На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Сказание о великом строителе

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.
К.А. Васильев. Дом на опушке

В тринадцатом веке у нас создано было сочинение, очень похожее на Слово о полку Игореве. Нет, это не героическая поэма, а сатирическая насмешка над князем Рюриком Ростиславичем, включенная в состав Ипатьевской летописи и завершившая древнее Киевское летописание. Суть древнего сего анекдота в том, что разрушивший Киев князь Рюрик воспет не хуже Творца Вселенной в выражениях, выше которых только литургия, за строительство в монастыре тенька, а проще говоря — отхожего места, вероятно омываемого водой. От предыдущего изложения Сказание о великом строителе очень сильно отличается по стилю и по образности, просто как небо от земли:

В году 6706 [1198] преставился Черниговский князь Ярослав Всеволодович. Епископ же, игумены и племянники его схоронили тело его честно, положив в церкви Святого Спаса в епископии. И потому сел на его престол благоверный князь Игорь Святославич.

[…]

В году 6707 [1199] благоверный великий князь Рюрик Ростиславич отдал дочь свою Предславу в Рязань за Ярослава за Глебовича.

В то же время благоволил Бог, обновляя милость свою к нам, благодатью единородного сына своего, господа нашего Иисуса Христа, и благодатью Пресвятого животворящего Духа вдохнув мысль благую в богоприятное сердце великому князю Рюрику, сыну Ростислава, по рождению же которого из божественной купели духовно нареченному Василием. Он же, с радостью прияв мысль, как благой раб верный постарался немедленно усугубить ее делом, дабы не наказан был скрывший талант. Того же года, месяца июля десятого числа, на память святых сорока пяти мучеников, в Никополе мученых, в субботу, имеющую быть, заложил он тенек каменный близ церкви монастыря Святого Михаила у Днепра, что на Выдубце, о котором многие из древних не дерзали ни подумать…


Как видите, сразу же бросается в глаза, что предыдущие авторы летописи, сколько бы их ни было, с их казарменным стилем по уровню мышления и грамотности даже близко не стояли к человеку, написавшему ироничное Сказание о великом строителе. Эта небольшая статья до такой степени выбивается из общего сухого тона летописи, что от прочитанного возникает ощущение парящего полета мысли… Иной раз, впрочем, полет уходит, как кажется, за пределы здравого смысла, но это намеренная стилизация, пародия.

Сказание о великом строителе имеет тематическое сходство со Словом о полку Игореве и жанровое. Слово о полку Игореве с бездонной иронией повествует об историческом соловье Бояне, а в Сказании о великом строителе Боянский подход к истории прямо пародируется: написано оно от лица велеречивого Бояна, готового ущебетать кого угодно и за что угодно вплоть до святости, хоть бы и за тенек, тоже ведь дело нужное. Шутка весьма своеобразная: весьма странно выглядит, что строитель тенька воспет при помощи христианской образности. Вероятно, написавшему сказание монаху следовало бы вести себя несколько скромнее, но с другой стороны, буквально такую же иронию можно найти, например, у Достоевского, который тоже был далек от атеизма:

— Но зато я верую, в бога верую. Я только в последнее время усумнился, но зато теперь сижу и жду великих словес. Я, ваше преподобие, как философ Дидерот. Известно ли вам, святейший отец, как Дидерот-философ явился к митрополиту Платону при императрице Екатерине. Входит и прямо сразу: «Нет бога». На что великий святитель подымает перст и отвечает: «Рече безумец в сердце своем несть бог!» Тот как был, так и в ноги: «Верую, кричит, и крещение принимаю». Так его и окрестили тут же. Княгиня Дашкова была восприемницей, а Потемкин крестным отцом…

— Федор Павлович, это несносно! Ведь вы сами знаете, что вы врете и что этот глупый анекдот неправда, к чему вы ломаетесь? […]

— Всю жизнь предчувствовал, что неправда!


Братья Карамазовы // Ф.М. Достоевский. Полное собрание сочинений. Т. 14. Л.: Наука, 1976, стр. 39.

«Рече безумец» из псалмов, см. Пс. 13, 1 или 52, 2,— тоже откровенная пародия на авторов «духовных» россказней: «А что до Дидерота, так я этого «рече безумца» раз двадцать от здешних же помещиков еще в молодых летах слышал».

Рюрик, конечно, заслужил презрительное отношение — тем более если он действительно построил среди развалин Киева ватерклозет, вещь неслыханную в тринадцатом веке, подлинное ведь «чудо новое». Любопытнее, однако, другое — явное сходство Слова о полку Игореве и Сказания о великом строителе. Столь великую иронию далеко не каждый человек не только проявить — понять сможет. И хотя в Слове о полку Игореве направленная на Бояна ирония занимает не главное место, все же она вполне сравнима с иронией Сказания о великом строителе, направленной на таких же Боянов. В Слове о полку Игореве также наблюдается склонность к пародии на Бояна. Общность же темы и метода позволяет предположить, что написал оба рассказа один человек. Вообще, впечатление о том и другом сочинении читатель мог бы выразить одними словами: никогда не читал ничего подобного.

Нетрудно будет подтвердить единого автора указанных произведений и формально — с точки зрения стилистического анализа текстов. К сожалению, почти все Слово о полку Игореве написано иным стилем, чем Сказание о великом строителе, а совпадает только самое начало его, где автор тоже углубляется в Боянский стиль, представляя Бояна. Достаточно, однако, и этого.

На мой взгляд, самую основу авторского стиля составляет плотность сказуемых в тексте — как главных, так и второстепенных, или, с иной стороны, среднее количество слов в предложении, которое обычно выдержано у автора во всех текстах, если один из текстов намеренно им не стилизован, см. более подробно о формальном сравнении текстов ст. «Тихий Дон». Боянского стиля вступление в Слове о полку Игореве составляет три предложения, три главных сказуемых, а потому для рассмотрения мы возьмем три первых предложения Сказания о великом строителе — сравним количество второстепенных сказуемых и среднее количество слов в предложении. Вот оба отрывка, где главные сказуемые выделены жирным шрифтом, а второстепенные подчеркнуты (в составных сказуемых вроде есть начати или бяшетъ начяти выделено или подчеркнуто только главное слово):

— Не лепо ли [есть] ны — бяшетъ, братие, начяти старыми словесы трудныхъ повестий о пълку Игореве, Игоря Святъславлича,— начати же ся тъй песни по былинамь сего времени, а не по замышлению Бояню. Боянъ бо вещий, аще кому хотяше песнь творити, то растекашется мыслию по древу, серымъ вълкомъ по земли, шизымъ орломъ подъ облакы, помняшеть бо речь първыхъ временъ усобице. Тогда пущашеть ĩ соколовь на стадо лебедей, который дотечаше, та преди песь пояше, старому Ярослову, храброму Мстиславу, иже зареза Редедю предъ пълкы Касожьскыми, красному Романови Святъславличю, Боянъ же, братие, не ĩ соколовь на стадо лебедей пущаше, нъ своя вещиа пръсты на живая струны въскладаше, они же сами Княземъ славу рокотаху.


Цит. по: С.П. Обнорский. С.Г. Бархударов. Хрестоматия по истории русского языка. Часть первая. 3-е издание. М., 1999, стр. 219.

В тое же время благоволи Богъ, поновляя милость свою о насъ, благодатью единочадаго Сына своего господа нашего Иисуса Христа и благодатью Пресвятаго и животворящаго Духа, и вдохнувъ мысль благу во богоприятное сердце великому князю Рюрикови, по порожению же еже отъ божественныя купели духомъ пронаречену Василью, сыну Ростиславлю. Ты же с радостью приимъ, акы благый рабъ верный потщася немедленно сугубити деломъ, да не истязанъ будеть скрыивший талантъ. Того бо лета месяца иуля во 10 день, на память святыхъ мученикъ 40 и 5, иже в Никопольи мученыхъ, субботе же имущи путь [т.е. быть], заложи стену камену подъ церковью святаго Михаила у Днепра, иже [есть] на Выдобычи, о ней же мнози недерьзьнуша помыслити отъ древнихъ али на дело ятися.


Ипатьевская летопись. Рязань: Александрия, 2001, стр. 474 — 475 // Русские летописи. Т. 11.

Выделение главных сказуемых здесь условно: мы берем по три предложения, условно выделив в них по одному главному сказуемому, все прочие приняв за второстепенные. Это выглядит значительно менее формально, чем в указанной выше статье.

Чисто формально в первом отрывке у автора только одно главное сказуемое, одна форма, но теперь-то мы не можем записать большой этот отрывок как одно предложение, см. Перевод Слова о полку Игореве, а потому предельно естественно и закономерно «по здравому смыслу» делим его на три предложения. Во втором отрывке стоит «заложи стену камену», но речь-то в статье идет не о стене, а о некоем сооружении, откуда допускаем, что в подлиннике стояло «стень», что значило как стену, так и тень, т.е. тенек.

В приведенных отрывках по три главных сказуемых и по девять второстепенных — ровненько, даже количество слов почти совпадает: в первом 106 за исключением одного вставного, частицы –ся, см. ст. «Имперфект», а во втором — 114. Отсюда среднее количество слов предложения в первом отрывке составит 35,4, а во втором — 38. Разница всего в три слова, если округлить ее до целого значения. Возможно, для большого количества предложений данная разница в средних значениях была бы велика, но всего для трех, тем более столь протяженных…

Стало быть, мы видим в двух произведениях уже не только жанровое и тематическое сходство, но и стилистическое — впрочем, частичное, как и жанровое, и тематическое.

Кроме общего стилистического сходства части разбираемых произведений, можно отметить и частные схожие стилистические черты. Например, очень ярким стилистическим сходством Слова о полку Игореве и Сказания о великом строителе является завершающее «аминь», уместное в молитве, а не в художественном или публицистическом сочинении. С молитвой роднит то и другое произведение также обращение автора ко своим героям с прямой речью: он как бы беседует с ними… Подобное можно встретить, но в сочинениях исключительно духовных, например в Слове о законе и благодати митрополита Лариона. Разница, правда, в том, что Ларион-то обращался к равноапостольному Владимиру…

Любопытным также стилистическим сходством двух произведений является обращение автора к поэтике псалмов. В Слове о полку Игореве находим даже толкование известной строчки одного из псалмов:

А чи диво ся братие стару помолодити? Коли соколъ въ мытехъ бываетъ, высоко птицъ възбиваетъ, не дастъ гнезда своего въ обиду.


Цит. по: С.П. Обнорский. С.Г. Бархударов. Указ. соч., стр. 223.

Все внимание атеистов сосредоточилось здесь на состоянии «въ мытехъ», которое было неоднократно объяснено с естественнонаучной точки зрения (это слово есть у Даля, все уже давно объяснено), однако же вопрос-то остался: при чем здесь омоложение старого? Приведенный отрывок представляет собой явное толкование на следующую загадочную мысль: «обновится яко орля юность твоя», Пс. 102, 5. Да, с естественнонаучной точки зрения обновление юности можно связать и с линькой, и с выведением птенцов, вероятно сопутствующим линьке, но главное-то здесь отнюдь не естество, а дух. Можно, впрочем, удивиться, что вместо орла в Слове о полку Игореве назван сокол, но орлы отличаются от соколов только размером — они крупнее.

Для сравнения вот толкование данного места от протопопа Аввакума, которое он почерпнул из литературы своего времени:

Псалом: «Обновится, яко орлу, юность твоя». Толк: чти Алфавит, да разумееши, како обновляется орел. Аще внимаеши, и аз ти повем. Егда состареется орел и обветшает весь, тогда обретает источник воды чисты и возлетает выспрь с великим трудом, еже есть в высоту, взимается к небесному огню, сиречь близ солнца подлетит, и обгорит вся ветхость на нем; он же паки возвращается на прежереченный источник чистыя воды и измывается довольно в нем, и паки опернатев, бывает юн вместо ветха. Ну, душе, сотвори и ты так. Аще обетшала грехми, да обновится, яко орлу, юность твоя…


Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения. М.: Терра — Книжный клуб, 2001,  стр. 259.

В Сказании о великом строителе псалмы не толкуются, но цитируются по меньшей мере трижды:

— Нетокмо бо отъялъ еси уничижения наша, но и со славою приятъ ны, постави напростране нозе рабъ твоихъ [Пс. 30, 9].

— Словеса бо честна и дела благолюбна и держава самовластна, ко Богу изваяная славою паче звездъ небесныхъ, нетокмо и в Рускыхъ концехъ ведома, но и сущимъ в море далече, во всю бо землю изъидоша, по пророку [Пс. 64, 6].

— Еще же и мы, долъжнии ти молитвеници, нашь присный господине, единомыслено суще ко избраньному сему месту, надеемься не забытно познани быти, жажюще отъ тебе милости, якоже елень на источникы водныя [Пс. 41, 2].


Ипатьевская летопись, стр. 477, 478, 479.

В связи с этим любопытно, что в Слове о полку Игореве тоже встречается упоминание о поэтической дали морской: «О, далече зайде соколъ, птиць бия, к морю». Происходит это, конечно, из устойчивого выражения «в море далече».

Да, сама по себе тяга ко псалмам едва ли может служить определяющей чертой автора, но вкупе со всем прочим…

Любопытной особенностью обоих сочинений является также странная непрямая цитата со ссылкой на привлекаемого в помощь автора:

— Рекъ Боянъ, и ходы на [и походил на] Святъславля пестворца стараго времени: «Ярославля Ольгова, коганя хоти, тяжко ти головы кроме плечю, зло ти телу кроме головы — Руской земли безъ Игоря».

— И тоже не отъ скудости нашего нищетоумья, но отъ делъ твоихъ притчю приобретше, и со преподобнымъ Мефедьемь глаголемь

В Слове о полку Игореве Боян говорит всего лишь походя на песнотворца Святослава — не прямо его цитируя, а в Сказании о великом строителе уже сам автор высказывает мысль лишь при помощи преподобного Мефодия, где тоже, видимо, нет прямой цитаты. В том и другом случае в виду имеется, видимо, подражание.

Стилистической общностью двух произведений является также использование дательных причастных оборотов в середине предложения, тогда как обычно их ставили в начале, за исключением разве что распространенных дательных, не оборотов, см. ст. «Самостоятельные причастные обороты»:

— Скочи отъ нихъ лютымъ зверемъ въ плъночи изъ Белаграда, обесися сине мьгле, утръ же воззни стрикусы [въ зни старику сы] оттвори врата Новуграду…

— Того бо лета месяца иуля во 10 день, на память святыхъ мученикъ 40 и 5, иже в Никопольи мученыхъ, субботе же имущи путь [т.е. быть], заложи стену камену подъ церковью святаго Михаила у Днепра, иже на Выдобычи, о ней же мнози недерьзьнуша помыслити отъ древнихъ, али на дело ятися.

Сама по себе эта черта отличительной особенностью автора тоже едва ли может быть названа, но опять же вкупе со всем прочим…

Еще одной редчайшей особенностью двух текстов является употребленное вместо сказуемого существительное, определение сказуемого:

— Великый Княже Всеволоде! не мыслию ти прелетети издалеча, отня злата стола поблюсти, немыслимо.

— Сей же христолюбець Рюрикъ леты немноги сы, чада прижи собе по плоти, от нихъ же весть время сказанию положити, вестимо, известно, как время положить.

Теперь, конечно, существует наречие невесть, но оно произошло явно из существительного, причем, обратите внимание, из существительного с отрицанием, как в Слове о полку Игореве. Разница между приведенными примерами только в падеже, но второй падеж равен был по функции творительному, см. ст. «Двойные падежи».

Можно также отметить в обоих произведениях употребление довольно редкого неличного причастия сы (будучи, пребывая) в причастных оборотах, см. выше, дательном «старику сы» и именительном «Рюрикъ сы», причем именно в причастных оборотах. В качестве причастия в Сказании о великом строителе употреблено «суще»: «Еще же и мы, долъжнии ти молитвеници, нашь присный господине, единомыслено суще ко избраньному сему месту, надеемься не забытно познани быти», прибывая в избранное место, т.к. глагол быти, от которого образовано причастие, значил не только быть, но и стать, т.е. не только состояние, но и свершение. В Слове же о полку Игореве в равной роли употреблен имперфект бяшетъ, образованный от того же глагола, см. ст. «Имперфект».

Любопытно также отметить использование иностранных слов в обоих произведениях — в Слове о полку Игореве тюркских, а в Сказании о великом строителе греческих (газъфулакия, аер — γαζοφυλάχιον, αήρ, сокровищница, воздух). Ныне это свойственно малограмотным людям, подхватывающим на лету все слышанное «образования» для, но тогда языки мало кто знал, подхватывать было негде, разве уж самому изучать. В разбираемых произведениях иностранные слова, наверно, служили для стилизации, и это тоже единый прием, хотя слова и взяты из разных языков.

Как стилистическое сходство обоих произведений можно также отметить довольно редко используемую часть ти (буквально тебе), правда в разных ее значениях — в Слове о полку Игореве в качестве причинно-следственного союза, см. ст. «Союз ти», а в Сказании о великом строителе в качестве, скажем так, рекурсивного союза — замыкающего действие на себя, поскольку иной связи нет и быть не может:

— Воздержание яко некое основание полагаше, по Иосифу же целомудрие, и Моисееву добродетель, Давыдову же кротость, и Костянтине правоверье, и прочая добродетели прикладая во соблюдение заповеди владычни, ти тако философствоваше, моляся по вся дни тако сохранену быти, имея же к нимъ милость, яже отъ великихъ даже и до малыхъ…

— Воздержание как некую основу полагая, по Иосифу же — целомудрие, Моисееву добродетель, Давыдову кротость, Константиново правоверие, да и прочие добродетели прилагая во соблюдение заповеди владычной, так и философствовал себе, молясь каждый день тем спасенным быть, являя к добродетелям милость от великих до самых малых…

Принципиально, впрочем, разницы нет, куда направлена связь — на иное ли действие, на свое ли сказуемое. Важнее, что частица ти использовалась очень редко, т.е. это показательная черта стиля — и опять же не сама по себе, а вкупе с иными.

Любопытно также отметить использование в двух произведениях творительного падежа, который в древних летописях встречается редко — обычно его заменяют вторые согласованные падежи,— во всяком случае отнюдь не столь часто, как в Слове о полку Игореве. Если говорить о приведенных выше стилистически сходных отрывках, самом начале каждого произведения, то там беспредложный творительный встречается ровно по два раза, причем в первых двух предложениях из трех. Далее же в Слове о полку Игореве творительный встречается чаще, чем в Сказании о великом строителе, но далее ведь идет новый стиль, уже иной…

Широкое использование творительного падежа в Слове о полку Игореве говорит о стилизации данного произведения под древний язык, очень грамотной стилизации, с большим знанием дела, когда вторыми согласованными падежами, например, автор просто пренебрегал, пожалуй показательно, опять же для стиля, так как вещь это предельно простая (встречаются они несколько раз, гораздо менее творительного). Иначе говоря, в Слове о полку Игореве мы видим стилизованный древнерусский язык — адаптированный автором,— учебник своего рода, сложный учебный текст без пудовых ученых пояснений, но с неповторимым смыслом написанного, что прекрасно заменяет даже самые грамотные пояснения.

Для установления единого автора двух произведений стоит также взглянуть на психологию автора Сказания о великом строителе. Прежде того, впрочем, стоит задаться вопросом, когда именно и где было написано Сказание о великом строителе. Из текста мы можем заключить, во-первых, что произведение было создано после смерти Рюрика (1215 г. по Лаврентьевской летописи) и даже его жены, так как они прямо названы покойными: «оба же вкупе патреарьшескы трудъ свершающи, да и венецъ отъ Мздыдавця общий восприимета и блаженьства насытитася возвещенаго во еуангелии». Место же своего пребывания автор упоминает, но не называет: «Еще же и мы, долъжнии ти молитвеници, нашь присный Господине, единомыслено суще ко избраньному сему месту, надеемься не забытно познани быти». Поскольку же речь в сочинении идет только о монастыре архангела Михаила, то нетрудно заключить, что под «избранным сим местом» автор разумеет именно его. Спрашивается, что же имеется в виду под «единомышленным прибытием»? Неужели прибытие в монастырь новой братии? Пожалуй, да, но это могло случиться только после монгольского нашествия, в ходе которого киевские попы и монахи были убиты. Массовое же прибытие на Украину монахов с севера, «единодушное», могло начаться в связи с тем, что Александр Невский стал Киевским князем (1249 г). Это согласно с Ипатьевской летописью, где сказано, что в 1250 г. Даниил Галицкий был в Киевском монастыре архистратига Михаила… Дело в том, что сразу же после Сказания о великом строителе, завершившего древнее Киевское летописание, начинается повествование о событиях в Галицко-волынских княжествах, но ведь древняя Киевская летопись как-то должна была попасть на западную Украину, не так ли? Да, видимо, хранилась Киевская летопись в монастыре Михаила-архангела, где Даниилу и передали ее — вроде как личные вещи покойного наследнику…

Стало быть, Сказание о великом строителе написано в 1249 — 1250 гг. высокопоставленным монахом из монастыря Михаила-архангела (кого попало работать с древними документами не допустят, да и весьма вольное обращение с рукописью говорит о высоком чине). Вернее всего, это был настоятель: кто же еще в монастыре высокопоставленный начальник? Столь грамотных монахов в те времена было мало, почему образованного этого человека и должны были поставить начальником сразу по пострижении или почти сразу.

Автор Сказания о великом строителе вполне отдавал себе отчет, что его статья завершает Киевское летописание, но достойное ли это завершение истории целого государства? Рюрик, положим, отъявленный негодяй был, но столь игривые насмешки на развалинах целого мира… Нет никаких сомнений, что киевлянин, переживший монгольское нашествие, не мог писать в столь легкомысленном тоне. За преображением Новгородского князя Александра в Киевского логично бы было числить прибывающих в Киев единомышленников князя тоже новгородцами, а это согласно с происхождением автора Слова о полку Игореве, см. ст. «Когда и где написано Слово о полку Игореве». Вообще-то, большой начальник, получивший новое назначение, всегда берет с собой верных людей из покидаемой епархии, так что начальниками на Украине в конце сороковых годов наверняка были новгородцы.

Автор Сказания о великом строителе пробыл в Киеве недолго, до 1251 года, так как под данным годом Новгородская Первая летопись сообщает, что архиепископом Новгородским был поставлен Далмат, а это автор Слова о полку Игореве, см. ст. «Автор Слова о полку Игореве». Кстати, во время пребывания в Киеве Далмат придумал имя Боян, подсказанное ему действительностью, см. ст. «Боян».

Психологически Сказание о великом строителе и Слово о полку Игореве соотносятся неплохо: первое страстно повествует о последнем негодяе Киевской Руси, а второе — столь же страстно о последнем герое, причем второе сочинение могло быть до некоторой степени следствием первого. Дело в том, что монахи склонны смотреть на себя критически гораздо более, чем все прочие люди на свете, и весьма вероятно, что легкомысленный свой поступок Далмат переживал позже, даже, вероятно, раскаялся в нем. Все же он поставил точку, свое веское завершающее «аминь», в истории целого государства, но не нашел ни слов сочувствия, ни уважения, ничего кроме сокрушающей насмешки, причем не только над прорабом века, но и над историками Киевской Руси, летописцами. Впрочем, к историкам, скрывшимся за именем Боян, он своего отношения в Слове о полку Игореве не изменил, но письменный памятник Киевской Руси вышел у него совсем неплохо.

Сказание о великом строителе и Слово о полку Игореве, каждое из которых по‑своему похоже на сказку или, может быть, на притчу, завершают историю Киевской Руси в нашей литературе — тоже каждое по-своему. По смыслу роднит их, кажется, лишь общее ощущение конца, завершенности дел на Киевской Руси, что подчеркнуто стоящим в конце каждого произведения словом «аминь». В том и другом случае автор явно склонен к духовной оценке своего героя, Рюрика или Игоря, что и выдает в нем духовное лицо — человека, который привык сам выносить духовные оценки, взирая на жизнь с данной точки зрения. И этот сильнейший дух своего времени производит в разбираемых сочинениях совершенно неповторимое впечатление, которое в доказательстве, в общем-то, не нуждается.

Зову живых