На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Истина

Дм. Добров • 14 декабря 2014 г.
Что есть истина?

По большому счету, поискам истины была посвящена уже древнегреческая философия, но прямо вопрос об истине и крах ее философских поисков был затронут только в Евангелиях:

– Азъ на сие родихся и на сие приидохъ въ миръ, да свидетелствую истину, и всякъ, еже есть от истины, послушаетъ гласа моего.

Глагола ему Пилатъ: «Что есть истина?»— Ин. 18, 37 – 38.

Действительно, не нужно быть большим знатоком философии, чтобы согласиться с Пилатом: с точки зрения философии, истина есть ничто, пустое место, всего лишь предмет для спора или голословных утверждений, подкрепленных зачастую только авторитетом говорящего. Да, но Христос явно имел в виду не философию… Так что же есть истина? О чем же именно свидетельствовал Христос в рациональном, так сказать, выражении, а не богословском? Вопрос кажется очень простым и одновременно ошеломляющим свой сложностью. Вроде бы все мы знаем или, вернее, чувствуем, что есть истина, но способны ли объяснить?

Очень сильно ошибаются люди, полагающие, что об истине свидетельствует наука. Не говоря уж о множестве лженаучных и просто недостаточно мотивированных теорий в науке, эти люди не знают ни единого предмета науки или той методологии, на которой покоится наука. Наиболее просто это утверждение можно пояснить на примере.

В 1927 г. немецкий физик Вернер Гейзенберг сформулировал т.н. принцип неопределенности, суть которого сводится к тому, что положение и скорость элементарной частицы (координату и импульс) невозможно установить одновременно, причем это невозможно с любой точностью и не имеет отношения к несовершенству измерительной техники. Иначе говоря, за пределами макромира нас встречает уже не вполне «материя» в смысле философии и физики девятнадцатого века или даже совсем не «материя»…

В связи с попытками философского осмысления принципа неопределенности Гейзенберга появились, разумеется, мысли о конечности познания, которые немедленно были объявлены «идеалистическими»: никакого предела познанию не существует — существует лишь предел использования теории (классической механики). Дело, однако, в том, что научная теория должна быть действительна, но как можно построить действительную теорию там, где действительность заканчивается и начинается мир неопределенности? Да, мир случайностей можно рассматривать соответствующими методами, но как познать самую случайность? Как вывести закон, если никакого закона нет, а есть лишь некоторое отношение неопределенностей? Да, Гейзенберг сформулировал это отношение численно, но дальше-то что? А дальше лежит неведомый мир, закономерности которого то ли и вовсе отсутствуют, то ли не ясны нам совершенно… Это, повторим, уже не «материя» в привычном нам смысле слова. Да, но чего же тогда стоит пресловутый «материализм»? Чего стоит и сама наука как метод познания мира? Да, до определенного предела наука эффективна, но только до предела. Наука не идеальна.

Теоретический спор по поводу принципа неопределенности с Гейзенбергом вел Эйнштейн, которому непостижимый мир неопределенностей не весьма понравился, как и многим иным «материалистам», но с тех пор ничего не изменилось. Умный Пилат прокомментировал бы это с усмешкой: «Ну, и что есть истина? Многое ли изменилось за две тысячи лет?» Иначе говоря, «идеалисты» оказались правы: существуют принципиально непостижимые вещи, предел познания. Во всяком случае, на сегодняшний день предел познания существует — например, мир неопределенностей, доказать отсутствие которого не сумел даже Эйнштейн.

Наука построена на теориях, а в теории истинным считается вывод, выполненный по правилу, правильный, как подсказывает сам язык. Здесь требование только одно, как уже сказано выше: правила в науке должны быть действительны, т.е. не высосаны из пальца младенческим способом. Естественный же предел такого рода правилам лежит там, где заканчивается действительность, закономерность. В девятнадцатом веке последнее утверждение назвали бы безумным, ведь действительность не заканчивается нигде, но современная физика сильно изменила наши представления о «материи», о действительности.

Наука свидетельствует об истине только в рамках своих теорий, но теории эти отнюдь не безграничны и не бесконечны в их числе. Возможно, принципиально предел познания и отсутствует, но люди на протяжении всей истории человечества постоянно сталкивались с ним: всегда были и будут вещи, непостижимые даже на принципиальном уровне, неопределенные. Свои неопределенности существуют, наверно, в каждой науке, да и пределы каждой науки очевидны, а потому и невозможно утверждать, что наука безусловно свидетельствует об истине.

Так что же тогда есть истина? Неужели просто вывод, сделанный по правилу? Допустим, но если правила просто нет и быть не может? Значит ли это, что в данном случае истина тоже не существует? С рациональной точки зрения, в данном случае следует рассматривать не сами величины или объекты, а их отношения, связи, как поступил Гейзенберг. Эти отношения не будут правилами, но они тоже, несомненно, будут истинны, т.е. в простейшем случае просто действительны, как у Гейзенберга, а в более сложном — тоже взятыми по правилу из области анализа случайностей. Проиллюстрировать сказанное можно на примере решения простейшей школьной задачки по математике:

В классе 28 человек. Отношение числа девочек к числу мальчиков равно 4/3. Сколько в классе девочек?

Задача эта решается легко обычным способом, на основании вывода, знание которого и требуется от школьников, но можно решить ее и на основании отношений, связей, а не выводов. Нам дано отношение числа девочек к числу мальчиков, которое на фоне множества тех и других, класса, мы можем рассматривать как отношение вероятностей случайного выбора из класса девочки и мальчика. Обе же вероятности, как учили, дадут в сумме единицу. Поскольку при сложении дробей до единицы числитель получается равным знаменателю, мы легко высчитываем знаменатель: 4 + 3 = 7, т.е. вероятности будут 4/7 и 3/7, что в отношении и даст 4/3, а в сумме — единицу. Полученные вероятности будут, разумеется, пропорциональны числу учеников класса, а чтобы найти коэффициент пропорциональности, мы должны 28 поделить на 7, что даст 4. Далее легко получаем количество девочек, умножая числитель вероятности случайного выбора девочки на найденный коэффициент пропорциональности: 4 × 4 = 16. Это значит, что вероятность случайного выбора девочки будет 16/28 = 4/7. Число же мальчиков, соответственно, будет 28 – 16 = 3 × 4 = 12. Все, и никакой «системы уравнений».

Если отвлечься от арифметики, которая в данном случае является не правилом решения, а средой его, областью определения, то при решении данной задачи мы не пользовались никакими математическими правилами — только определением вероятности, отношением, которое трудно назвать правилом, законом, формулой, так как в формальном виде оно не существует. Но даже если бы определение вероятности было нам не известно, можно было назвать это отношение иначе и решать задачу точно так же. Например, мы можем ненаучно или даже антинаучно, все равно, переопределить вероятность как передаточное число множества, дифференциал по его кардинальному числу (28 в нашем примере),— и никаких тебе «случайных событий», «выбора», «частоты» и т.д. Так что же есть истина в данном случае, совершенно научная вероятность случайного события или выдуманный нами дифференциал по кардинальному числу множества? Истина только в том, что отношения во множестве действительны, т.е. истинны (если, конечно, они не высосаны из пальца младенческим способом, «теоретически»), а в теории может использоваться любое понятие, основанное на действительных отношениях, действительное.

На приведенном примере мы показали, что истинность — это не правильность в смысле действий по правилу, а действительность, причем действительны должны быть не обязательно величины или объекты, как следует из принципа неопределенности, но обязательно отношения между ними. Разумеется, действия по правилу тоже будут истинны, но только в том случае, если правило действительно. В противном же случае мы получим лишь вымыслы беспокойного разума, которые применить к действительности, разумеется, будет невозможно. Вообще, надо добавить, это один из простейших, но неочевидных методов познания — исследование не самих величин или объектов, а связей между ними, отношений.

Нужно особо подчеркнуть, что действительность величин или объектов вовсе не обязательна для логичного исследования, истинного, но действительность связей необходима. Например, в теоретической физике девятнадцатого века было недействительное понятие мировой эфир, но при этом теория не была противоречивой, неверной. Существуют и обратные построения — действительные объекты и недействительные связи между ними, что выглядит уже очень дурно. В пример, коли уж мы поминали теорию множеств, можно привести т.н. теорему Кантора, которая звучит следующим образом: кардинальное число множества всех подмножеств какого-либо множества больше, чем кардинальное число этого множества. Представьте на столе перед собой три монетки по рублю. Если полагать приведенную теорему действительной, истинной, то эти три монетки вы сможете разложить по кучкам, количество которых больше трех… Поскольку же это очевидным образом невозможно, заключаем, что в теореме Кантора имеются в виду действительные объекты и недействительные связи между ними, гипотетические. Отсюда и «множество всех подмножеств» — величина гипотетическая, недействительная, ложная. Впрочем, сделать ее действительной нетрудно — нужно просто ограничить ее кардинальным числом множества, т.е. поменять в теореме Кантора слово «больше» на словосочетание «меньше или равно». Данный пример показывает, что есть истина в науке — действия по правилу, правильные действия. Увы, этого недостаточно — если, конечно, полагать математику наукой, а не философией в символах, символическим самовыражением. Впрочем, что есть наука?— сказал бы коварный Пилат.

Теперь, достигнув некоторого понимания проблемы, мы легко ответим на вопрос Пилата «Что есть истина?», который казался ему риторическим. Истина есть действительность, действительность отношений, связей. Истинные отношения есть действительные — сущие и объективные, существующие независимо от нас и наших знаний о них. Последнее кажется логичным, но истинно ли это на самом деле?

Идеальную научную теорию, например арифметику, можно назвать независимой — в том смысле, что не зависит она ни от наших оценок, ни от изменений в математике, ни от изменений в иных науках, ни тем более от прочих вещей, например положения планеты Марс в месяце апреле. Арифметика — это абсолют, т.е. идеальная истина абсолютна.

Если же отвлечься от математики, где абсолют существует, найдем ли мы абсолют в вещественном мире? Да, например, абсолютна скорость света, но это не объект, а характеристика явления природы, величина. Противопоставление объектов и величин принципиально, потому что, например, идея Бога является логичной только в том случае, если Бога считать не объектом, а величиной, отношением, явлением природы — в частности, явлением разума, которое существует в людях. Все явления природы принципиально схожи, например ветер, электрический ток, свет, извержение вулкана и т.п. Обобщенно говоря, в данном случае мы имеем не потенциал, а разницу потенциалов, величину, которой и обусловлено явление. Принципиальная же разница между явлениями природы заключается в том, что одни абсолютны, а другие — нет. Впрочем, что еще абсолютно, кроме скорости света? Скорость вращения Земли?

В связи со сказанным любопытно будет обратиться к христианской философии (богословие — это все-таки наставление на путь духовной жизни) против философии ученых эллинов или любой иной дохристианской. Во-первых, христианская нравственность абсолютна, чего до Христа не было в мире никогда, да и вообще, дохристианские религии не были связаны с нравственным состоянием человека (исключая лишь ветхозаветную, но абсолютной нравственности не было и здесь). Учение Христа похоронило в цивилизованном мире т.н. готтентотскую мораль, или римскую, если угодно: хорошо — это когда я напал на своего соседа и разграбил его имущество, а плохо — это когда сосед сделал то же самое со мной. Во-вторых же, в христианском учении идея Бога логична: это не объект, а явление. Так, в Первом соборном послании Иоанна сказано на сей счет: «Богъ любы есть, и пребываяй въ любви въ бозе пребываетъ, и богъ в немъ пребываетъ», 1 Ин. 4, 16.

В христианской философии присутствует это весьма логичное мироощущение: идеальная истина абсолютна, в частности — нравственность, а Бог есть некое отношение, связь с людьми, буквально воплощенная во Христе. В действительность Христа, вещественность его, можно верить или не верить, но самое-то христианское учение истинно, согласно с действительностью. Более того, сегодня даже самые закоренелые атеисты не захотят вернуться в дохристианское состояние мира, если задумаются о нем. Конечно, готтентотская мораль ныне еще существует, в частности — в поведении властителей США, но воспринимается она уже как дикое извращение, деградация, да и прикрывается обычно высокими словами о любви к человечеству. А ведь до Христа «двойные стандарты» были нормальными и даже публичными: что положено Юпитеру, то не положено скоту, как говорили циничные римляне.

Именно через христианское учение и христианское мироощущение мы пришли к тому, что идеальная истина абсолютна, а Бог есть скорее состояние, чем объект — некий закон жизни, норма, тоже абсолют. Христианское учение связало истину с Богом, и свидетельствующий об истине тем самым свидетельствовал о Боге, об абсолютной основе нашей жизни, норме, законе ее, чего образованный римлянин, например тот же Пилат, не мог понять просто в принципе. Для римлянина Бог был не отношением, а мифологическим объектом и одновременно подателем удовольствий; поскольку же император как податель удовольствий был гораздо более могуществен, чем любой идол, то в конце концов римляне наряду с идолами начали поклоняться и ему… Да, императору римляне поклонялись наряду с «богами» — жалкое было зрелище.

Вообще, христианское мироощущение поначалу было безумием не только для римлян, но и для эллинистического мира, искавшего праздной мудрости, чем и представлялась эллинам истина. Мудрость, однако, заключается не в том, чтобы до дыр зачитать книги Платона и Аристотеля, а в том, чтобы постичь идеал, абсолют, основание всякой мысли, основание разума. Если здоровая нравственность должна покоиться на абсолютной основе, как учил Христос, то и здоровый разум — тоже. Бог не является некоей исключительно внешней силой по отношению к человеку, и единение с ним совершается в душе человеческой, как, например, сказано выше у Иоанна. Это и является основанием здорового разума, мудростью. Эллины это поняли в массе своей, римляне — нет. Поэтому римляне погибли с позором, а эллины после Христа существовали еще полторы тысячи лет, создав великую цивилизацию, одну из самых ярких в мировой истории. Впрочем, это был уже иной народ, представители которого называли себя римлянами.

Не следует, конечно, думать, что человеку для обретения желанной мудрости нужно лишь быстренько «подключиться к Богу» в уме, а далее и можно будет породить нечто поистине гениальное в праздной своей мудрости. Нет, Бог явно не радиостанция, транслирующая гениальные мысли всякому желающему. Прямое подключение наверняка невозможно, но на основании сказанного выше можно полагать, что возможно нечто вроде резонанса… Иначе говоря, чтобы «подключиться к Богу», нужно измениться самому, настроиться на иную «частоту», поскольку Бог измениться не может (абсолют). Главное, впрочем, не в этом, не в праздной эллинской мудрости, а в стереотипах мироощущения, которые вырабатываются в том или ином народе на протяжении поколений и веков,— дело в культуре. Все люди одинаковы принципиально, даже разница в умственных наших способностях отнюдь не столь велика, как разница между народами: одни народы создают величайшие цивилизации, а от других даже имен их не остается в истории. Что же отличает народы, как не разная степень мудрости их, достигнутого единения с Истиной? И вероятно, народная эта мудрость отнюдь не складывается из умственных способностей каждого представителя народа. Наверняка есть нечто большее, на уровне стереотипов…

Безусловно, понимание того, что Бог есть не исключительно внешняя сила по отношению к человеку, а некое отношение, связь, порождающая определенный дух в человеке, сыграло решающую роль в развитии любой христианской цивилизации, начиная с византийской. Выработанный в поколениях и веках стереотип движения к истине оказался столь силен, что сейчас он сохраняется даже у откровенных атеистов, обладающих, разумеется, христианским мироощущением. Например, только у некоторых европейских христианских народов сравнительно недавно по историческим меркам, за последние лет двести, вместо культа божества появился культ науки — культ постижения истины, причем это своего рода религия. Этого культа нет больше нигде в мире, даже в США. Вероятно, он является следствием сформированного стереотипа движения к истине. Исключением же из данного правила, стереотипа, являются личности, подвергающиеся дегенеративному распаду, каковых теперь много, например, в Европе. Деградация, выражающаяся не только в появлении дегенеративных личностей, но в и сломе былых стереотипов, очевидным образом и уводит европейские народы от истины в область готтентотской морали и прочей дикости. Этот «римский путь» ведет, разумеется, к смерти: дегенеративные сообщества почему-то долго не живут.

Именно стремление к Истине составляет смысл существования любого народа, а если его нет, то нет и следа народного в мировой истории. То же самое происходит и в том случае, когда народ сворачивает с пути к Истине, превращаясь, например, в денационализированную толпу потребителей, как это происходит ныне в Европе. Бог не суров и не жесток, он постоянен, но если народ разрывает живую связь с Истиной или не может ее обрести, то и существование его как целого теряет всякий смысл, разобщение людей нарастает, и заканчивается этот процесс неизбежным распадом этнической общности.

Стремление к Истине — это естественный смысл существования любого народа. Да, существование многих народов, известных или нет, было бессмысленным и даже противоестественным, но отсюда никоим образом не следует, что истина заключается в обретении праздной эллинской мудрости, неуклонном удовлетворении своих нарастающих потребностей, расширении своего влияния и прочих вещах, обеспечивающих материальное бытие, но ничего не дающих бытию духовному. Бог есть дух, дух Истины, а духи прочие — только демоны. И парадокс, стремящийся к Истине всегда стремится к Богу, даже если он считает себя атеистом. Стремиться, впрочем, не значит достичь… Очень уж у многих это не получилось.

Зову живых