На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Автор Слова о полку Игореве

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.
В. Тропинин. Монах со свечой

Были, конечно, попытки установить, кто написал Слово о полку Игореве, но все они опирались на весьма странные допущения. Обычно поиск автора Слова о полку Игореве начинался в кругу героев сочинения, будто сочинение являлось открытым письмом названным там князьям, до доказательства чего, впрочем, никто не опустился, никто даже не высказал эту мысль. Произошла странная вещь, как бы раздвоение сознания: Слово о полку Игореве считали художественным произведением, но вместе с тем открытым письмом современника современникам, документом описываемого времени. Д.С. Лихачев даже высказал на данном основании весьма странную мысль, что все древнерусские исторические произведения создавались немедленно после событий. Увы, это полный абсурд: исторические сочинения всегда и везде создаются потомками.

Другим странным допущением, тоже легшим в основу поиска автора Слова о полку Игореве, стал нелогичного истока вывод о «певцах» княжеских, якобы певших вольные свои песни для услаждения слуха властелина. Увы, столь же логично выглядела бы, например, картина советского художника под названием «Смиренный Никита Хрущев со братией своей на паперти Успенского собора принимает благословление от святейшего патриарха всея Руси».— Представьте себе благословенного Никиту со склоненной буйной головушкой… Да, в Слове о полку Игореве помянут какой-то «песнотворец», но он отнесен к Святославу Игоревичу, который христианином не был и, соответственно, мог себе позволить с «песнотворцем» да хоть с сотней прочих блудодеев даже хороводы около костра водить с песнями бесовскими: некому, увы, было остеречь несчастного, некому было подсказать, что это лишь пагубное для спасения души «кудешьское бляденье» (кудесничье), каковое выражение употреблено в одной из древних летописей. Даже, даже Иван Грозный, не говоря уж о более ранних князьях, подобного усластителя слуха около себя воспринял бы как оскорбление и заточил бы его в отдаленный северный монастырь с хорошим уставом — вплоть до покаяния, ибо же слух наш верно услаждают отнюдь не песнопения бесовские, а службы церковные да молитвы покаянные. И вместе с тем, заметьте, просто куча личных певцов была у того же Хрущева… Стоит ли уж так откровенно переносить окружающую действительность в прошлое?

Церковь всегда весьма неприязненно относилась к развлечениям мирским, отвлекающим от духовной жизни. Ныне, например, существует слово кощунство, поругание святынь, но в древние времена кощунами и назывались песни, а певцы, соответственно,— кощунниками. Отсюда можете видеть, как священство относилась к «песнотворцам», а ведь ни единый князь просто не мог идти против Церкви, против всех епископов: кто же благословил бы на дело богоугодное? А без благословения не бесы ли одни вокруг шныряют? Этак-то князю, уверяю вас, недолго было и с бесами в блудилище забуревшем оказаться… И дело здесь не только в погибели душевной, но и в прямом политическом вреде: если ни единый епископ не благословит на дела богоугодные, то как же править народом? Не благословленный князь столь же невозможен, как высокопоставленный коммунист на церковной службе.

И совсем уже диким представляется чье-то немотивированное утверждение, что Слово о полку Игореве является «песнопением». Нет, не бывает песнопений со столь сложными синтаксическими связями, как в Слове о полку Игореве, насквозь книжными; исполненными громоздких сложных определений чаще бывают даже не художественные сочинения, а уж песни точно ни единой в подобном духе не найдете. «Песнопевцы» народ легкомысленный, но Слово о полку Игореве написал весьма грамотный и образованный человек, древним языком владевший очень хорошо. Да, язык сочинения является древним даже по отношению к автору его, о чем он в начале повествования и объявил, мол речь пойдет «старыми словесами». Столь же древними в доступном нам письменном наследии могут быть только отдельные места из переводов Ветхого Завета — не искаженные «никонианами», ведь даже синтаксис Остромирова Евангелия одиннадцатого века выглядит далеко не столь древним, как синтаксис Слова о полку Игореве. Евангелия, впрочем, написаны крайне простым языком.

Еще одной ошибкой филологов являются вымыслы о «язычестве» автора Слова о полку Игореве, чего быть не могло, да и ни единого «языческого» сочинения до нас не дошло. Вероятно, все «язычество» или почти все было выдумано церковными борцами за истину, ведь чем больше побежденных, тем громче глас победных труб… В противном же случае весьма странно видеть в церковных сочинениях выдуманных «богов» Трояна и Хорса, см. ст. «Троян» и «Хорс». Да неужели борцы с действительным «язычеством» могли вообще ничего о нем не знать? Но если с явлением «язычества» плохо знакомы были даже убежденные борцы с ним, то стоит ли принимать его в расчет?

На чем же основывается вывод о «язычестве» автора Слова о полку Игореве? На «упоминании языческих богов»? Но если, например, человек упоминает в речи своей черта — «черт побери», то значит ли это, что он призывает темного своего владыку господствовать над миром и поклоняется ему? Если, положим, Боян назван «Велесов внук», то как же это понять, если Велес был «скотьим богом», богом богатства? Не значит ли данное обращение продажная шкура или крохобор, поклонник богатства? «Современный исследователь» возразил бы, мол в Слове о полку Игореве к Бояну автор обращается с возвышенным почтением, но так ли это? Мы всё прекрасно понимаем, когда речь идет почти о нашем времени, о вещах знакомых, но когда речь заходит о древней истории, разум у «современных исследователей» самым фантастическим образом отключается. Представьте для примера, как можно назвать человека, который бы в историческом произведении одновременно «воспел» генерала Деникина, Троцкого и батьку Махно? Ну? Да это ведь чистый «исторический» маньяк — ни больше, ни меньше. Так как же назовем человека, который, по сообщению Слова о полку Игореве, воспевал одновременно Ярослава Мудрого и его злейшего врага Мстислава? В Слове о полку Игореве он назван мягко — «Велесов внук», внук скотьего «бога», сиречь продажная шкура. Да, обращение к Бояну звучит возвышенно, но ведь это ирония и, наверно, пародия на продажных  шкур, воспевавших в исторических сочинениях кого угодно…

Церковное происхождение Бояна как «язычника» и даже, вероятно, «служителя мамоны», он же «Велесов внук», не подлежит никакому сомнению, подробнее см. ст. «Боян». Так при чем же здесь загадочное «язычество» автора Слова о полку Игореве?

Действительные языческие боги упоминаются в Слове о полку Игореве четырежды: «Велесов внук», о коем выше сказано, «Уже ветры, Стрибожьи внуки, веют с моря стрелами на храбрые полки Игоревы», «Когда при Олеге Гореславиче, засеваясь и прорастая усобицами, погибала вотчина Дай-божьего внука, в княжьих крамолах век человеческий сократился…» и «Восстала обида в силах Дай-божьего внука, вступила девою на землю троянскую…»— Во втором случае «бог» занимает вполне согласное с ортодоксальным взглядом место, бесовское, пытаясь своротить Игоря с пути, содействуя половцам. Далее неясно, кто именно назван Дай-божьим внуком, но сомневаться в значении прозвища не приходится — Побирушка, хотя и весьма высокопоставленный. 

Убеждаемся, стало быть, что в упоминании «языческих» «богов» нет ничего такого, чего не мог бы себе позволить даже крайний христианский ортодокс. Даже напротив, агрессивный взгляд на «богов» как вражье семя свойствен был именно ортодоксам. Речь же в Слове о полку Игореве шла, конечно, не о подлинном «язычестве», а об уклонении от христианства «Бояна» и иже с ним.

В полных христианских взглядах автора Слова о полку Игореве убеждает также подражание Слову о полку Игореве в память о победе Дмитрия Донского, где названный старцем Софонием автор восхваляет «гусляра Бояна», почерпнув сей светлый образ явно из Слова о полку Игореве. Позвольте, но разве же выступления «гусляра Бояна» не своеобразные «кудешьские бляденья»? С какого перепугу церковный чин восславляет вдруг веселье мирское в лице «гусляра Бояна»? Быть это могло только в одном случае: если Софоний лично читал, как некий высокий церковный чин тоже, по мнению Софония, восхвалял «гусляра Бояна», а стало быть, это хорошо, пристойно и правильно. Это значит, что список Слова о полку Игореве, читанный Софонием, был подписан: «ПИСАНИЕ ДАЛМАТА ВЛАДЫКИ НОВГОРОДСКОГО БЛАГОСЛОВИ ОТЧЕ».— Только, повторю, в данном случае в сочинение Софония мог прокрасться «языческий» Боян со своими бесовскими песнями, а Софоний равным образом подписать свое сочинение: «ПИСАНИЕ СОФОНИЯ СТАРЦА РЯЗАНЦА БЛАГОСЛОВИ ОТЧЕ».

Следует помнить, что только епископ может назвать пристойным и правильным дело, выходящее за рамки церковного обычая. Попы, например, не станут отпевать самоубийцу — откажут наотрез, но епископ, вникнув в суть дела, может решить своей волей, что в данном случае отпевать можно. Помилуйте, Церковь в борьбе с «песнопевцами» стояла насмерть вплоть даже до протопопа Аввакума, ископаемого уже, впрочем, а тут вдруг Софоний восхваляет блудодея в выражениях, которые чуть ли не выше литургии… Даже сегодня, уверяю вас, вы можете встретить ископаемого попа, который о «песнопевцах» телевизионных даже публично может сказать вам коротко и ясно: «бесовское отродье». Слово о полку Игореве в данном духе Бояна и подает, «бесовское отродье», а старец Софоний просто не уловил иронии — еллинской забавы…

Нет ни малейших сомнений, что написал Слово о полку Игореве монах, причем весьма высокопоставленный, из руководства Церкви, епископ. Например, едва ли кому-нибудь кроме высокопоставленного монаха, весьма самостоятельного во мнениях, как и всякий начальник, пришло бы в голову сравнивать воинский подвиг Всеволода с подвигом монашеским:

Расщеплены саблями калеными шлемы аварские через тебя, Яр Тур Всеволод. Какой путь страдания, братцы, забыть о почестях в жизни, во граде Чернигове об отчем золотом престоле да о своей милой жене, красной Глебовне, в совете да любви…


Задумайтесь, главными чертами монашества являются перечисленные здесь: отказ от любых почестей, от власти над миром и от жены. То же самое, по мнению написавшего эти строки, составляет самую суть подвига воинского. Иначе говоря, основу воинского подвига тоже составляет готовность положить душу за други своя. Весьма занятная мысль и глубоко духовная, хотя и простая. Любопытно в связи с этим, что в русском языке слова подвиг и подвижничество одного корня. Монахи так и говорят — подвиг, разумея монашеское служение.

Попытка представить Игоря в святости, см. ст. «Когда и где написано Слово о полку Игореве», тоже говорит о том, что написал это чрезвычайно высокий чин в церковной власти. Дело в том, что он совершенно недвусмысленно заявил новый, до него неслыханный, вид святости — святость воина, отличившегося в бою с врагами. Принято это не было, хотя воззрения церковные поколебало, см. ниже. Крайне сомнительно, что мирянину пришло бы в голову не только сравнивать воинский подвиг с монашеским, но и заявлять святость воина. Это, конечно, монах, причем человек мыслящий и весьма самостоятельный во мнениях, свободный.

Слово о полку Игореве противоречит принятой тогда богословской теории о «казнях господних», которая учила, мол всякое несчастье наше есть казнь господня за грехи, что несколько раз разъясняется в древнейших летописях и дошедших до нас поучениях «зело учительных» начальников церковных. Например, в рассказе о походе Игоря Ипатьевской летописи Игорю в уста вложена тягучая покаянная речь, «зело учительная», но в Слове о полку Игореве бог не рассматривается как всевышний палач — напротив, он помогает Игорю: «Игореви Князю Богъ путь кажетъ изъ земли Половецкой на землю Рускую къ отню злату столу». Простой человек, не занимавший высокой должности, едва ли мог идти против господствующих в Церкви теорий. Здесь тоже чувствуется весьма влиятельный человек, привыкший высказывать свое мнение даже по важнейшим богословским вопросам.

Крупнейшие церковные начальники разделяли теорию казней господних, например в тринадцатом веке митрополит Кирилл и настоятель Киевской Печерской лавры Серапион, по милости Кирилла ставший в 1274 году епископом Владимирским (от того и другого остались начертания о казнях господних). Идти по сути дела против них мог только равный им по положению — епископ.

На высокое положение автора Слова о полку Игореве указывает также сатирический образ произведения — Боян, в котором автор намекает на митрополита Кирилла, см. указ. ст. о Бояне, считая его продажной шкурой и «язычником», «певцом» «языческим», «слугой мамоны»… Идти же против руководства Церкви и, соответственно, солидарной с ним высшей политической власти во Владимире мог только епископ — исключительно, да и в голову бы это не пришло маленькому человеку: этак-то недолго и с бесами в блудилище оказаться. Да и опасно это было: маленькому-то человеку язык могли вырвать, а заодно и руки, чтобы всякие гадости не писал об архиереях. Помилуйте, высокопреосвященный епископ Сарайский Митрофан у него всего лишь «Тмутараканский болван». Да и не мог маленький человек столь близко знать митрополита, чтобы вывести сатирический его образ в своем произведении.

Следует также обратить внимание на образность Слова о полку Игореве: в столь коротком рассказе два раза помянут суд божий, обращение к читателю идет через монашеское «братие», стоит завершающее «аминь», использовано слово «шестокрилци», которое употреблялось в отношении ангелов — херувимов и серафимов, помянуты известные церкви, в Полоцке и в Киеве — соборы Св. Софии, а также Пирогощая церковь Св. Богородицы в Киеве, даже во сне Святослав видит себя в церкви, «тереме златоверхом», отрицательные черты описаны с привлечением языческих «богов», бесов, в том числе выдуманного весьма остроумно «бога» Трояна, см. ст. «Троян», есть малоизвестный ветхозаветный образ, см. грамм. ст. «Дебрь кисаня», и хорошо известный, «оба багряная стлъпа погасоста», см. Исх. 13, 21, есть яркое евангельское выражение, глагол «створисте» без дополнения, см. грамм. ст. «Связка се», есть даже чуть ли не прямая выдержка из литургии: «И рече ему Буй Туръ Всеволодъ: одинъ братъ, одинъ светъ светлый…» — «Един свят, един господь Иисус Христос». Да и название дорогого стоит — Слово, как «зело учительные» проповедники называли свои духовные поучения. Подумайте, ведь это написал человек, который просто обойтись не мог без привычных религиозных образов и слов.

Любопытной также особенностью Слова о полку Игореве является то, что протограф дошедшего до нас списка написан был под диктовку, а диктуют, сами понимаете, только большие начальники своим секретарям. Вот совершенно несомненные ошибки-описки, выполненные под диктовку:

  1. «Почнемъ же, братие, повесть сию отъ стараго Владимера да нынешняго Игоря», т.е. повестию, поскольку «начать от и до» невозможно.
  2. «А половци неготовами дорогами побегоша къ Дону Великому; крычатъ телегы полунощы, рци лебеди роспущени. Игорь къ Дону вои ведетъ», где слова крычатъ и телегы переставлены, а рци образовалось из произносимого имени буквы Р, обозначавшей число сто, см. ст. «Двойные падежи».
  3. «Игорь къ Дону вои ведетъ; уже бо беды его пасетъ птиць; подобию влъци грозу въсрожатъ, по яругамъ; орли клектомъ на кости звери зовутъ, лисици брешутъ на чръленыя щиты», где ходкое церковное словцо подобию (соответственно, впору) явно перепутано из какого-то созвучного, например догонею, вдогонку, см. ст. «Подобию».

Последнего слова нет даже у Даля, а стало быть, в светской литературе и в речи народной оно просто не использовалось, но его легко можно найти в посланиях ап. Павла, причем именно в таком виде. Ошибку эту мог сделать только человек из церковной среды, а диктовал ему, значит, некий его начальник: сами понимаете, повторю, у кого секретари бывают.

Еще одной яркой особенностью Слова о полку Игореве является его синтаксис: ничего подобного по сложности в нашей литературе больше нет, как я уже поминал, т.е. сочинение, как и заявлено в начале его, написано «старыми словесами», причем настолько старыми, что, повторю, письменных примеров данного языка в литературе более не имеем. Написано сочинение насквозь книжным языком с использованием очень сложных синтаксических связей, что указывает не только на чрезвычайно образованного человека, но и на чрезвычайно осведомленного: до нас ведь примеры подобного языка в литературе не дошли, но автор откуда-то знал… Догадаться об источнике, впрочем, несложно. Это тоже наводит на мысль о принадлежности автора Слова о полку Игореве к священству: всякая письменная древность залеживалась обычно в церковных и монастырских библиотеках.

Следует также заметить, что Слово о полку Игореве оказало просто сокрушительное духовное влияние на Церковь, перевернуло многие представления, но кратковременно и без последствий. Оказать столь сильное влияние мог или святой, или епископ, тоже святой своего рода — святитель. Уже в следующем веке, как «зело учительно» провозглашают источники церковные, Сергий Радонежский не только благословляет Московского князя Дмитрия Ивановича на битву с окаянным Мамаем, но и отправляет с Дмитрием в бой двух своих иноков — Ослябю и Пересвета, тем самым просто перечеркивая привычные представления о монашестве, вслед за автором Слова о полку Игореве буквально приравнивая монашеский подвиг к воинскому. Увы, насчет благословения Сергия — это неправда, всего лишь житийная сказка о правде. Благословил Дмитрия Донского владыка Герасим, видимо епископ Крутицкий и Коломенский (собственно, Московский в честь Крутицкого подворья на Москве), что представляется гораздо более логичным:

…и иде къ церкви пресвятей Богородици и падъ предъ образомъ еа и на мнозе помолився, въста и рече епископу Герасиму: «Отче, благослови мя поити противу окааннаго Мамаа сего сыроядца и нечестиваго Ягайла и отстоупника нашего Олга, отступлешаго отъ света во тму». Святитель же Герасимъ благослови великого князя и вся воа его поити противу нечестивыхъ. И поиде с Коломны съ множеством вой…


Типографская летопись. Рязань: Александрия, Узорочье, 2001, стр. 188 // Русские летописи. Т. 9.

Очень важно, что воззрения автора Слова о полку Игореве были художественно приписаны святому, Сергию Радонежскому. Это значит, что автор Слова о полку Игореве святым не был: не отняли бы в пользу лучшего святого. Но и с улицы это подхватить тоже не могли: здесь святость, высшие воззрения на жизнь, которые должны быть надежны в духовном смысле. Остается, стало быть, епископ. У епископа для святого вполне могли позаимствовать воззрения.

Любопытно, кстати, выглядит и выражение, откровенно приписанное новгородским летописцем Александру Невскому: «Не в силахъ богь, нь въ правде» [1].— Это прямо противоречит словам апостола Павла: «не в словеси бо царство божие, но въ силе», 1 Кор. 4, 20. Кажется так, что попасть в сокровенные думы Александра данная мудрость могла либо со стороны, т.е. он мог повторять чужие слова, либо потому, что летописец полагал источник ее совершенно достойным доверия и подражания. Едва ли Александр Невский сам пришел к противоречию со словами апостола Павла, поскольку у политиков обычно бывает наоборот. Весьма вероятно, что это выражение принадлежит известному современнику Александра, который нас интересует…

Противоречие, впрочем, есть здесь только для людей неискушенных, для нас всех. В соответствии же с учением Христа противоречий здесь нет. Христос говорит, царство Божье внутри вас, Лк. 17, 21, а значит, Царство Божье — это души наши, сила, а основа им — Бог, правда. Бог есть истина, руководящая нами, и дать он нам может только одно — свидетельство об истине, как сказал Христос: «Я пришел, чтобы свидетельствовать об истине», Ин. 18, 37. Это понимание христианства находится на уровне св. отцов, а не политиков.

Стало быть, установив явное начальственное положение автора Слова о полку Игореве в церковной иерархии, а также место и время написания Слова о полку Игореве, Новгород, середина тринадцатого века, см. ст. «Когда и где написано Слово о полку Игореве», можно обратиться к поискам автора. Найти его, впрочем, чрезвычайно просто, так как великий человек оставляет по себе и след великий:

В лето 6782 [1274] преставися архиепископъ Далматъ новгородчкыи, месяца октября въ 21, в суботу, въ 1 час нощи; а заутра в неделю [воскресенье] погребенъ бысть честно. Даи, господи, молитву его святую кланяющимся гробу его. Тои же зимы преставися Павша, посадникъ новгородскыи, и прииха князь Василии в Новъгород, и даша опять посадничьство Михаилу Мишиничю. Преже преставлениа Далматова посадникъ Павъша с мужи стареишими биша чоломъ Далмату: «кого, отче, благословишь на свое место пастуха и учителя [пастухом и учителем]». Далмат же нарече два игумена: святого Георгия [монастыря] Иоана и отца своего духовнаго Климента: «кого собе излюбите, того вамъ благословлю». Иде посадникъ на Иоанна дворъ, и созва новгородци и сказа имъ слово Далматово; и възлюбиша вси богомъ назнаменана Климента, и благослови его Далмат своею рукою, и по преставлении Далматове послаша в Кыево ставится.


Новгородская Первая летопись старшего и младшего изводов. Рязань: Александрия, Узорочье, 2001, стр. 322 — 333. // Русские летописи. Т. 10.

Час свершения новгородские летописцы указывали для стихийных бедствий, для пожаров городских, а о людях говорили проще, например об Александре Невском сказано: «той же ночью и преставился», без часа. Значит ли это, что смерть архиепископа Новгородского Далмата равна была для летописца стихийному бедствию?

Чудовищно выглядит также выражение «погребен был честно», а не «положен у Св. Софии честно» — вероятно, в гробницу царственную. Довольно странное, согласитесь, желание для высокого начальника — лежать не в красивой гробнице кирпичной соборного храма, а в простой русской земле… Это очень похоже на человека, который мог бы написать Слово о полку Игореве.

Некоторое недоумение, возможно, оставляет предложение «Дай, господи, молитву его святую кланяющимся гробу его», но здесь слово святой использовано скорее в духе апостола Павла, в смысле социальном, как в обращении ко священнику святой отец. Особенного в данном предложении вроде бы ничего нет, из ряда вон выходящего, но все-таки не о каждом так говорят и не каждому после смерти идут поклониться… Что же касается «Богом указанного Климента», то это относится не к Далмату, а к Богу: жребий, значит, кинули.

Недоумение также вызывает то, что послали Климента ставиться в Киев, принудив туда ехать и митрополита. Может быть, именно на данном основании в истории Церкви родилось мнение, что кафедра митрополита была тогда в Киеве, но этот нестрогий вывод противоречит фактам: в том же 1274 году состоялся Архиерейский собор, собранный митрополитом, и прошел он во Владимире, а не в Киеве. Иначе говоря, архиереи просто съехались к митрополиту во Владимир.

Что ж, мы легко нашли подходящего по времени и месту человека, который мог бы по своему духовному и социальному состоянию написать Слово о полку Игореве, но возникает вопрос, можно ли хоть как-то связать Далмата и Слово о полку Игореве? Увы, прямой связи нет, так как от Далмата не осталось подписанных «зело учительных» сочинений (во всяком случае я не знаю). Соответственно, никаких прямых доказательств его авторства тоже нет и быть не может. Следует, однако же, помнить, что написал Слово о полку Игореве новгородец и епископ, но во времена написания Слова о полку Игореве, устанавливаемого из сочинения, главой Новгородской епархии был именно Далмат. Это доказательство косвенное, но все же строгое.

Сближает Далмата с автором Слова о полку Игореве его благословение Клименту ставиться на должность в Киеве, куда Климент ездил и куда, следовательно, принудили ехать митрополита. Самого же Далмата ставили на епархию в Новгороде приехавшие с сей целью митрополит и Ростовский епископ, тоже Кирилл, который наверняка и был действительным главой Церкви при, так сказать, Бояне, вероятно бежавшем на север с Украины. Отсюда устремление Далмата на Киев выглядит по меньшей мере странно — идеологически, что вполне совпадает с воззрениями автора Слова о полку Игореве, призывавшего спасать Киевскую Русь и «соблюсти отчий золотой престол» в Киеве. Взгляд подобный, надо думать, был редкостью в то время — во всяком случае Климент стал последним епископом, которого ставили в Киеве: далее Новгородского архиепископа вполне закономерно ставили во Владимире, а потом уже на Москве. Киев как столица, митрополия, не интересовал уже никого — за исключением разве владыки Далмата.

Также сближает Далмата с автором Слова о полку Игореве его отношение к монголам, этим новым половцам. Вот Новгородская летопись отмечает его действия, связанные явно с учреждением Сарайской епархии в 1261 году:

В лето 6769 [1261] архиепископъ новгородчкыи владыка Далматъ поби святую Софью всю свинцомъ, и даи ему богъ спасаная молитва отпущение греховъ [в молитве отпущение].


Указ. соч., стр. 311.

Можно, конечно, допустить, что речь шла о куполах, которые вместо золота покрыли свинцом, или, может быть, о некоей покраске: «Того же лета [1280] епископъ Игнатий покры церковь Ростовску свинцемъ и дно ея помости мраморомъ краснымъ», Типографская летопись, стр. 135. Но сомнительно, чтобы кто-то мог сделать такую глупую ошибку, покрыл преобразовать в побил, да еще и приписать о покаянной молитве владыке: тут уж не только глаза, еще и разум надо было потерять. Кроме того, если допустить здесь в истоке «покры», с этим не вяжется «всю»: от основания до куполов церковь едва ли можно было покрыть однородно, во всяком случае это не принято; если же речь шла о всех куполах, то как можно было покрыть их не все? Наполовину? Через один? Нет, дело, наверно, было в том, что Новгородский архиепископ вышиб из храма собор, сошедшийся в обход его благословения для обсуждения и поддержки решения о Сарайской епархии, учрежденной в 1261 году. Свинец же следует понимать буквально: речь шла, стало быть, о крупном огнестрельном оружии. Кстати, это редчайший случай в истории любого народа, который можно определить словами «власть безмолвствует»: ни Александр Невский, сам, вероятно, выступивший с идеей Сарайской епархии, ни кто-либо из его ставленников не возразил Далмату ни единым словом — просто смолчали. Разбирался же в случившемся, вероятно, Ростовский епископ Кирилл, отличавшийся любовью к Александру Невскому…

Отрицательное отношение к братанию с монголами вполне выражено в отношении автора Слова о полку Игореве к половцам, вовсе не заслужившим столь строгой исторической оценки.

В качестве косвенного доказательства тождества Далмата и автора Слова о полку Игореве можно привести отношение предыдущего Новгородского архиепископа к политике Александра Невского и к нему лично (преемственность, конечно, должна была быть, ведь епископ выражал не только свое мнение). Вот сенсация:

[1246] Смысливши о себе великым разумомъ, Александръ князь абие [тотчас] иде къ епископу Кирилу [в Ростов], и поведа ему речь свою [дело]: отче, яко [мол] хочу ити к цесарю в Орду. Епископъ же Кирилъ благослови его со всем своимъ сбором.


Указ. соч., стр. 304.

Это значит, что бывший тогда Новгородским архиепископом Спиридон отказался благословить Александра. Да, чисто технически, в принципе, благословить Александра мог любой иерей или иеромонах, но в обычае, видимо, было благословляться князю у епископа.

Отношение Далмата к Александру в летописи прямо не определено, но поскольку новгородцы и предыдущий епископ относились к нему отрицательно… Столь же отрицательное отношение к новой политике видим и в Слове о полку Игореве, автор которого весьма жестко ратовал за спасение Киевской Руси.

Отрицательным было и отношение Далмата к Сарайской епархии, как мы видели выше, а в Слове о полку Игореве видим намек на Сарайскую епархию:

…див кличет с вершины дерева — велит послушаться Земле незнаемой на Волге, Поморью, Посулью, Сурожу, Корсуню и тебе, Тмутараканский болван.

Вероятно, здесь очерчены земли половцев, но ведь их земли и вошли в Сарайскую епархию, которую, впрочем, возглавил первым не болван, а высокопреосвященный Митрофан, владыка Сарайский. Увы, историческая параллель между Тмутараканью и Сараем просто напрашивается: отдаленные от Руси места, где была своя епархия… Даже и в языке имена эти, заметьте, стали обозначать схожие понятия: глушь и сарай, но отнюдь не дворец, как это слово переводится с персидского языка.

Намек же на епископа Сарайского, если это намек, принадлежит, разумеется, весьма высокопоставленному лицу: простые монахи или попы епископов болванами не обзывают публично. Эта жесткость, бескомпромиссность в политической борьбе, наводит на мысли о Далмате, который с еретическим собором в храме Св. Софии тоже, заметьте, обошелся весьма жестко.

Противостояние Далмата и власти, прежде всего церковной, открывается нам в материалах помянутого выше Архиерейского собора 1274 года. Итоговый документ собора, написанный митрополитом Кириллом лично, представляет собой записку о недостатках церковных в девяти пунктах, четыре из которых прямо называют Новгородские пределы, а в остальных Новгород, видимо, подразумевается, так как никакую иную епархию Кирилл не обвинил, даже истинное блудилище бесовское, Сарайскую (Переяславскую), епископ которой, Феогност Переяславский, на собрании присутствовал. Возникает стойкое впечатление, что грамотка эта, итоговый документ собора, явилась обвинением Далмату как плохому епископу, в епархии которого чуть ли не одни блудодеи собрались. Это, конечно, политика.

Написанный Кириллом итоговый документ Собора знаменит лишь двумя вещами — откровенной ересью и словоблудием, каковое понятие ввел в одиннадцатом веке митрополит Ларион («словохотие», к сл. похоть). Вот начало записочки Кирилла о своих разысканиях:

Преблагим Богом нашим, который во всем промышляет о нашем спасении, по неисповедимым путям его, по всему устроению и ухищрению Пресвятого Его и Пречистого Духа, все в устроенный порядок приведшего, достойными и дарованными силами Его, святительской честью для всех, спасительно принявших очищение, чтобы со всей бережностью спасительно блюсти святые правила пресвятых апостолов и после них бывших преподобных наших отцов, слово жизни имевших, своими пречистыми законоположениями, словно некими стенами чудесными оградивших Божью Церковь и камень твердости в основание ее положивших, о которой клялся Христос, что неразрушенной ей быть даже от ада, и которую как надежду имеем, что нам сказано Спасителем нашим: дерзайте, я победил мир,— тем самым я, Кирилл, смиренный митрополит всея Руси, многие же видел и слышал непорядки в церквях, то ли так держащих, то ли иначе, несогласие многое и грубость или от нестойкости пастырской, или от обычая неразумного, или от неприлежных епископов, или от неразумных правил церковных. Помрачение же сталось прежде всего от облака мудрости эллинского народа, ныне заблиставшего, сиречь истолкованного и благодатью Божьей осиянного, неведения тьму отогнавшей, все просветившей светом разума и от грехов избавившей. От того же неведения в прочем да сохранит нас Бог, а грех да простит, а во прочих святых правилах да просветит нас и вразумит, как не преступать отеческие заповеди, горе наследуя. Какой же прибыток получили мы, оставив божеские правила? Не рассеял ли нас Бог по лику всей земли? [?]


Как видите, до того договорился несчастный, что прямо себя иудеем объявил (только иудеев, как принято было считать, рассеял Бог по лику всей земли), т.е. язычником, а не христианином. Но вопрос, конечно, более принципиален, чем данное выражение, которое и можно бы было причислить к неудачным, если бы не все прочее…

Принципиальным здесь является мироощущение Кирилла: правила святых отцов, «словно некими стенами чудесными оградивших Божью Церковь», понимает он исключительно в бытовом смысле, а не духовном, как видно из дальнейшего изложения о беспорядках. Да, конечно, Церковь является в том числе социальной организацией, но разве же это главное? Неужели бытовыми правилами и ограничивается знаменитое «учение святых отец»? Неужто ритуал есть все? Да одинаково ли с нами Кирилл понимал учение святых отцов? Для нас святые отцы — это те, кто внесли свою лепту в богословие и духовную практику, а для Кирилла — неужели только законодатели соборные?

Кроме еретических воззрений и словоблудия записочка Кирилла ничего вразумительного не содержит; вероятно, она являлась просто обвинением Новгородскому архиепископу, возможно с целью шантажа. Вероятно, те пункты обвинения, где прямо помянут Новгород, считались доказанными и неоспоримыми, а прочие построены были на слухах и доносах. В недостатках, которыми, вероятно, тыкали в глаза Далмату, Кирилл собрал все мелочи, все доносы, даже вздорные, например девиц, мол, водят к воде. Помилуй бог, да что же они там, у воды, с бесовскими плясками сатане поклонялись и Христа проклинали? Или, может быть, архиепископ их благословлял да сам с ними бесовским пляскам предавался?

Поражает выбор Кириллом предметов, для обсуждения среди епископов. Почему же бытовые мелочи, пусть даже пьяные драки, должны были обсуждать епископы совместно? Что тут обсуждать? Зачем собираться-то было?

В заглавии итогового документа собора, сказано, что на поставление Владимирского Серапиона собрались Далмат Новгородский, Игнатий Ростовский, Феогност Переяславский и Симеон Полоцкий (Тверской?). Но где же были епископы, например, Смоленский, Рязанский, Тверской? Положим, названного в списке Полоцкого Симеона вставили по ошибке, перепутав его при переписке с Тверским Симеоном (Полоцкий Симеон — известная в семнадцатом веке личность, могли перепутать), но это Кирилла не спасает. Почему собрались не все епископы, если это был архиерейский собор, а не какие-то келейные посиделки?

Настораживает также то, что после этой келейной сходки Далмат умер — в 1274 году, как сказано в Новгородской Первой летописи, см. выше. Понимать ли смерть его в 1274 году так, что сходка 1274 года прошла крайне успешно?

Возникает вопрос, что же действительно обсуждали епископы и о чем не договорились? Во второй половине тринадцатого века была некоторая неопределенность с положением кафедры митрополита, скажем митрополит Кирилл пребывал во Владимире, но в конце века митрополит Максим пребывал в Киеве, съехав оттуда в 1299 году. Вместе с тем вопрос о переносе кафедры во Владимир особого смысла в 1274 году не имел, так как митрополит Кирилл уже там находился. Поставление же Владимирского епископа можно, видимо, понимать так, что Кирилл собирался куда-то из Владимира съехать, но только вот в Киев ли? Киев должен был входить в Сарайскую епархию, и архиерей там был, Феогност, присутствовавший на сходке.

Едва ли могли Кирилл и Далмат сойтись во мнениях, а коли и так, коли уж наступило ангельское согласие, то зачем же было оскорблять Далмата? Судя по тому, что Далмат в ответ принудил Кирилла ехать в Киев ставить нового Новгородского архиепископа, съехать Кирилл собирался отнюдь не в Киев…

Нетрудно догадаться, куда собирался митрополит, ведь возможное место всего одно — Москва, где Александр Невский учредил новое великое княжение, см. ст. «Татаро-монгольское иго».

Можно даже допустить, что Далмату предлагали вполне разумное с точки зрения политической власти соглашение: Кирилл, наверняка раздражавший Далмата очень сильно (глупостью, например), уходит на покой, а Феогност становится епископом Крутицким и Переяславским с возведением его в сан митрополита, т.е. епископа на митрополии, столице. На эти мысли наводит завершение, как принято считать, в 1272 году строительство Крутицкого подворья на Москве, гостиного двора для пребывания епископа Сарайского близ сына Александра Невского Даниила. Освятил новое подворье, вероятно, сам Феогност… Теперь это подворье является монастырем, но называется так же — Крутицкое патриаршее подворье, т.е. постоялый двор для главного архиерея.

Может показаться странным, что Далмат, хотя и согласился на учреждение Сарайской епархии (иначе бы ее не было: решение принимается соборно, сообща), воспрепятствовал образованию Крутицкой, но это-то как раз естественно: Сарайская епархия лишь закрепила существующее положение вещей, а Крутицкая бы напрочь его изменила… Вопрос о Крутицкой епархии, собственно о кафедре митрополита, прямо должен быть увязан с учреждением нового великого княжения: если бы не оппозиция церковная, в частности Далмат и потом даже митрополит Максим, то Москва могла бы стать столицей примерно на полвека ранее — в том же 1274 году. Впрочем, была же и мирская оппозиция…

Крайне любопытно, что Московская столичная епархия, митрополия Крутицкая и Коломенская, выросла из Сарайской епархии, во всяком случае Крутицкое подворье основал Сарайский епископ. Вместе с тем Сарайская епархия была не очень-то популярна: уже второй епископ, как видим, стал называться не Сарайским, а Переяславским — по имени ближайшего украинского города на Суле. Видимо, Феогност помимо Крутицкого подворья построил для себя и Переяславль, восстановил из развалин, правда речкой ошибся — восстановил город там, где он находится теперь, на Трубеже, а не там, где находился до того, на Суле, как сказано в Слове о полку Игореве и в Ипатьевской летописи, см. летописные данные в ст. «Определение уже бо». Ошибка эта говорит о том, что из местных никого в окружении Сарайского епископа не было — все приехали с севера. Впрочем, отчего же автор Слова о полку Игореве знал, где находился Переяславль, а Феогност с Митрофаном нет? Отсюда, может быть, несколько понятнее становится словосочетание «Тмутараканский болван»…

Перенос столицы в Москву связан был, видимо, с политической поддержкой потомков Александра Невского, против которого с потомками выступала часть народа и часть Церкви в лице по меньшей мере Новгородских архиепископов Спиридона и Далмата. В вину же Александру ставили, вероятно, узурпацию власти и братание с Сарайскими ханами, см. ст. «Татаро-монгольское иго». И это вполне согласуется со мировоззрением автора Слова о полку Игореве.

Поскольку Александр сам не мог нападать на епископа (этак-то недолго и с бесами в блудилище оказаться), то следует предположить примерно в 1261 году крупное столкновение Далмата с обоими Кириллами, митрополитом и Ростовским епископом, главным образом с последним. Видимо, тогда Ростовскому Кириллу удалось уговорить Далмата не только на Сарайскую епархию, но и на изъятие из оборота написанного в пылу политической борьбы Слова о полку Игореве. Вплоть до нового столкновения в 1274 году Далмат держал слово, хотя Александр Невский и Ростовский Кирилл умерли в начале шестидесятых годов. В новом столкновении, наверно, были нарушены некоторые прежние договоренности, и Далмат счел себя свободным от данного некогда слова. Сочинение он продиктовал уже больным, перед смертью, так как, будь он в силах, скорее всего записал бы его сам, а далее от греха подальше сочинение отправили во Псков, где оно впервые и проявилось через тридцать три года, в 1307 г., см. ст. «Когда и где написано Слово о полку Игореве».

Любопытно, что в пылу политической борьбы Александр Невский и его сын Даниил были объявлены святыми (канонизированы позже, Иваном Грозным, который сам направлял Церковь), хотя ни отец, ни сын никакого духовного подвига не совершил, даже намека на подвиг духовный не имеем, причем даже в нынешних житиях, весьма вольно поясняющих исторические события. Ну, не считать же Свято-Данилов монастырь в Москве, заложенный Даниилом, духовным подвигом? Ведь святой — это отнюдь не хороший человек, который нам нравится, а тот человек, надо полагать, кто пробуждает спящие души, врач духовный, который нужен больным. Нынешние церковные апологеты весьма, надо сказать, неразумно прославляют Александра за политику, но Церковь за политику к святым не причисляла и не причисляет: политика к спасению души отношения не имеет, а политик как таковой на данном поприще не может служить примером. Может быть, действия Александра хотят представить как защиту христианства от латинских, образно говоря, бесовников, но и это вызывает большие сомнения, так как бесовники-то находились не ближе Франции и угрожать могли разве что немцам (например, во времена Александра папа римский предал немецкого императора анафеме), да и буйных идейных католиков среди немцев просто не было (т.н. крестовые походы начали французы — ни единый немец не пошел), да и ливонские немцы не являлись страшной военной угрозой России, о чем говорили немецкие, кажется, историки, но у нас кто же и слушать станет подобные глупости: все ведь знают, что Александр одержал над немцами мать всех побед русских. Судя по действиям Александра, см. ст. «Татаро-монгольское иго», он не защищаться от немцев и прочих собирался, а наоборот, нападать на них совместно с потомками Чингисхана, осевшими на Волге, и бояться бы следовало немцам — ливонцам-то уж точно, да и шведам… Осуществить свои откровенно агрессивные планы он не успел — умер. Впрочем, на шведов он ходил, шведов из Финляндии выбил, но прославлено это не было — даже мало кто знает. Что любопытно, это было нападением не столько на шведов, сколько на католицизм: с Александром шел митрополит, и цель прозрачна — поставить своих епископов в Финляндии… Хотелось бы верить, что человек, который выступил в поход против Римской церкви, был к этому готов хотя бы в военном отношении. Готовы, вероятно, были и потомки Чингисхана на Волге — не зря же Александр с ними братался и не зря же они пылко влюблены были  в нашу Церковь…

Еще более любопытно, что причисление Александра к святым опиралось, вернее всего, на убеждения архиепископа Далмата о тождественности воинского подвига и монашеского. Да, взгляды Далмата некоторое время господствовали в Церкви, но ведь не были же они канонизированы, закреплены как правило. Ведь уж по меньшей мере у святых отцов нужно найти совершенно неопровержимое и ясное подтверждение, что воинский подвиг может быть приравнен к подвигу монашескому и может считаться подвигом духовным, причем важно, чтобы это не было приписано святому под влиянием взглядов того же Далмата, как явно приписали Сергию Радонежскому.

Впрочем, может быть, у святых отцов справляться и не стоит, так как мнение о духовности воинского подвига буквально, кажется, совпадает с заветом самого Христа и в толковании или проверке не нуждается:

— Сия есть заповедь моя, да любите другъ друга, якоже возлюбихъ вы: болши сея любве никто же имать, да кто душу свою положитъ за други своя, Ин. 15, 12 — 13.

— Вот заповедь моя: любите друг друга, как я возлюбил вас. Больше моей любви никто [из вас] не найдет, чем кто душу свою положит за други своя.

Здесь маленькая грамматическая несообразность с точки зрения современного языка: указатель в сочетании «сея любве» указывает не на объект, а на сказуемое «возлюбихъ», т.е. Христос говорит о своей любви к ученикам. Словосочетание «сея любве» предстает здесь, так сказать, повторным предикатом от «возлюбихъ», отглагольным образованием, т.е. именно этим повторным действием. Касается это, повторю, только учеников, к которым обращены слова, почему в перевод и следует вставить сочетание «из вас». Подобные указания на глагол встречаются и в летописях, в частности в записках Мономаха, и в Слове о полку Игореве, см. ст. «Имперфект». Может быть, это переняли в книжную речь из греческого языка, на котором написаны Евангелия, но может это быть и собственной чертой (я греческих подлинников не видел).

Так неужели указанный завет Христа ученикам не относится и к воинскому подвигу за други своя?— Далмат явно считал, что относится. Некоторые, впрочем, косвенные указания позволяют думать, что подобное мнение было распространено широко до Далмата. Например, в древнейших летописях несколько раз указано, что битва началась в пятницу (так и в Слове о полку Игореве), а это может значить, что на третий день, в воскресение, ожидали воскресения героев, т.е. битва была назначена именно на пятницу сознательно. Иначе говоря, воинский подвиг мог представляться вполне духовным. Впрочем, это может быть случайным совпадением, да и битву Игоря едва ли можно было подгадать к пятнице, см. ст. «Битва князя Игоря с половцами».

Помимо заметного влияния на Церковь, оказанного, вероятно, не художественным путем, Далмат своим художественным произведением повлиял и на русский язык, и на историю, и на самосознание людей, на весь народ русский. Ко времени написания Слова о полку Игореве этноним и название страны Русь вышли из употребления: так называли этнически чуждые южные княжества, тюрко-германское ассимилированное население, см. об этническом истоке украинцев ст. «Древняя Русь и славяне», причем говорили летописцы о них как о чужой стране. А ведь кроме Слова о полку Игореве не видно иной причины, по которой коренной этноним мог бы вернуться в употребление. Русские остались русскими, и богатейшее наследие не пропало для потомков, не присвоено по ошибке иным народом.

Благодаря Далмату сегодня мы можем получить связные представления о древнейшем языке русском, который в древнейших летописях присутствует лишь отдельными функциями, еще не изжившими себя ко времени составления летописей. В совокупности же очень многие правила древнейшего русского языка, «старые словеса», можно почерпнуть только в Слове о полку Игореве, и нескольких его страничек достаточно для написания грамматики. Конечно, это сделано намеренно. Слово о полку Игореве стало памятником не только погибшей Киевской Руси, но и древнейшему языку русскому.

Как ни странно, Слово о полку Игореве стало одной из первых напечатанных русских книг: в нынешнем тексте имеются совершенно несомненные ошибки наборной печати, принадлежащие точно не издателям во главе с Мусиным-Пушкиным, см. ст. «Три ошибки печати». Стало быть, к Мусину-Пушкину попал список с печатного издания, вероятно, времен Ивана Грозного, при котором издание и могло быть уничтожено без следа как вопиющая бездуховность, «языческое» сочинение, а список сохранился истинным чудом… Что ж, первый список Слова о полку Игореве тоже был единственный и тоже не пропал в поколениях и веках. И ведь просто поразительно, что при явлении своем на свет в конце восемнадцатого века из каких-то церковных хранилищ единственный список Слова о полку Игореве попал в руки единственному атеисту в Русской Православной Церкви, обер-прокурору Святейшего Синода Мусину-Пушкину, которому даже в голову не пришло сжечь «языческое» сочинение, а ведь попади список в иные руки… Это просто судьба. Как сказано в Откровении Иоанна: «Будь верен до самой смерти, и дам тебе венец жизни». 


[1] Новгородская Первая летопись старшего и младшего изводов. Рязань: Александрия, Узорочье, 2001, стр. 291 // Русские летописи. Т. 10.

Зову живых