоречивой славянской теории происхождения русских, изложенной в древнейшей летописи. Едва ли при столь широком образовании, которое он проявил в своем сочинении, он мог не понять из древнейшей летописи и греческих источников, что до появления русских в районе Киева жили исключительно германцы — с одного берега жиды хазарские, а с другого — остатки готов. Да, основал Киев русский и в русских государственных целях, но образование это, повторю, не стало национальным русским.

Призывы автора Слова о полку Игореве к воссоединению Киевской Руси с митрополией были бессмысленны и невыполнимы — удалось бы лишь укрепить химеру, но сильный патриотический его порыв оказал весьма значительное влияние на русскую культуру. Во времена окружающего этнического развала и перерождения Слово о полку Игореве помогло русским удержать связь времен, связь с прошлым. Да, вероятно, угрозы распада этнической Руси не было, но окружающий распад, вызванный монгольским нашествием, оказывал, конечно, весьма неприятное действие на русских.

Несмотря, однако, на мощную политическую составляющую авторского замысла, главным в Слове о полку Игореве все же остается нравственность, христианская нравственность, а именно — помянутый выше завет Христа ученикам: «Больше моей любви никто не найдет, чем кто душу свою положит за други своя». Это и есть главная мысль сочинения и опора всех его художественных образов.

Зову живых