На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Сотворение мира и эволюция

Дм. Добров • 30 сентября 2011 г.
Лицо

Сегодня некоторые даже ученые погрязли в чудовищном заблуждении о соотношении творения мира и теории эволюции: по невежеству или идеологической зашоренности им кажется, что теория эволюции не только противоречит представлениям о творении мира, но и далеко их превосходит своей логической силой. Это, конечно, не соответствует действительности. Да, теория эволюции весьма любопытна, но она неполна: с ее помощью невозможно объяснить по меньшей мере главные факты эволюции — рождение у живых организмов сознания, а у человека и разума. Увы, с точки зрения биологии (и любой иной науки) невозможно пока понять ни сознательную коррекцию рефлексов у животных, ни тем более логическую у человека, теоретическую. Общим свойством жизни это не является, так как у растений ничего подобного нет, нет сознания, да и признание неотъемлемых общих духовных свойств материи есть идеализм. Поскольку дегенеративная публика в укрепрайонах «демократии» не только уже «доказала» случайное зарождение Вселенной и жизни на Земле, но и пришла к выводу об отсутствии разума как такового («вербальное поведение»), то представляется необходимым сказать несколько слов для аудитории наших заблудших овечек, пасшихся в укрепрайонах и набравшихся там глупых идей, бессмысленных.

Если отвлечься от идеологии и навязываемых средой дегенеративных убеждений, то дело обстоит следующим образом: все измышления о происхождении Вселенной и жизни на Земле построены по правилу может быть (но может и не быть), а теория эволюции описывает не происхождение — лишь развитие жизни от начала самовоспроизведения ее, не раньше, да и то неполно даже с точки зрения ребенка. Это отнюдь не тот научный багаж, с которым можно выступать против «креационизма», как в дегенеративной среде названо было творение мира, не описанное ни в единой «креационной» научной теории, разве что в Библии, но принимать книгу, написанную более двух тысяч лет назад, за последнюю научную теорию не способны даже душевнобольные (всё же они знают про Библию).

Несмотря на очевидно провальное положение атеистов, не добившихся на почве науки ничего, сегодня все еще появляются идеологические заклинания, пытающиеся убедить здорового потребителя, что нет ничего мощнее и научнее философского взгляда современных атеистов, загадочно именующих себя «материалистами». Так, встретилась мне книга аж десяти авторов под названием «Доказательства эволюции». Это, конечно, безумно любопытно, потому что уже название звучит абсурдно с точки зрения математики, логики современной науки: правильно построенная теория и есть доказательство определенного мировоззрения, идей о связи и сущности вещей, т.е. приведенное название звучит в той же степени разумно, как «доказательства алгебры» или «доказательства истории Древнего Рима». Мне пришло, конечно, в голову, что все десять авторов даже приблизительно не понимают, что такое научная теория, и подтверждения обнаружились в первых же строках:

Мировое научное сообщество обоснованно считает, что имеющиеся доказательства эволюции настолько неопровержимы и всеобъемлющи, что отрицать факт биологической эволюции, оставаясь в рамках науки, сегодня уже невозможно.

[…]

Эволюция является твердо установленным научным фактом. Но для того, чтобы это осознать, необходимо довольно подробное знакомство с данными биологической науки.


Нет «факта эволюции» — есть научная теория, интерпретирующая факты определенным образом. И из этой интерпретации никоим образом не следует, что она единственна или не может быть расширена — тем более что она объясняет не все описываемые ею факты, как сказано выше. Даже концептуально данная теория не завершена: с нынешней точки зрения, в основе эволюции лежит не только естественный отбор, но и наследуемые мутации, а доказательства математической случайности последних (перебора вариантов) теория не имеет, фактов таких не имеет. Если же мутации не случайны, то какую роль в происхождении видов играет естественный отбор, якобы приводящий мутации в согласие с природой? Увы, если мутации не случайны, всегда остается место для направляющей их силы, «общей сущности материи», тем более что твердая зависимость мутаций именно от внешней среды тоже не доказана.

Вообще, если теория заведомо неполна, как теория эволюции, т.е. не учитывает некоторые факты, то она не может быть определена как истинная или ложная. Ложной неполную теорию можно назвать только в том случае, если удастся доказать, что определенные факты в нее просто в принципе не укладываются, т.е. приводят к противоречию, отчего она и неполна. В неполную могут превратить теорию и допущения, скажем предположительное существование мирового эфира, в связи с чем, например, теоретические построения Лоренца и признали не вполне удовлетворительными, хотя с любой иной точки зрения они точны и даже весьма изобретательны, например объяснение им опыта Майкельсона. При этом вопрос о том, существует ли мировой эфир, не является логичным: да, обнаружить эфир не удалось, но не это является свидетельством его отсутствия. Гораздо более важным фактором отрицания эфира стали некоторые теоретические противоречия, к которым приводит его предположительное существование… Иначе говоря, на теоретическом уровне имеет смысл только непротиворечивое объяснение полного набора фактов. Если непротиворечивое и формальное объяснение дано заведомо полному набору фактов, то теорию такую, объяснение, можно считать абсолютно истинной. Но можно ли считать набор фактов, доступный биологии, да и физике, заведомо полным? Коли же нет, то абсолютно истинных теорий не может быть ни в биологии, ни в физике.

Совершенно очевидно по приведенному раскладу, что развитие науки тормозят отнюдь не «креационисты», а те странные люди, которые объявляют эволюционную теорию божественной истиной — абсолютно истинной теорией. Именно такое невежественное и языческое отношение к истине лежит в основе известного риторического вопроса Пилата «Что есть истина?»— Да и верно, ничто, пыль в глазу — поморгал, и нет ее, откровение очередного отца родного…

Стоит добавить, что представления о естественности сознательной коррекции рефлексов противоречивы, понятными их не назовешь. Например, простой вопрос: когда рыбы выбрались на сушу, это было сознательное действие или чистый рефлекс, т.е. был ли у них выбор? Если выбора у них не было, то какую роль в эволюции их играло сознание как коррекция рефлексов, а если был, то при чем здесь «законы природы» помимо сознания? Да ведь любой вопрос, связанный с коррекцией рефлексов, поставит апологета теории в тупик: даже предположений-то по данному поводу нет обоснованных. Стало быть, прежде следовало бы завершить теорию, а уж потом и объявлять ее божественной, непогрешимой и прекрасной в своей завершенности.

Отсутствие в рамках теории эволюции даже предположительных объяснений коррекции рефлексов, восходящей у человека даже до научных методов, безусловно, является крупнейшим недостатком теории. Если эту неопределенность в рамках теории эволюции разрешить не удастся, то теория эта будет, разумеется, отброшена — сколь бы разумной она ни казалась апологетам ее.

Авторы указанной книги, взявшиеся учить здорового потребителя логике, не имеют о ней ни малейшего представления, что, впрочем, закономерно и даже интеллигентно:

Сначала давайте уточним, что такое «доказательство». Только в математике можно доказать что-либо (например, теорему) абсолютно строго. Такие математически строгие и неопровержимые доказательства по-английски называются «proof» [вот оттуда заразный ветер и дует – с бастионов «демократии»]. Биология – естественная наука, и поэтому в ней используются доказательства другого типа, которые соответствуют английскому слову «evidence» – «свидетельство в пользу». Мы собираем факты, потом выдвигаем гипотезу для их объяснения. Из этой гипотезы выводятся проверяемые следствия. После этого начинается самое главное – поиск новых фактов, которые позволяют эти предсказанные следствия проверить (либо подтвердить, либо опровергнуть). Полученные результаты позволяют оценить степень достоверности гипотезы. Чем больше подобных проверок выдержала гипотеза, тем ниже вероятность ее ошибочности. Разумеется, в ходе проверок в исходную гипотезу могут вноситься дополнения и уточнения. Постепенно, по мере накопления доказательств, вероятность ошибочности гипотезы снижается настолько, что ее перестают называть гипотезой и начинают называть теорией. Между гипотезой и теорией нет четкой грани: это постепенный переход. Если в дальнейшем суммарная «убедительность» собранных доказательств теории (свидетельств в ее пользу) вырастает настолько, что у компетентных ученых просто не остается причин сомневаться в ее справедливости, естественно-научную теорию начинают рассматривать как доказанную истину (доказанный факт).

Не ясно, где авторы почерпнули абсурдную мысль, что доказательством может являться некое загадочное «свидетельство в пользу», никак не определенное (это уж слишком даже для бастионов «демократии», где все же, наверно, существует понятие о формальных методах, математических, применяемых для решения «мирских» задач). Доказательством является вывод, функциональное действие, приводящее к следствию — значению функции с точки зрения логики; все же прочее от диавола. Утверждение, что помимо математики строгих доказательств не существует, следует признать тоже абсурдным, поскольку строгий вывод, основанный на фактах, возможен во многих областях человеческой деятельности, что, я полагаю, известно даже ребенку. Например, чего стоит наша судебная система, если доказательство не имеет смысла?

Не существует разных доказательств — существуют разные теории. В простейшей классификации теории можно поделить, например, на общие и частные, а также формальные или нет. Главным критерием истинности теории можно назвать ее принципиальную формализуемость, возможность перевода теоретических понятий на язык математики для проверки логичности связей и логичного представления, однозначного, непротиворечивого. Разумеется, примером является современная теоретическая физика, но возможны и более простые примеры. Если мы попытаемся представить картину эволюции на языке математики, то придем к отмеченному выше противоречию или, мягче говоря, неопределенности. Мы имеем образцовую популяцию, в которой под влиянием неких сил происходят генетические изменения и дальнейший естественный отбор, что и приводит к появлению нового вида. Мутация есть функция, а выбор не является функциональным действием, так как преобразования не происходит, отображения. Если выбор логичен, уместен, то множество значений функции, в котором и происходит выбор, образовано по случайному правилу, т.е. для логичности представления множество наследуемых мутаций мы вынуждены считать случайной величиной, слепым перебором вариантов, который в действительности не наблюдается, на ископаемых останках, среди которых вроде бы совсем нет «ошибок природы», «нестойких форм», хотя останков найдено великое множество. Да и вообще, случайные в математическом смысле процессы в природе следовало бы доказать или хотя бы показать на них пальцем (случайностью является не самое действие, которое не описывают математически, а его значения, множество значений).

Стало быть, теория построена нелогично, ибо же формализация ее дает логическое противоречие или, мягче говоря, неопределенность. Да, я понимаю, модель эволюции кажется логичной…

Но, господа, забавный случай сей

Другой пример на память мне приводит:

Ведь каждый день пред нами солнце ходит,

Однако ж прав упрямый Галилей.

У Дарвина, наверно, все было логично, но появившееся представление о мутациях, установленный факт генетических мутаций, в теорию просто не укладывается, а значит, требуется иное объяснение существующих фактов, логичное, формализуемое. Да, понимаю, оголтелый апологет эволюции сгоряча потребует «доказательства математики», мол чушь это все (были подобные идеи и среди математиков), но большинство математиков едва ли признает необходимость и уместность данного действия: математика — это не чушь и не вражий умысел, а логика современной науки.

Логичной картина будет, если отбор и мутацию поменять местами: сначала в популяции происходит отбор, выделение некоей группы особей, а потом в группе и происходит закономерная мутация по правилу выбора — наследственное закрепление того признака, по которому подобралась группа. Кажется, идеализма здесь нет, не так ли? Впрочем, как посмотреть.

В приведенной логичной картине меняется суть отбора: из личного, конкурентного, он становится популяционным, групповым, что, отрадно заметить, отвечает действительности: отчего же еще и возникают популяции? Не уклоняться же при разрешении данного вопроса, упаси бог, в идеализм? Отрадно также, что приведенная модель способна учесть роль сознания при образовании видов: как белые вороны склонны держаться вместе, так и популяция склонна отвергать их в противоречие рефлексу, корректируя его на уровне сознания. Любопытно, что Л.Н. Гумилев описал приблизительно такой же эволюционный механизм у человека — образование народов. Допустил он даже мутации, что, конечно, вполне возможно.

Взгляд на современное положение вещей в человечестве, отбор и мутации, убеждает в правильности сделанного вывода. Ныне популяций больше, чем рас, более того, процесс образования популяций, народов, идет постоянно и прекрасно наблюдаем в историческое время, а очевидные новые мутации, новые расы, даже не намечены. Предполагать же, что в истоке каждой популяции лежит мутация, нет оснований, хотя после отбора в новую популяцию закрепление тех или иных признаков в потомстве, критериев правила выбора, выглядит даже банально.

Не стоит, конечно, путать наблюдаемые нами образование и распад популяций, например — народов, с образованием биологических видов, которое мы в подробностях наблюдать не можем даже по геологическим останкам. Мы можем лишь допустить, что популяция в некоторых случаях, не определенных нами, дает образование нового вида. Естественный же отбор особей здесь роли не играет, так как он приводит лишь к образованию популяций, что кажется очевидным. С нашей точки зрения образование видов есть пока процесс случайный, т.е. неопределенный, не причинный: либо причина его столь сложна в стечении обстоятельств, что не может быть описана, либо же она просто нам не известна — пока не известна. Ну, например, как утверждают наиболее тупые атеисты, «человек произошел от обезьяны», но ничего подобного мы не наблюдаем среди обезьян, которые существуют издавна. Если же это процесс не объективный, не «закон природы», то чем же он определен? Разумеется, нельзя исключить в образовании видов некий общий запрограммированный замысел, генетический,— цель жизни. При этом вполне возможно, что с рефлексной точки зрения образование видов есть процесс реактивный, т.е. обусловленный некими обстоятельствами. Скажем, таковым является образование новых растений, которые сами не могут перемещаться в иные области мира, не могут без стечения внешних обстоятельств оказаться в иных природных условиях и приспособиться к ним особенным образом.

Стоит также добавить, что любая теория о развитии животного мира, которая после работ И.П. Павлова никак не учитывает рефлексную деятельность животных, а также и человека, едва ли может быть названа вполне научной, исчерпывающе логичной.

При идеальном подходе полученное формальным путем логичное значение следовало бы проверить на фактическом материале теории эволюции, но мы же знаем, что никто ныне не отрицает ни мутаций, ни естественного отбора, а приведенная поправка касается лишь их сочетания, в котором главную роль играет все же мутация, а не отбор — действие, не функциональное с точки зрения логики, нового значения не предполагающее.

И заметим еще одну поразительную вещь: мы пришли к логичному отражению действительности без малейшего анализа фактов, исключительно теоретическим путем, анализом противоречивого утверждения современной теории эволюции. Что же это значит? Не заключить ли, что мир устроен на основаниях разума, логики, теории, а потому и постижим разумом? Нет-нет, заключить это никак нельзя: идеализм, помилуй бог. Да, идеализм, но ведь какой любопытный и даже красивый: не счесть ли по такому раскладу математику естественной наукой, как химию и биологию?

На приведенном примере очень хорошо видно, какова цена заявлениям идеологов атеизма о непогрешимости и нерушимости теории эволюции, которую якобы разделяют все без исключения ученые. Мы перевернули непогрешимую истину с ног на голову, и что же случилось? Она стала еще лучше? Гибкая теория, не правда ли? А главное — логичная.

Несмотря на полную необоснованность своих заявлений, помянутые десять атеистов в книге со странным названием всеми силами стремятся придать своим горячим фантазиям характер науки:

В определении понятия биологического вида существенное значение имеет практически полная репродуктивная изоляция в природных условиях. Если видообразование происходит постепенно, в результате небольших последовательных изменений, то и сегодня мы должны наблюдать все возможные стадии видообразования, а значит и все возможные стадии репродуктивной изоляции: свободное скрещивание между популяциями, затрудненное скрещивание, снижение плодовитости потомства, бесплодное потомство, и наконец — полную генетическую изоляцию. Если ничего подобного среди современных видов обнаружить не удается, то тем самым опровергаются основы эволюционного учения, то есть это пример фальсифицируемости эволюционного учения (см.: Speciation stages).

Что же нам, здоровым потребителям со своими великими идеями, хотят тут внушить? Неужели то, что если теория неверна, фальсифицируема, то она научна? Это абсурд с точки зрения современной науки, в частности взглядов на формальную теорию. Взгляды Поппера на фальсифицируемость любопытны с философской точки зрения — и только.

Может быть, авторы неверно поняли Поппера в силу того обстоятельства, что аудитория, к которой он обращался, прежде всего, вероятно, математики, должна была прекрасно понимать разницу между теорией научной и теорией истинной, это разные вещи. Поппер, собственно, определил лишь ненаучную теорию, вдохновляясь, вероятно, теорией Фрейда, которая может объяснить все без исключения, так как формализуемых конструкций не содержит, например понятия о рефлексах, без которого едва ли можно создать теоретическую психопатологию. К теории эволюции, которая является ненаучной по иной причине, взгляды Поппера отношения не имеют, так как подобным путем невозможно установить истинность или ложность теории. Не всякая научная теория является истинной — даже если признается с ходу как истинная.

Идеи Поппера, вероятно, были еще актуальны при их появлении в тридцатых годах, а любопытны они и сегодня, но с точки зрения логики устарели они быстро в связи с появлением представлений о формальной теории — нефальсифицируемой просто в принципе и в то же время научной. При рассмотрении формальной теории, если она заведомо полна, т.е. учитывает все факты и отношения между ними, следует поставить знак равенства между понятиями научная теория и истинная, но это идеал, едва ли достижимый на деле, на фактическом материале, отличном от поддающегося полной формализации, от чистых логических объектов, теоретических. Примером формальной теории является геометрия или гипотетическая грамматика любого языка, выраженная в математических понятиях, а шутка лишь в том, что до формального представления грамматики наша наука еще не доросла. Гипотетическая формальная грамматика является более действенным примером формальной теории, так как даже аксиомы в ней, кажется, не нужны, не говоря уж о допущениях иного уровня.

Чтобы понятнее была формальная теория как объект изучения, скажу пару слов о том, как должна выглядеть формальная грамматика. Для начала следует заложить теоретические основы обмена информацией — теорию информации хотя бы в самом примитивном виде. Стало быть, мы определяем информацию как сочетания определенных символов, соответствующие действительности, объектам ее и отношениям. Иначе говоря, информацию мы понимаем как символизацию действительности, математическое соответствие действительности. Далее мы можем строить информационные объекты и отношения. Скажем, мы вводим набор определенных символов, букв, и ставим ему в однозначное соответствие звуки, предполагая строить из букв слова, уже смысловые информационные объекты, т.е. имеющие соответствия в действительности, формы, а затем и сочетания форм, формулы. Слова, конечно, имеют смысл, соответствие в действительности, но для построения теории он не требуется (это один из признаков построения формальной теории — операции только с формами, формулами, но не смыслом их, потаенным или высшим, все равно, примером чему является вывод о популяционном отборе, сделанный выше), т.е. котлеты отдельно, мухи отдельно. Формальная теория языка столь строго учитывает факты, что для ее построения набор фактов языка не требуется: сначала можно создать грамматические правила, а уж потом и слова языка с учетом заданных правил, да иной порядок и невозможен: сначала правила, а уж потом слова по правилам. Далее мы вводим понятие предложение — алгебраическая система, т.е. множество слов, форм, формальных определений заданной во множестве операции, отображения во времени, сказуемого, которое, как и все прочие члены предложения, определятся формально — формой своей, возможно при участии порядка слов в предложении. Далее при описании второстепенных членов предложения дело усложняется введением понятия структура — иерархия, упорядоченное множество подмножеств, а в случае отсутствия иерархии — понятия сомножество, но ход действий и общий вид будущей теории уже, надеюсь, понятен. Построив же теорию, мы далее можем осуществлять по заданным правилам информационный обмен с любым человеком, который нашей теорией владеет. Мне возразят, конечно, что человек никакой формальной теорией языка не владеет, и я соглашусь, да, не владеет, но в этом и заключается главная проблема эволюционной теории: каким образом человек постигает рефлексно сложнейшие теоретические построения? Речь является рефлексной деятельностью, обучается ей человек рефлексно, в детстве, но осуществляется она на строжайших теоретических основаниях, формальных, и это в высшей степени удивительно, необъяснимо с точки зрения атеизма и «материализма». Неужели теоретическая основа рефлексов есть продукт естественного отбора? Допустим, но не вспомнить ли тогда о естественной науке по имени математика?

Принципиально неопровержимой, абсолютно истинной, можно считать только формальную теорию, предельно строгую. Скажем, геометрия существует уже третью тысячу лет, но ее по сей день в школах дети изучают, например теорему Пифагора, а опровержений ее пока еще не было, да и не ожидается. Ни единая неформальная теория, разумеется, столько не просуществует, в том числе эволюционная, в чем нет ни малейших сомнений.

Я завел речь о формальных построениях потому, что помянутые десять атеистов о них явно даже не слышали, хотя формализм активно проникает в биологию. Это главный метод современной науки — формализация действительности, ужасающим примером чему является теоретическая физика, некоторые представители которой работают лишь под девизом «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью».

Применение формальных методов, теоретических, может быть весьма и весьма эффективным, они весьма действенны для решения задач, пример выше, а чудовищная сложность в том, что математической логики как законченной и готовой к применению теории просто не существует. К сожалению, существующая теория рассматривает отношения только нефункциональные, гипотетические, идеалистические, что совершенно не годится для описания нашего мира, диалектики природы, имеющей функциональную основу, причинно-следственную. Некоторые «логики» позволяли себе даже утверждения, что причинно-следственные связи им вовсе не требуются для построения логичных конструкций… Что ж, понятно, им функциональные отношения не требуются, их мир идеалистичен, но нам-то они требуются, и это стоит помнить.

Одним из широко известных примеров гипотетических систем является вероятностная. Многие, наверно, слышали утверждения вроде того, что вероятность случайного синтеза белка чрезвычайно мала. Увы, это утверждение, вполне осмысленное математически (если, конечно, оно не из разряда «вероятность ядерной войны»), не имеет физического смысла, никоим образом не характеризует действительность на основаниях вывода, причинно-следственных, хотя и дает о ней гипотетическое представление, идеалистическое. Рассматриваемая в теории вероятностей система событий не определена во времени, нефункциональна, а потому попытка характеризовать с ее помощью отношения во времени неформальна, дает лишь приблизительные понятия, не строгие. Это нечто вроде литературной метафоры, которая может быть предельно точна, но все же ненаучна, поскольку это не вывод, а всего лишь ассоциация, хотя и весьма мощная, пример будет ниже.

С понятием вероятность проблемы даже в математике, так как его пытаются ввести в причинно-следственной логике, что, разумеется, невозможно. Гораздо проще, формально, это понятие можно ввести на основаниях теории множеств, которая как раз и описывает гипотетические системы. Представьте, например, что некоему начальнику подчинена группа из шести человек, среди которых четверо его поддерживают. Мы можем найти своеобразный дифференциал этой системы, передаточное число, коэффициент полезного действия, долю поддержки, взяв отношение 4/6. По сути это равно вероятности выпадения одной из первых четырех цифр при бросании игрального кубика, который имеет, как известно, шесть граней. Если рассматривать вопрос теоретически, то «системы событий», «событий» во множестве, в случае бросания кубика нет: есть одно действие, неопределенная функция, и множество ее случайных значений, гипотетическое множество. Стало быть, для полного понимания вероятности следует рассматривать не результаты бросания кубика, выпадение очков, а кубик как гипотетическое множество, «систему значений», имеющее некий дифференциал. Все очень просто — нужно лишь отказаться от «системы событий», причинно-следственных связей, которые некоторым, напомню, и вовсе не требуются. Для сравнения посмотрите определение вероятности в любом учебнике теории вероятностей или энциклопедии — едва ли будет предельно ясно сразу и все. А если еще и попытаетесь разобраться в аксиомах Колмогорова… Будет полный стопор, если нет опыта математического.

Использование разных логических конструкций вполне допустимо для решения тех или иных задач, например понимания вероятности, но следует отдавать себе полный отчет в том, какая система подвергается формализации — функциональная или нет. При попытке использовать гипотетическую логику в функциональной системе и возникает тот самый «формализм», который в иных устах является чуть ли не ругательством, а встречается он на любом научном уровне:

Дело в том, что всякое вращающееся тело обладает определенным качеством, которое называется «моментом количества движения» (МКД). Величина МКД зависит от трех параметров: массы тела, его круговой скорости и расстояния до центра вращения. К XVIII веку было установлено, что МКД не возникает из ничего и не исчезает бесследно, а может лишь передаваться от тела к телу. Это – закон сохранения момента количества движения, принадлежащий к ряду законов сохранения (таких, как законы сохранения вещества, энергии и пр.). А коли так, то любая теория возникновения Вселенной (или Солнечной системы) как минимум не должна ему противоречить.

Итак, все тела, составляющие Солнечную систему, обладают собственным МКД; создать МКД невозможно – откуда же он взялся? Возможен следующий выход из этого тупика. Дело в том, что МКД могут различаться в зависимости от направления вращения: по и против часовой стрелки – положительный и отрицательный МКД. Если телу (или системе тел) сообщить два МКД – равной величины, но разного знака – то оба момента взаимно уничтожатся, и возникнет система, лишенная МКД. Но в таком случае верно и обратное: система, изначально не обладавшая МКД, может разделиться на две: одну с положительным, другую – с равным ему отрицательным МКД. Таким образом, МКД как бы появляется и исчезает без нарушения закона сохранения. Исходя из этого, можно предположить, что Вселенная вначале не обладала МКД, но затем одни ее части получили положительный момент, а другие – одновременно – отрицательный.


Возможно, данное утверждение имело бы смысл на уровне электрона, в гипотетической системе, нефункциональной, но в причинно-следственной системе этот вывод неверен, нелогичен, «формален». Вдумайтесь в предлагаемую логику: для вращения планеты должны были получить энергию, получить им ее было вроде бы неоткуда, но если планеты вращаются в разные стороны, то можно было обойтись и без получения энергии… Нет, нельзя. Приведенное обратное утверждение из прямого не следует: нет оснований считать, что при вращении в одну сторону тело обладает положительной энергией, а при вращении в иную — отрицательной. Это идеализм и «формализм», упаси бог. По сравнению с этим даже гипотеза «большого взрыва» выглядит как величайшая научная истина, хотя тоже с червоточинкой: каким образом взрыв мог бы создать математически правильные тела и столь же правильные их траектории?

Что любопытно, словосочетание «большой взрыв» у нас неверно было переведено с английского языка: в истоке это была ироничная критика горячей расширяющейся Вселенной, каковое явление следовало бы назвать тоже на детском звукоподражательном языке «большой бах» (big bang), а не «взрыв» (explosion от латинского explosio, совершенно научное и литературное слово, использованию которого в научном изложении ничто не препятствует — в отличие от использования словечка bang из американских комиксов).

Таким образом, легко и непринужденно, мы подошли к важнейшей теме современной науки — формализации вымыслов своего воображения, каковая методика очень активно используется отдельными воинствующими атеистами при «доказательстве» самозарождения Вселенной и жизни на нашей планете.

Любопытно при формализации вымыслов воображения атеистов то несомненное обстоятельство, что чрезвычайно разумные эти измышления лучше всего можно понять через библейские образы — по сути дела, классические для современной теоретической физики атеистов. Скажем, атеистическое космологическое понятие «первородная сингулярность» лучше всего формализуется через Откровение Иоанна, в котором ангел утверждает наличие именно сингулярности:

И аггелъ, егоже видехъ стояща на мори и на земли, воздвиже руку свою на небо и клятся живущимъ во веки вековъ, иже созда небо и яже на немъ, и землю и яже на ней, и море и яже въ немъ, яко лета оуже не будетъ, Апокалипсисъ, 10, 5-6.

Если выражение «года уже не будет», т.е. единицы измерения времени, перевести на ученый язык атеистов, то получится, что физические процессы не будут иметь области определения — перейдут в сингулярное состояние, бесконечное, единственное с латинского языка (singularis), т.е. даже различие между бесконечно большими величинами и бесконечно малыми по такому раскладу можно опустить как совершенно незначимое.

Из приведенного выражения с его осмыслением мы можем вполне логично скорректировать теорию большого баха, которая говорит, что в «точке сингулярности» плотность равна бесконечности. Положим, но есть ли разница, на каком пространстве существует бесконечная плотность, в точке или в бесконечности? При бесконечной плотности формально объем должен стремиться к нулю, а вовсе не к точке (грубейшая теоретическая ошибка атеистов), но если он будет бесконечным, что логично с точки зрения «здравого смысла», физического, то неопределенно высокая плотность более определенной не станет (отношение бесконечных величин ничего конечного не даст, определенного). Это противоречивое состояние, неоднозначное, когда объем «точки сингулярности» просто не определен на отрезке от нуля до бесконечности, как и сказано в Откровении Иоанна: физические процессы не будут уже иметь области определения, т.е. перейдут в сингулярность, уникальность. Может быть, я заблуждаюсь, но мне кажется, что Откровение Иоанна вводит понятие сингулярность гораздо более формально, чем любое откровение воинствующих атеистов, ведь наиболее надежно с теоретической точки зрения обессмыслить физические процессы можно не через плотность тел или любое иное физическое их свойство, а именно через время, область определения любых физических процессов с точки зрения математики — вспомните, естественной науки.

Конечно, насмешки достойно, что атеисты даже в высших своих теоретических дерзаниях о связи и сущности вещей не сумели подняться выше Откровения Иоанна, но не закономерно ли это? Не вспомнить ли опять, что математика естественная наука? Что же касается терминологии, то она, конечно, может быть разной — это естественно, тем более на протяжении почти двух тысяч лет, которые прошли со времени создания Откровения Иоанна. Впрочем, с тех пор суть теоретического понятия время не изменилась. Беда же лишь в том, что атеисты, вероятно, не способны определить время математически, формально, отчего и пользуются глупыми вымыслами, немного искажающими стройную теоретическую картину мира при апокалипсисе.

Измышления части атеистов, «горячей» их части, о начале мира по сути дела повторяют христианское откровение о его конце, столь же горячем, и здесь возникает недоумение: неужели человек просто в принципе не способен оторваться в своих размышлениях от божественной силы, определяющей все в нашем мире, даже начало и конец? Да, выходит так.

Атеисты, как это ни поразительно, пытаются возвестить закономерность случайности при начале мира. Нет, слишком уж много у ребят случайностей, чтобы можно было в них поверить: сначала случайно произошел большой заторможенный бах или случайно его не было, а было некое случайное вращение некоей сущности, возникли элементы и планеты, занявшие правильные траектории, прекрасно описываемые математически, т.е. не случайные, потом случайно возникли всякие вещества в носившемся над водой духе, в том числе органические, потом они совершенно случайно образовали простейшие биологические организмы, способные самовоспроизводиться, а далее и самоорганизовываться, т.е. сознательно, и только потом началась эволюция жизни, закономерное саморазвитие, тоже беспричинное, причем эволюция никак не могла начаться раньше, еще при духе над водой: идеализм, помилуй бог. Биологические организмы из ничего не возникают, а потому возникновение их, по мнению атеистов, было исключительно случайным, как и дальнейшее развитие. Здесь в зародыше отсекается любая гипотеза творения, вмешательство любых сил, кроме слепого случая.

При дальнейшем рассмотрении теоретических измышлений атеистов целесообразно будет развить помянутый выше формальный метод, соединив его с классическим «здравым смыслом», этим вечным спутником истины, что можно продемонстрировать на следующем примере атеистических измышлений:

Теоре́ма о бесконе́чных обезья́нах (в одном из многочисленных вариантов формулировки) утверждает, что абстрактная обезьяна, ударяя случайным образом по клавишам печатной машинки в течение неограниченно долгого времени, рано или поздно напечатает любой наперёд заданный текст.

Словосочетание «рано или поздно» с точки зрения теории вероятностей означает, что вероятность данного события стремится к единице при стремлении времени к бесконечности, под «обезьяной» подразумевается абстрактное устройство, порождающее случайную последовательность элементов используемого алфавита.

Теорема раскрывает неточности в интуитивном представлении о бесконечности как о большом, но ограниченном числе. Вероятность того, что обезьяна случайным образом напечатает такую сложную работу, как драма Шекспира «Гамлет», настолько мала, что это вряд ли произошло бы в течение срока, прошедшего с момента зарождения Вселенной.


Вероятность, как сказано выше, не имеет отношения ко времени, никак с ним не связана формально, ибо же характеризует нефункциональные системы, гипотетические. Если же все-таки рассматривать указанное гипотетическое достижение обезьяны с точки зрения времени, то можно утверждать, что оно не произошло бы даже в течение срока, в неисчислимые миллиарды раз большего, чем существование Вселенной, практически вечности; просто даже сравнения нет этим величинам — сроку существования Вселенной и предельно возможному сроку случайного набора обезьяной указанного произведения. С точки зрения физической, приведенная «теорема» смысла не имеет вовсе, а провозглашена она была атеистической публикой, вероятно, с целью «доказательства» случайности мирозданья, бессмысленного отрицания разумного строя его.

Для примера рассмотрим предельное время, которое понадобилось бы гипотетической обезьяне, чтобы случайно напечатать очень короткое выражение, скажем поговорку, вскрывающую самую суть деятельности некоторых воинствующих атеистов: «Наше дело телячье — обделался, так подотрут».— Для вычисления искомого времени найдем сначала по формуле комбинаторики количество всех вариантов, 3440, т.е. 33 буквы алфавита и 1 пробел в размещениях с повторениями по 40 местам, не считая знаки препинания, но считая пробелы. Далее, если считать, что букву можно набрать за секунду, вычислим, что каждый вариант из 40 символов потребовал бы 40 секунд, т.е. общее время получится 40 × 3440 секунд. Чтобы узнать приблизительное количество лет в полученном числе секунд, поделим полученное число для простоты на 345, что превосходит число секунд в году (31 536 000), и получим 40 × 3435 лет, время, которое несопоставимо превосходит возраст Вселенной, не превышающий, как принято считать, 14 × 109 лет (14 миллиардов). Оценить отношение можно без всяких расчетов, если заменить 109 на 349, что непринципиально в связи с огромной величиной полученного числа. Поделив же полученное число лет на время существования Вселенной, получим приблизительно 3 × 3426 — число существований Вселенной, которое понадобится гипотетической обезьяне на перебор всех вариантов. Если для лучшего понимания заменить 34 на 10, то получим число с двадцатью шестью нулями, коих в миллиарде всего лишь девять. Стало быть, гипотетическая обезьяна на основании случайности непременно бы напечатала приведенную поговорку в течение времени, в сто миллионов раз превосходящего миллиард миллиардов существований Вселенной. Практически это бесконечность.

Такова математическая цена случайности, причем речь идет всего лишь о краткой поговорке, а не о многочленной математической системе, большом множестве элементов. Да, конечно, время при случайности формального смысла не имеет, т.е. нужный вариант у гипотетической обезьяны мог выпасть первым, ведь это случайность, но все же приведенным расчетом хорошо характеризуется случайность возникновения упорядоченного набора элементов. Поскольку атеисты обычно ведут речь всего лишь о том, что могло быть (но могло и не быть), то обращение к математическим случайностям для иллюстрации возможности их мечтаний вполне оправдано: одно ненаучное утверждение иллюстрируется иным, логичным и правильным, но в данном случае тоже ненаучным (вспомните Поппера: теория может быть верной, но ненаучной). Вероятность случайно получить приведенную поговорку, т.е. с первого же случайного набора, столь сильно мала, что ее можно считать нулевой (вероятность получим, если единицу поделим на указанное число вариантов, 3440). Случайных же функций не бывает, т.е. повторение попытки возможно только при определенных усилиях в данном направлении, причем именно в данном, а не в любом ином. Уж если гипотетическая обезьяна печатает, то она не станет бросать игральные кости.

Измышления атеистов абсурдны, они не способны связать даже простейшие соображения. Например, если Вселенная бесконечна в пространстве и времени, как считают многие из них, то какой же смысл могут иметь в ней случайности в пространстве и времени, если все-таки отвлечься от «первородной сингулярности»? Никакого? К сожалению, измышления атеистов принципиально неопровержимы в указанном выше смысле Поппера, т.е. представляют собой ненаучную теорию; даже обязательность бесконечности Вселенной, кажется, ниоткуда не вытекает в атеистических воззрениях. Существует, например, предположение Эйнштейна, что Вселенная конечна, но не имеет границ (доступным примером, который привел Эйнштейн, служит двумерная поверхность шара — конечная, но безграничная).

Нет, случайное возникновение любой системы едва ли возможно и вообще, без учета даже вероятности, тем более из пустоты. Следствием мы можем считать значение функции, а вот причиной нужно положить не область ее определения, тоже необходимую величину, не пустоту, а самую функцию, действующее правило. Это правило может быть столь сложным, не описываемым математически, что его можно назвать случайным — но только в данном смысле. Скажем, когда человек бросает игральный кубик или тянет из колоды карту, причина выпадения любого вероятного количества очков или определенной карты будет принципиально одна и та же в каждом случае, хотя и не описываемая математически. Вероятны и случайны, стало быть, лишь следствия по отношению к причине, которая не может отсутствовать или возникать спонтанно, в каковом смысле она весьма далека от случайности — случайности в бытовом смысле, стечения обстоятельств, рождающих дух над водой как первопричину всего сущего. Стало быть, если неорганические соединения в ходе некоторых реакций образовали органические, то назвать случайностью можно органические соединения, но не попытки их синтеза.

Безусловно, измышления воинствующих атеистов о случайном возникновении жизни абсурдны с любой точки зрения, даже детской, не говоря уж, помилуй бог, об идеалистичности их. Да и «доказательства» случайности построены на допущении только случайности с исключением всего прочего, а это абсурд: доказываемое неосознанно полагается в основу доказательства как аксиома. Нет, прежде чем допускать случайность мирозданья, следовало бы ее по меньшей мере обосновать, да не болтовней, как обычно, а логикой или фактами.

Заклинаемые в качестве научных атеистические воззрения не являются ни научными, ни даже сколько-нибудь логичными, связными, а представляют из себе дегенеративные идеологические воззрения — упаднические, помилуй бог. Поразительное дело, даже эволюционная теория, отражающая закономерность развития коррекции рефлексов вплоть до высшей степени у человека, объявлена описанием самопроизвольного развития, бессмысленного. Способность живых существ к коррекции рефлексов представляется атеистам, вероятно, богоданной, но почему же тогда они противоречиво утверждают обратное? Каким образом насильственное по отношению к естеству действие могло быть сочтено естественным?

Коррекция рефлексов на научной основе, теоретической, доступна не только человеку, но и, например, почтовому голубю, который способен вернуться домой, в произвольное место, даже с расстояния в сотни километров, до тысячи, а то и больше. Каким образом он ориентируется без карты и компаса? Ведь этак-то даже человек со всем его разумом не сможет, не так ли? Что же касается предположительного «инстинкта» у голубя, то инстинкт в нынешнем его понимании не может вести птицу в произвольно избранное место, на голубятню хозяина, обеспечивая ей безошибочное ориентирование на местности, теоретическую коррекцию рефлекса. Равную способность, кстати сказать, иной раз могут показать собаки и кошки. Ладно еще у человека, «вербальное поведение», как говорится в нашей палате, но у животных-то каким образом возможна теоретическая коррекция рефлексов? Тоже «вербальное поведение»? А почему бы и нет? При помощи шарлатанских теорий, как мы знаем от Поппера, можно объяснить любые факты, без исключения.

Каждый человек, еще не окончательно погрязший в современном идеалистическом атеизме, тоже, кстати, продукте эволюции, способен заметить очевидное, хотя бы на собственном примере: разум часто противоречит рефлексам, т.е. отнюдь не находится с ними в органической связи. Если же разум и рефлексная организация — это разные вещи в основе своей, то откуда же взялся разум? Буквально тот же самый вопрос можно поставить относительно сознания у всех живых существ на планете. Может быть, наши потомки обретут когда-нибудь счастье или несчастье лицезреть разумных животных? Если при помощи теории эволюции, по утверждению помянутых выше десяти атеистов, можно давать предсказания, то не осветят ли нам сии атеисты важный этот вопрос? Нет, конечно, это только Богу и ведомо, но не нам. Может быть, новый вид обретет разум только после того, как от людей не останется уже ничего,— не то смертоубийство будет страшное, и новый разумный вид погибнет, не успев родиться. Тут уж человечество будет едино, впервые в истории своей, можно не сомневаться (это рефлекс).

Установленное генетиками родство всех живых существ позволяет предположить, что замысел был един, т.е. естественный отбор действителен, но не столько между особями, где он не играет роли в образовании видов, не критичен, сколько между популяциями, как сказано выше, и даже видами. Вполне вероятно, что человек просто выиграл естественный этот отбор, откуда и разум богоданный. Таким образом, разум представляется неким обретенным внешним свойством, результатом симбиоза, который и вообще, возможно, является одним из необходимых условий образования видов. Внешний же по отношению к человеку характер разума очевиден. Ну, например, человек обучается родной речи на рефлексных основаниях в детстве, но каким же образом в основу рефлексов может быть положена строгая формальная теория? Теоретический характер рефлексов абсурден с любой точки зрения, даже самой «материалистической», ибо же для создания теории нужен не рефлекс самца обезьяны и оной же самки, а теоретик, теоретический разум. Если хоть один «эволюционист» даст исчерпывающие пояснения по данному вопросу, то он легко затмит в своем величии Дарвина, Энгельса и прочих представителей дегенеративной «науки», объявивших причиной развития развитие. Отрицать же «факт эволюции» нет необходимости.

Борьба между популяциями наиболее очевидна на примере рассмотрения популяций человека — народов. Собственно, вся мировая история и отражает эту борьбу. Безусловно, это конкурентная борьба, естественный отбор, приводящий к тому, что одни народы добиваются вершин культуры, а другие пропадают в забвении, даже имени своего не оставляя истории. Победители же в конечном итоге отнюдь не полагают начала новому виду, а заканчивают дегенеративным распадом популяции, который представляется неотвратимым и необходимым с точки зрения развития и существования вида. Можно бы было думать, что образование рас ведет к новому виду, но ныне эти мысли не могут получить развития по причинам идеологическим — расизм, помилуй бог. Если же отказаться от расизма, то следует отказаться и от того соображения, что на образование видов влияют природные условия. Можно допустить, что та или иная степень симбиоза с помянутым выше теоретическим разумом и есть залог образования видов — достаточное условие, управляющая сила, причем это отнюдь не идеализм, так как данный разум вполне действителен, если судить по теоретической организации рефлексов речи у человека.

Никакие естественные процессы не отрицают и не могут отрицать идеи творения и высшего над миром разума, который и организовал рефлексы на сознательном и даже теоретическом уровне у человека. Да, можно допустить существование и иного объяснения, но каково же, например, оно будет? Разве в рамках современной теории эволюции можно его дать? Так отчего же никто не дал, если можно? Задача же заключается, конечно, не в том, чтобы сменить образ существования телячий на дурацкий — «заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет», а в том, чтобы отказаться от противоестественного идеалистического атеизма, который с научным познанием ничего общего не имеет, а также и с теорией эволюции.

Многие воинствующие атеисты почему-то полагают, что признание божества влечет за собой отказ от науки и прекращение познания. Почему же, если дело обстоит наоборот? Признание божества как организующего начала приводит к выводу, что мир наш не случаен и беспорядочен, а устроен правильным теоретическим образом, познаваем и даже предсказуем. В отличие от хаоса, разум познаваем: созданное на строгих основаниях одним разумом всегда доступно иному. Ну, разве мир наш устроен не правильным теоретическим образом, а хаотически, случайно? Так, может быть, математика и правда является естественной наукой — описывающей естественные законы природы, логические? Разумеется, естественные величины в математике, например функцию и множество, следует отличать от формализованных вымыслов воображения отдельных личностей, что не так уж и трудно, ибо проверяемо. Вдумайтесь, разве новое представление о математике не расширяет пределы и возможности познания? Что же касается познания истока мира и предшествующего ему времени, то это невозможно с любой точки зрения, даже атеистической. Каким, например, образом человек может познать себя до зачатия?

В связи с эволюционными представлениями жизнь есть развитие, движение в неизвестном направлении. Мы видим, впрочем, что жизнь развивалась от простых биологических форм к сложным, но если мы допускаем эволюцию биологических видов, то отчего же не предположить эволюцию жизни, форм жизни? Действительный ее исток может быть столь далек от нас в пространстве, форме и времени, что даже вообразить его мы не сможем. С этой точки зрения попытка, например, получить в лаборатории органические соединения из неорганических для некоего мифического «доказательства» есть не более чем детский сад, ковыряние в песочнице посреди огромного города: ничего и никому этот опыт не докажет. Нужен, конечно, иной подход, не детский, но это большая сложность…

Рассуждения атеистов о развитии жизни, якобы противоречащем ее созданию, предельно абсурдны. Известная нам жизнь устроена на периодическом развитии, приводящем к смерти, причем умирают не только организмы, но и популяции, и виды, а потому любое развитие, эволюция, никоим образом не говорит о случайном происхождении жизни, самозарождении,— наоборот, это совершенно естественный процесс с точки зрения известных нам фактов. Отчего же не считать этот процесс тоже периодическим? Следует понять, что неестественным является именно случайное зарождение жизни, заклинаемое атеистами в качестве противоречивой случайной закономерности, одномоментного закона природы, сингулярного стечения обстоятельств. Вместе с тем атеисты чуть ли поголовно верят в существование иной жизни в поэтических глубинах космоса, т.е. уже не считают жизнь случайностью… Поди их пойми, если взгляды их бессвязны и непоследовательны — случайны.

Дегенеративной среде в укрепрайонах «демократии» удивительным образом удалось противопоставить эволюционную теорию творению мира, что свидетельствует, к сожалению, не только о крайне низких умственных способностях ученых идеологов этой среды, но и о плохом состоянии общества, готового воспринять любую чушь, даже очень плохо замаскированную под науку. Эти беспорядочные нигилистические воззрения представляют собой далеко не первый исторический случай отрицания действительности и, разумеется, не последний. В них нет ничего примечательного и ничего научного — основанного на фактах и строгих выводах. Более того, как мы знаем из сообщения помянутых выше десяти атеистов, дегенеративная среда на бастионах «демократии» уже не считает себя обязанной доказывать что-либо, ведь строгих доказательств просто не существует… Не подумайте, конечно, что дегенераты врут,— нет, это искреннее их убеждение, поверить в их искренность очень легко. Поскольку же строгих выводов не существует, то можно, разумеется, городить любую чушь, объявляя ее последним достижением науки и, главное, считая ее таковой. Нет, это не наука, а деградация общества, упадок перед смертью,— неизбежное завершение всякого развития, эволюции.

Зову живых