На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

У времени в плену

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.
время

Происхождение разума современного человека рассматривалось наукой всегда в развитии анатомическом и диалектическом, всегда во времени — по меньшей мере от обезьяны, которая вдруг взяла в одну руку палку, а другой в раздумьях почесала затылок… При этом многие интуитивно понимают, что способность мыслить не может быть рассмотрена в качестве физиологического отправления, словно неотвратимый позыв в отхожее место, но связных предположений о происхождении разума человеческого не было, тем более о происхождении в пределах вида, революционном, а не эволюционном, бессмысленном, и потому большинство из нас просто обречено ходить в сторонниках дарвинизма-энгельсизма, как бы беспомощны ни были предположения его о рождении разума. Помилуйте, великие отцы «современной науки» утверждали, что разум человеческий есть следствие производительного труда самца обезьяны и оной же самки, хотя даже ребенок способен интуитивно осознать, что зависимость здесь обратная: производительный труд есть явное следствие разума, одно из проявлений, а не наоборот. И если у самца обезьяны нет разума, то и к производительному труду он не способен просто в принципе. Главное же противоречие дарвинизма-энгельсизма опять-таки доступно даже школьнику: дарвинисты-энгельсисты попытались представить как явление «эволюции» то, что с точки зрения логики явлением быть не может, ибо же всякое явление природы универсально — в том смысле, что оно повторяемо, например дождь или ветер, который ни «развиваться» не может, ни существовать «в зачаточном состоянии». Функция, например, может быть либо задана, либо нет — все, «диалектически развиваться» она не может. Если же обезьяна по какой-то странной причине снова не берет в руку палку, а другой не чешет в затылке… «Тупиковая ветвь эволюции», поясняют нам мудрые отцы «науки», и мы успокаиваемся: да-да, это же предельно ясно — тупик сознания. Но каким опять же образом из тупика вышел современный человек?

Нетрудно заметить, что не только человек разумный и мир наш существуют во времени, но и большинство проявлений разума человеческого тоже определено во времени — представляет из себя вывод, отображение во времени, получение значения. Впрочем, время — это чисто теоретическая величина, математическая, и восприятие мира во времени есть лишь следствие разума человеческого. С формальной точки зрения время есть лишь теоретическая область определения функциональных процессов. Например, если человек прошел пять километров за час, то мы легко записываем в данном случае функцию от времени, скорость, 5 км/ч. На деле здесь нет никакого воплощенного «пространственно-временного континуума» и прочих глупостей — это всего лишь теоретическое представление действительности, наука. Как и положено в функциональных преобразованиях, мы каждому моменту времени ставим в соответствие определенную координату идущего человека, момент времени теоретически отображается на координату, т.е. то и другое является для нас лишь информацией о движении человека — представлением действительности в символах. Преобразования же действительности здесь нет — только теоретические выкладки, описание физического процесса при помощи теоретической величины.

Единицей измерения времени теперь является оборот Земли вокруг себя (день) или вокруг Солнца (год), а прочие единицы производны (исключая лишь единицу измерения, связанную с фазами Луны). Поскольку в основу единиц измерения времени положены периоды движения нашей планеты, то любое событие нашего мира, разумеется, определено для нас функционально: есть воображаемая ось времени, теоретическая, каждое значение которой теоретически отображается на то или иное происходящее в мире событие. Данный теоретический подход и позволяет нам, в отличие от животных, видеть мир функционально, в развитии, в движении событий.

Указанный теоретический взгляд на мир столь крепок в человеке, что он лег в основу нашей теории обмена информацией, языка общения. В высказываниях наших, точно так же, как и в представлении действительности, действие определено во времени — описано сказуемым, определенным во времени, настоящем, прошедшем или будущем в общем случае.

Даже простейшие соображения о времени, которые, впрочем, «современной науке» почему-то не доступны, позволяют задать дарвинистам-энгельсистам ключевой вопрос: по какой же причине самцу обезьяны и оной же самке пришло в волосатые их головы взглянуть на мир теоретически? Наверно, это случилось потому, что они много трудились, правда? Да, несомненно, это весьма серьезная «научная теория», опровергнуть которую не может уже несколько поколений «современных ученых». Увы, действительная научная теория должна иметь смысл, логику построения, но где же смысл в дикой выдумке дарвинистов-энгельсистов? Это даже не ошибка, а патология сознания — бред.

В теоретических построениях время может быть величиной относительной, но отнюдь не в том смысле, который подразумевает «современная наука»:

Мы часто говорим: наверху, внизу. Являются ли эти понятия абсолютными или относительными? На этот вопрос в различные времена люди отвечали по-разному. Когда люди еще не знали о шарообразности Земли, представляли ее плоской, как блин, вертикальное направление считалось абсолютным понятием. При этом предполагалось, что во всех точках земной поверхности направление вертикали одинаково и что вполне естественно говорить об абсолютном «верхе» и абсолютном «низе».

Когда же обнаружилось, что Земля шарообразна, вертикаль в сознании людей… пошатнулась.

В самом деле, при шарообразной форме Земли направление вертикали существенно зависит от положения точки земной поверхности, через которую проходит вертикаль.

В различных точках земной поверхности направления вертикалей будут различны. Поскольку понятие верха и низа потеряло свой смысл без указания точки земной поверхности, к которой относится, то это понятие из абсолютного превратилось в относительное.


Л.Д. Ландау. Ю.Б. Румер. Что такое теория относительности. Издание 3-е, дополненное. М.: Советская Россия, 1975, стр. 10.

С точки зрения логики понятия верх, низ и вертикаль являются не относительными, а функциональными. Буквально низ всегда находится у человека под ногами, но формально он находится там, куда действует сила тяжести, т.е. данное понятие имеет область определения и получается из нее, а это называется функция. Точно так же областью определения функции является поверхность Земли как множество геометрических точек, а значением — система координат, построенные вертикаль и горизонталь, определяемые только в точке касания прямой (или плоскости) и сферы.

Если «современная наука» назвала относительными значения функции при том, что они никак друг из друга не получаются и никоим образом друг на друга не влияют, то хотелось бы понять, какое именно отношение значений имеется в виду. В чем суть отношения? В том ли, что значения функции не совпадают друг со другом? Иначе говоря, относительность есть отсутствие абсолютности? Мудро, ничего не скажешь, а главное, логично: бедность есть отсутствие богатства, а богатство есть отсутствие бедности. Кроме того следует добавить, что относительность человек понимает как неоднозначность, но функция в математике определена как однозначное отображение, т.е. относительная функция невозможна просто в принципе. Если бы человек мог из одной точки наблюдать две разных вертикали, два разных значения функции, сгруппировать их, тогда бы в сознании его и пошатнулась вертикаль (если бы он не знал о форме Земли, которую, впрочем, установил бы из этого опыта), а коли того нет, то извините, скорее данная физика пошатнется и рухнет на старика Эйнштейна, погребя несчастного под обломками своими, чем вертикаль в сознании людей, основополагающая система координат.

Относительность, как и время, нельзя показать в действительности: это теоретическая величина, т.е. для демонстрации относительности требуется теория (не функция, а именно теория, набор правил). Очень хорошо относительность времени выражена в теории нашего современного языка. Проделаем простой опыт. Возьмем два сказуемых в прошедшем времени, обозначающих действия разной длительности, подделывал и подделал. Теперь просто изменим у них окончание, указывающее на прошедшее время, заменим его иным окончанием: подделываю и подделаю. В соответствии со «здравым смыслом», этим мощнейшим спутником истины всех времен и народов, мы должны были получить одно время, не так ли? Как же объяснить разные итоги, настоящее и будущее время? Значит ли это, что время здесь следствие, а не причина, не область определения? Но позвольте, время же является областью определения сказуемого… Да, верно, время сказуемого в современном нашем языке относительно: время определяет действие, а действие определяет время. Изменяя действие, мы изменяем время, а изменяя время, мы изменяем действие… Непросто, да, тем более если учесть весьма значительный аппарат словообразования, приставки и суффиксы, своего рода вектора — геометрические (пространственные) преобразования, дающие алгебраический итог. Общая же мысль, по которой развивалась система времен сказуемого, очень проста: завершенные действия лежат в прошлом, длящиеся действия — в настоящем, а завершится длящееся действие только в будущем, т.е. будущее время выйдет из настоящего с определением действия в приставке, скажем делаю — переделаю, сделаю, вделаю, наделаю, доделаю и т.п. Смежными, так сказать, временами являются настоящее и будущее, а прошедшее всегда задано четко, никакими приставками его не преобразишь.

И опять возникает попутный вопрос к дарвинистам-энгельсистам: кто же это создал столь любопытную теорию языка, по сравнению с которой мысли о мире даже лучших представителей современной науки (Ландау — очень известный физик) представляют собой просто детский сад? И поразительно, возникла эта теория отнюдь не в далекие времена человекообразных обезьян, а в историческое наше время — описанное в исторических источниках, где в ранней их части совсем иные сказуемые, чем показано выше (строй древнерусского сказуемого отчасти соответствует современному английскому). Дарвинисты-энгельсисты скажут, вероятно, что теорию создал «народ», но каким же образом множество людей стихийно создало непротиворечивую формальную теорию? Этого не может быть, скажет вам любой теоретик. Разве же может идея об относительности времени прийти в несколько тысяч голов сразу? Здесь ведь не народ нужен, а теоретический разум, не так ли? Или, может быть, уподобим того же старика Эйнштейна народному сказителю?

Дарвинисты-энгельсисты полагают возникновение языка весьма простым: сначала человек сказал «ку-ку», потом «ту-ту», потом «тук-тук» и таким вот нехитрым путем, извольте убедиться, до чего докатился. Для меня остается загадкой, почему ни единому из «материалистов» так и не пришло в голову, что язык является не рефлексом или инстинктом, а теорией передачи информации — теорией; средством же передачи информации, т.е. символьного представления действительности, являются речь и письмо (речь, конечно, построена на рефлексной основе, но рефлексы-то подчинены теории). Соответственно, для построения теории нужен не рефлекс или инстинкт, а теоретик, теоретический разум, владеющий довольно широким кругом понятий математики и логики. При чем здесь, я понять не могу, насущные нужды самца обезьяны и оной же самки или, положим, сексуальные их потребности? Ведь говорить-то следовало о том, каким образом человеку стали доступны, пусть и посредством чего-то, глубочайшие понятия логики…

Жару дарвинистам-энгельсистам поддал И.П. Павлов, который дал определение не языка, как думают иные «материалисты», а речи — «вторая сигнальная система», выросшая из первой, доступной и животным, которые ведь тоже обмениваются «сигналами». Насчет «сигналов» я ничего возразить не могу, но люди, уверяю вас, обмениваются главным образом информацией, причем по весьма строгим правилам, теоретическим. Кажется, даже ребенок способен понять, что обмен «сигналами» на животном уровне в жизни людей почти никакой роли не играет, но нет, «материалисты» не понимают, часто не различают даже речь и язык. Подумайте, зачем самцу обезьяны сказуемое, классифицируемое по временам? Он со страшной нечеловеческой силой хотел жрать вчера, хочет сегодня и неминуемо захочет завтра, то есть все эти оттенки едва ли могут сильно его взволновать. Вне же времени сказуемое смысла не имеет — довольно будет и «сигнала»: «не замай, собака!», «мое!», «хорошо!», «плохо!», «сволочи!», «жрать!», «не рычи!» и тому подобное. Зачем здесь язык, если все это можно выразить гораздо весомее, понятнее и проще? Даже если «сигналы» животных перевести на человеческий язык, теорией передачи информации они не станут, никакой системы в этих сигналах нет, алгебраической системы (значимого множества правил), хотя, безусловно, они несут информацию.

Но вернемся ко времени, вне которого человек просто немыслим. Логика человеческая, конечно, не исчерпывается вводом, функциональным действием, действием во времени. Человеку доступны также заключения вне вывода, которые доступны и животным. Вот пример весьма своеобразных разумных действий животного:

В это время Снамука заметил впереди лису. Она уходила от нас по тропе и, видимо, торопилась добраться до материка, пока еще огонь не вышел из косы. Однако расчет ее не оправдался. Тут были особенно густые травянистые заросли. Как только пал достиг их, сразу взвилось длинное пламя. Вместе с жаром кверху взлетела горящая ветошь, которую забросило в нашу сторону, и тотчас зажгло траву на косе сразу в нескольких местах. Путь лисе был отрезан. Тогда она бросилась к морю в надежде обойти пал по намывной полосе прибоя, но здесь уже стоял удехеец Дюллюнга. Словно сговорившись, мы втроем рассыпались в цепь по всей ширине косы. Заметив наш маневр, лисица побежала влево к озерку с намерением переплыть на другую его сторону, но в это время к берегу подошел Чжан-Бао с собакой. Последняя, увидев лису, бросилась в воду и поплыла к ней навстречу. Таким образом лисица оказалась окруженной со всех четырех сторон. Тогда она вновь вышла на косу. Теперь перед ней была дилемма: или она должна была бежать через огонь и опалить свой пушистый мех, или броситься навстречу охотникам с малым числом шансов уцелеть под обстрелом из трех ружей. Лиса стала метаться, потом вдруг решилась: она быстро погрузилась в воду так, что оставила на поверхности ее только нос, глаза и уши. Собака была от нее уже в нескольких шагах. Тогда, нимало не медля, лиса вылезла вновь на косу и, не отряхиваясь, бросилась к палу, где огонь был слабее. Выбрав момент, она прыгнула через пламя. Я хорошо видел ее, потому что по ту сторону начинался подъем, лишенный растительности. Отбежав от пала шагов двадцать, лиса встряхнулась, оглянулась в нашу сторону и, увидев, что собака выходит из воды на берег, пустилась наутек. Еще мгновение, и она скрылась в чаще леса.


В.К. Арсеньев. В горах Сихотэ-Алиня. Издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая Гвардия», 1937, стр. 166.

Здесь описан тот самый разум, происходящий из труда, которому несколько возвышенных слов посвятил наш дорогой Фридрих, всерьез, кажется, веривший, что разум попугая принципиально ничем от разума человека не отличается. Мышление такого рода можно назвать ассоциативным — связующим образы, существующие в сознании. Вывода в смысле математическом, функциональном, здесь нет: новый образ, до сих пор не существовавший, здесь получен быть не может. В сознание же образы приходят из жизни — из повседневного опыта и простейших наблюдений. Например, нетрудно заметить и уложить в сознание, что мокрое не горит.

К ассоциативной связи образов человек тоже способен, и здесь он ничем от описанной Арсеньевым лисы не отличается. Безусловно, функциональное мышление не могло возникнуть на данной основе — хотя бы потому, что ассоциативное мышление у человека никаких изменений не претерпело, т.е. не было преобразовано в иную способность. Самым ярким и всем доступным примером такого рода мышления являются сновидения.

Не следует думать, что главным и господствующим у человека является функциональное мышление, а «подсознанием» — нефункциональное, «животное», «инстинктивное». Нет, к сожалению, дело обстоит наоборот. Логичное мышление по сравнению с ассоциативным используется крайне редко, причем даже в «современной науке». Более того, логичное мышление и не требуется в повседневной жизни. Ассоциативное мышление, шаблонное, склонно к развитию, так как здесь развивается не способность связывать образы — она существует или нет, а самые образы или их количество. Здесь могут возникать даже готовые шаблонные цепи, причем свести это к рефлексам нельзя, это именно мышление — рода приведенного выше у лисы. Например, некоторое время назад в США получило широкое распространение учение о вычислении «коэффициента интеллекта», что к интеллекту, разумеется, ни малейшего отношения не имеет. Чтобы определить качество «интеллекта», испытуемому предлагают задачи именно на ассоциативное мышление, например требуется ассоциативно подобрать фигуру в ряд фигур с определенным признаком. Иначе говоря, ответ обычно содержится в самой постановке задачи и доступен ассоциативно. Больший коэффициент получает тот, кто мыслит ассоциативно и быстро; логика же в смысле математическом, вывод, для решения такого рода задач не требуется вовсе. Увы, в принципе решение такого рода задач по силам даже самцу обезьяны. Такого рода «интеллект», так сказать рефлексное мышление, очень пригодился бы тем людям, которым нужно принимать решения при отсутствии достаточного времени на размышления.

И возникает весьма любопытный вопрос: если вывод, функциональное мышление, есть действие во времени, то не счесть ли ассоциацию действием вне времени? Как ни странно, нечто подобное случается:

Большой известности достигло сновидение, испытанное Мори (с. 161). Он был болен и лежал в своей комнате на постели; рядом с ним сидела мать. Ему снилось господство террора в эпоху революции; он присутствовал при страшных убийствах и предстал сам наконец пред трибуналом. Там он увидел Робеспьера, Марата, Функье-Тенвиля и всех других печальных героев этой страшной эпохи, отвечал на их вопросы, был осужден и в сопровождении огромной толпы отправился на место казни. Он входит на эшафот, палачи связывают ему руки; нож гильотины падает, он чувствует, как голова отделяется от туловища, пробуждается в неописуемом ужасе – и видит, что валик дивана, на котором он спал, откинулся назад и что он опирается затылком о край дивана.


З. Фрейд. Толкование сновидений.

Видим, что время здесь смысла не имеет, точнее причина и следствие: валик дивана явился причиной сновидения, но вместе с тем ассоциация, возникшая по причине откинутого валика, завершила сновидение. Испытанному «материалисту», ясное дело, покажется, что описанный случай невозможен, выдуман, а Фрейд, как он знает, вообще известный шарлатан, но подобный случай описан отнюдь не один, да и что именно здесь невозможно? Почему физиологические процессы должны иметь ту же область определения, что и физические? Подумайте, ведь в действительности течет не время, а процесс, но почему же движение мысли мы должны приравнять к физическому движению?

Психика здорового человека устроена так, что он совершенно не мыслит себе событий вне времени — не предельно кратких, а вообще во времени не определенных, смысла не имеющих. Многие даже склонны будут считать, что событий вне времени нет и быть не может ни при каких условиях. Однако же откуда это известно? Из того, что физические процессы в нашем мире сравнимы с периодом вращения Земли, никоим образом не следует, что ничего иного нет и быть не может ни при каких условиях. Вот еще один пример, где описан тоже мысленный, вероятно, образ, не определенный в привычном нам времени и даже пространстве:

Небольшую группу из восьми человек, к которой присоединился и я, повел полковник Эллиот, который уже бывал в Коломбо и хорошо знал город и окрестности. Он внес заманчивое предложение: «Леди и джентльмены! Не хотите ли вы отправиться за несколько миль от города и посетить одного из местных колдунов-факиров? Быть может, мы увидим что-нибудь интересное». Все приняли предложение с энтузиазмом.

Уже вечерело, когда мы оставили позади душные улицы города и покатили по великолепной дороге среди джунглей, которая вся сверкала от миллионов светляков. Под конец дорога внезапно расширилась, и перед нами оказалась небольшая поляна, с трех сторон окруженная джунглями. С края поляны под большим деревом стояла хижина, возле которой дымился небольшой костер и сидел тощий старик с тюрбаном на голове, скрестив ноги и не сводя неподвижного взгляда с огня. Несмотря на шум нашего появления, старик продолжал сидеть совершенно неподвижно, не обращая на нас ни малейшего внимания. Откуда-то из темноты появился юноша и, подойдя к полковнику, о чем-то тихо его спросил. Через некоторое время он принес несколько табуреток, и наша группа расселась полукругом невдалеке от костра. От него поднимался легкий и ароматный дым. 

Старик сидел все в той же позе, словно никого и ничего не замечая. Поднявшийся месяц до некоторой степени разгонял ночную темноту, и в его призрачном свете все вещи приняли фантастические очертания. Невольно все умолкли и ждали, что же произойдет. 

«Глядите! Глядите туда, на дерево!»– воскликнула мисс Мэри взволнованным шепотом. Мы все повернули головы туда, куда она указывала. И вправду – вся поверхность необъятной кроны дерева, под которым сидел факир, казалось, медленно поплыла в мягком лунном свете, и само дерево мало-помалу стало таять, контуры его расплывались; буквально, как будто невидимая рука накинула на него воздушное покрывало, которое с каждой минутой становилось все гуще. Вскоре перед нашим потрясенным взглядом открылась с необыкновенной ясностью поверхность моря с катящимися волнами. Волны набегали одна за другой с легким шорохом, разбегались белыми гребнями пены, легкие облачка неслись по небу, которое стало совершенно голубым. Ошеломленные, мы не могли отвести глаз от этой поразительной картины. 

Но вот вдали показался белый пароход. Из двух его больших труб валил темный дым. Он быстро приближался к нам, рассекая волны. К нашему величайшему изумлению мы узнали свой собственный корабль, тот самый, на котором мы прибыли в Коломбо. По нашим рядам пронесся шепот, когда мы прочитали на его корме выложенное золотыми буквами имя нашего корабля, «Луиза». Но что поразило нас более всего – на корабле мы увидели самих себя! Не забывайте, что в то время, когда это происходило, о кинематографе никто слыхом не слыхал, и было невозможно даже вообразить что-либо подобное. Каждый из нас видел самого себя на палубе парохода среди смеющихся и переговаривающихся людей. Но вот что было особенно поразительно: я видел не только самого себя, но в то же время и всю палубу корабля, вплоть до мельчайших деталей, как бы с птичьего полета – чего попросту не могло быть в действительности. Я видел одновременно и себя среди других пассажиров, и матросов, работающих на другой стороне корабля, и капитана в его каюте, и даже нашу обезьянку Нелли, всеобщую любимицу, лакомившуюся бананами на грот-мачте. В то же время все мои спутники, каждый по-своему, были сильно взволнованы тем, что они видели, и выражали свои чувства негромкими восклицаниями и возбужденным шепотом.


Иеромонах Серафим (Роуз). Православие и религия будущего. Гл. III. Чудо факира и Иисусова молитва.

Испытанный «материалист», охмуренный дарвинизмом-энгельсизмом, конечно, сразу же решит, что это вранье, но нет, рассказ этот сохранился в монашеской среде, а у монахов нет привычки ко вранью (это крайне маловероятно). Даже наблюдал это тоже монах:

Я совершенно забыл о том, что я священник и монах, что мне вряд ли приличествует принимать участие в подобных зрелищах. Наваждение было так необоримо, что и сердце и ум молчали. Но мое сердце тревожно и больно забилось. Все мое существо охватил страх. 

Мои губы сами собой зашевелились и стали произносить слова: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!» Я почувствовал немедленное облегчение. Казалось, что какие-то невидимые цепи, которыми я был опутан, начинали спадать с меня. Молитва стала более сосредоточенной, и с ней вернулся мой душевный покой. Я продолжал смотреть на дерево, как вдруг, будто подхваченная ветром, картина затуманилась и рассеялась. Я больше ничего не видел, кроме громадного дерева, озаренного светом луны, и факира, сидящего под деревом, в то время как мои спутники продолжали рассказывать о своих впечатлениях, вглядываясь в картину, которая для них не исчезала. 

Но вот что-то как будто стало твориться и с самим факиром. Он свалился набок. Встревоженный юноша подбежал к нему. Сеанс неожиданно прервался. 

Глубоко взволнованные всем увиденным, зрители поднялись, оживленно обмениваясь впечатлениями и не понимая, почему все так внезапно и неожиданно оборвалось. Юноша объяснил, что факир устал, а тот уже сидел, опустив голову и не обращая никакого внимания на присутствующих. 

Щедро вознаградив факира через юношу за то, что он дал нам возможность присутствовать при столь изумительном зрелище, наша группа быстро собралась в обратный путь. 

Уже уходя, я невольно в последний раз обернулся, чтобы запечатлеть в памяти всю сцену, и вдруг – я содрогнулся от неприятного ощущения. Мой взгляд встретился со взглядом факира, полным ненависти. Это произошло в кратчайший миг, и он снова принял свою прежнюю позу, но этот взгляд раз и навсегда открыл мне глаза на то, чьей силой в действительности произведено это «чудо». 

Что любопытно, нарисованную факиром картинку нельзя назвать «чтением мыслей», так как человек обычно не может удержать в памяти большое количество подробностей; даже запомнить в лицо значительное количество пассажиров на корабле трудно, да никто этого и не делает. И тем более не свойственно человеку представлять действительность с совершенно необычной точки зрения, в данном случае с высоты (массовых полетов на самолетах тогда еще не было). К тому же немыслимо, чтобы у восьми человек было совершенно одинаковое воспоминание, единая картина, которую они вместе могли бы обсуждать даже в мелочах. Иначе говоря, данное представление было объективно по отношению к любому из зрителей, т.е. он видел не воплощенные свои мысли, а действительность. Не назовешь эту действительность и мыслями факира, так как у него в мыслях не могло быть корабля, на котором приплыли зрители.

Крайне любопытно и то, что один человек из наблюдавших прекратил для себя представление по собственной воле. Это и говорит о том, что процесс был не физический — в том смысле, что физически представленная факиром картинка не существовала.

Приведенный пример, разумеется, будет не понятен и даже ложен, если исходить из обычного заблуждения дарвинистов-энгельсистов, что разум является эндогенным и неотъемлемым «эволюционным» свойством человека вроде хорошей шерстистости у самца обезьяны. Откуда вообще дарвинисты-энгельсисты взяли, что разум «произошел» в патлатой башке дикой обезьяны? Если человек пользуется разумом, то значит ли это, что разум есть неотъемлемое его эндогенное свойство? Кроме людей пример даже удивительных разумных способностей подают иной раз и животные, и даже птицы. Скажем, голуби почтовые точно летят домой даже с больших расстояний. Положим, у них в голове есть нечто вроде естественного компаса, обусловленного магнитным полем Земли, но им ведь не только направление на север нужно чуять — ведь курс нужно проложить, отклонение от севера взять, а это уже математический расчет, даже не каждый человек сможет. Если же допустить, что это «инстинкт», то нетрудно сразу заметить в пику, что инстинкт, помогающий за отсутствием разума решать математические задачи, это полный абсурд, да и не может быть инстинкта, который вел бы голубя в произвольно избранное место. К тому же домашний голубь может заблудиться даже на малом расстоянии и сесть на чужую голубятню, т.е. «инстинкт» очень уж избирателен, доступен не всем и не всегда, как и способности людям. Так каким же загадочным образом возможен теоретический расчет в голове почтового голубя? Чем он пользуется, как прокладывает себе курс? Как можно обойтись без карты? И не более ли удивительны разумные при отсутствии разума действия, основанные на теоретическом расчете, чем все на свете прозорливцы и чудеса людские? Впрочем, и по поводу человека можно задать тот же самый вопрос: каким образом при создании языка «народу» стали доступны понятия математики и логики, людям еще не известные? Чтобы создать формальную грамматику, ныне требуется привлечь самые современные понятия математики и логики, возникшие уже в наши времена, см. ст. «Происхождение языка». И приписать все это «человекообразной» обезьяне способен только душевнобольной, охваченный бредовой идеей уничтожения Бога.

Заметим, что разум человека определен только в обществе, исключительно. Многие, возможно, читали о чудовищных случаях, когда совсем маленькие дети каким-то загадочным образом оказывались у животных и жили с ними некоторое время, перенимая их привычки и образ жизни. Иные из этих случаев описаны не только в «литературе», но и в газетах. И хотя случаев таких мало, все же закономерность была подмечена: одичавший ребенок, будучи возвращен в общество, вполне человеком уже не становится, даже языку общения толком научиться не может. А это значит, что становление разума определено не только в обществе, но и на отрезке времени; человек же, пропустивший этот отрезок развития, будучи изъят из общества силою обстоятельств, разумом уже не обладает, точнее разум его не определен.

На примерах потерянных для человечества детей можно видеть, что разум вовсе не является врожденным и неотъемлемым свойством вида, как отчего-то решили дарвинисты-энгельсисты. Если же разум современного человека рождается только в обществе, то имеем ли мы право упустить из виду роль общества в становлении человека разумного? И не связано ли это рождение с тем самым загадочным разумом общества, за которым стоят чудовищной силы теоретические знания, явленные нам в теории обмена информацией? Может быть, это и есть тот самый «народ», который создает теорию языка? Ну, а как же иначе-то может быть?

Нынешнее состояние человека весьма напоминает симбиоз, взаимовыгодное сосуществование с некоей действительно разумной формой жизни, следствием чего и является разум человеческий. И любопытно бы было взглянуть с данной точки зрения на описанный выше опыт факира.

Возникает, конечно, вопрос, каким образом факиру удалось вступить во взаимодействие с неким «общечеловеческим» разумом или памятью его. Что ж, можно повторить вопрос, заданный выше: каким образом делает то же самое почтовый голубь, вообще разумом не обладающий? Видимо, не очень-то это и сложно — достаточно просто захотеть, проявить волю. Вопрос же о природе взаимодействия открыт. Более или менее уверенно здесь можно сказать только то, что информация как набор символов должна бы передаваться периодически, а в такой передаче большое значение имеет частота. В идеальном случае чем больше частота колебаний, тем больше информации можно передать или воспринять в единицу времени. Отсюда идеальный разум имел бы, вероятно, бесконечно большое количество колебаний на бесконечно малом промежутке времени.

Может быть, в мозге человека идут некие электромагнитные процессы, может быть нервные, которые характеризуются частотой. При изменении же этой частоты должен, вероятно, изменяться и порядок работы. Плохой, конечно, аналогией является радиоприемник, но принцип изменения частоты в нем выражен предельно ясно для всех: крутим ручку или нажимаем кнопку подстройки, и приемник воспроизводит уже иной частотный канал информации, передачу иной радиостанции. Точно так же, по каналам, но в ином диапазоне частот, передается изображение по телевидению. Несколько более сложной аналогией, но тоже едва ли удовлетворительной, является компьютер, процессор которого тоже работает с определенной частотой (случай тут, конечно, не идеальный, и быстродействие зависит не только от частоты). Можно, пожалуй, допустить, что у человека существует определенная частота работы мозга или диапазон частот, а изменение этой частоты может превратить человека в кого-то иного… В данную модель уложится и поведение почтового голубя, так как изменение частоты работы мозга уже можно вообразить за инстинктом. Информацию же от некоего высшего начала, определяющего любое сознание и любой разум, голубь может получать в привычном для себя виде, каков бы он ни был. Это тоже можно представить скорее как симбиоз, единство, чем как взаимодействие.

Данная модель объясняет также, почему из всех людей на подобные штуки сознательно способны только избранные факиры и йоги. Дело в том, что только они могут владеть своим телом до совершенства, в том числе физиологическими процессами организма, которые могут, например, замедлять почти до полной остановки, вплоть даже до остановки сердца (на три недели некоторых, помилуй бог, в землю закапывают в состоянии каталепсии — и ничего, вынимают живыми). Видимо, доступно им также изменение частоты работы мозга, превращение в некое иное существо… Внешне, конечно, ничего не происходит, но внутренние перемены могут быть огромны — перемены восприятия и обработки информации. Кстати, почти то же самое говорят и о некоторых святых отцах, мол они могли видеть то, что скрыто от других, мир духов.

Неясным, конечно, остается, где находится носитель информации, к которому обращается факир, и каким образом идет обмен — если, конечно, идет. Безусловно, каждый человек имеет уникальное сознание, а разум наш неотделим для нас от сознания — во всяком случае в обычной обстановке, но отсюда никоим образом не следует, что разум есть неотъемлемое свойство человека, врожденное. Последнее не выполняется, как мы видели выше. Беда наша в том, что представления наши о разуме вполне первобытны и вообще ни в какую модель, вероятно, не уложатся (психология занимается скорее сознанием, чем разумом, так как большинство действий человека к разуму отношения, строго говоря, не имеет). Если разум, положим, не является свойством человека, то что же это такое? Общий закон бытия? Человек здесь может представлять собой лишь здорового потребителя, а вся система может быть уподоблена, например, рабочим местам у одного компьютера. Каждый из пользователей может думать, что работает на своем компьютере, но на деле-то компьютер для всех один, все операции выполняет один процессор, а разные у здоровых потребителей только экраны, клавиши для ввода информации, условные массивы информации на диске да, положим, строго определенные области оперативной памяти. Факир по такому раскладу может превращаться в некое подобие администратора, которому доступна работа непосредственно с диском компьютера, обращение к любым хранилищам информации, а не только выделенным ему как здоровому потребителю. Вроде бы ничего фантастического в подобной аналогии нет, не так ли? С данной точки зрения сущей банальностью является доступ администратора как к долговременной памяти любого потребителя, «дисковой», так и к оперативной его памяти, мыслям. Не являются также непостижимой загадкой с данной точки зрения несколько отмеченных случаев полноценной жизни человека вовсе без мозга или с очень большими повреждениями в мозге. А ведь с точки зрения дарвинизма-энгельсизма все это даже в принципе совершенно невозможные вещи.

Носитель же информации располагается, вероятно, у нас в головах, в мозге. Головы, конечно, постоянно меняются, одни люди умирают, другие рождаются, но общее число людей не уменьшается, а напротив, увеличивается. Некоторая фрагментарность информации здесь, в общем-то, приемлема: например, программа компьютерная тоже бывает записана в разных областях диска, тоже фрагментами. Вполне приемлема и перезапись сохраняемой информации время от времени, в связи со смертью. Например, говорят, что перед смертью многие люди видят всю свою жизнь как по кадрам, как в кино. Это, возможно, и отражает перезапись информации, передачу ее на иной носитель в связи с исчезновением прежнего. Что еще любопытно, процесс здесь явно автоматический, т.е. управляемый лишь событиями.

Данная модель помогает понять, например, несколько фантастических с точки зрения дарвинизма-энгельсизма случаев, когда человек вдруг начинал «вспоминать свою предыдущую жизнь», причем довольно точно. Дело, вероятно, в том, что по итогам произошедшей ошибки записи или перезаписи, а может быть, и болезни, человеку стала доступна сохраняемая у него в мозге информация, которая ему совершенно не нужна. Вероятно, тот же корень имеет убеждение о «переселении душ», многих жизнях человека. Любопытно, кстати, что память человека сохраняется после его смерти. Выходит, в этом есть нужда?

Остается вопрос, каким образом факир показывал зрителям полученную информацию, словно в кинотеатре, что, как кажется, противоречит уже не только дарвинизму-энгельсизму, но и физике. Вместе с тем можно вспомнить, что у человека возможны зрительные галлюцинации, когда он может видеть нечто подобное — то ли существующее, то ли нет, некое тоже явление. В принципе, как ни странно, даже эта сторона действий факира не является фантастической и невообразимой. Конечно, загадку представляют объективные галлюцинации, но раз уж галлюцинации вообще возможны… Да и кто доказал, что галлюцинации совершенно не объективны?

Сказанное выше является «антинаучным» с точки зрения дарвинизма-энгельсизма, хотя с действительностью связано гораздо более, чем глупые измышления отцов наших благодетелей Фридриха и Чарльза, но это обычное дело: душевнобольной иной раз тоже считает себя здоровым, а больным врача. Наука должна опираться на действительность, но предположение, что человекообразная обезьяна обрела теоретический разум путем трудовой деятельности, с действительностью никак не связано. Подобные выводы, с действительностью не связанные, называются не научными теориями, а бредовыми идеями.

Человек, безусловно, получает откуда-то информацию — хотя бы правила грамматики в «интуитивном» восприятии, не известные ему законы, но ведь информационное воздействие должно быть повторяемым (периодическим, не обязательно с постоянным периодом), так как информация есть символизация, а символы должны идти в наборе, многие могут даже повторяться, как буквы на письме или звуки в речи. Неясно, конечно, где и как рождаются данные информационные волны, колебания, может быть излучение, пусть даже «энергоинформационное поле», но полагать возникновение информационных величин естественным, природным, а не искусственным, может только окончательно погрязший в дарвинизме-энгельсизме «материалист». Видимо, если есть некое внешнее периодическое воздействие, то можно допустить внутренние резонансные явления или нечто вроде того… Иначе говоря, способность мыслить есть следствие совпадения частот, подстройка частоты. Резонансные эти значения неизвестной информационной функции, вероятно, могут достигать разных значений у людей, в том числе, вероятно, в силу организации нервной системы, способности к раздражению и торможению по И.П. Павлову. В сущности, да, люди все одинаковы и равны, но некоторые ведь проявляют большие способности…

С данной точки зрения мы можем не отделять разум от сознания, полагая у человека всего лишь единое гипертрофированное сознание. Существует, возможно, некая информационная функция, обеспечивающая сознание всему живому, но у человека она рождает, возможно, всего лишь большие значения, резонансные,— количество, переходящее в качество, разум. Влияет данная функция и на физическое строение человека: приобрел же человек нужное для членораздельной речи строение гортани, хотя теория передачи информации и теоретическое мышление для выживания вида не нужны.

Предложенная модель поясняет интуитивно ощущаемую связь сознания и разума, но в то же время никоим образом не выводит разум из сознания как самоорганизацию животного сознания, что принято среди бездумных последователей дарвинизма-энгельсизма.

Объединение разума и сознания может показаться противоречием, так как сознанию не свойственно ощущение времени, а разум построен по преимуществу на выводе, действиях во времени, причине и следствии. Выше, однако же, было сказано, что время — это величина теоретическая, математическая, и вполне естественно, что животные не воспринимают этой величины: мир в дифференциалах и функциях, мир как развитие, открыт только человеку. Впрочем, не вспомнить ли почтового голубя? Некие математические расчеты открыты и ему, хотя разума у него нет — только сознание.

Разум, конечно, мы можем считать явлением, но всякое явление, для нас по крайней мере, существует в материальной среде. И здесь мы приходим к проклятому вопросу «материалистов»: что первично, материальное или идеальное, материя или разум? Поскольку для нас явление всегда протекает в вещественной среде, то с нашей точки зрения, «научной», первично, конечно же, вещество. Однако же есть ли смысл в выяснении первичности одной из двух сущностей во времени, если одна из них, положим, во времени не определена?

Пытаясь отрицать в мире разумное начало, дарвинисты-энгельсисты закономерно пришли к безумию, к шизофреническому бреду. Например, ныне одной из плодотворных у них «научных» идей о возникновении нашего мира является «гипотеза большого взрыва». Увы дарвинистам-энгельсистам, взрыв есть разрушение правильных форм, а не построение, умножение хаоса, а не порядка. Им следует подобрать иное слово, чтобы выразить амбивалентное понятие упорядочивающий взрыв, но попытка эта обречена на неудачу: это очередная бредовая идея, шизофреническая по амбивалентному способу ее построения; логичного понятия, равного патологическому понятию упорядочивающий взрыв, быть не может.

Конечно, в истоке нашего мира лежит периодическая функция, мир наш устроен по периодическому закону: солнце восходит над нами утром, чтобы снова взойти на следующий день, приходит лето, и вслед за ним наступает зима, чтобы снова пришло к нам лето… Этому неестественному ритму природы подчинено все или почти все: переходы диких животных и перелеты птиц, жизнь растений и атмосферные явления; говорят, даже геологические процессы периодичны, даже ведь элементы соотносятся периодически, как подметил Д.И. Менделеев. До определенной степени периодично и появление новых народов со смертью старых, если верить теории Л.Н. Гумилева, хотя точно вычислить здесь сроки невозможно.

Каким же образом все это возникло? Очень простым, отвечают дарвинисты-энгельсисты, в процессе развития. Но чем же было обусловлено развитие? Очень просто, законами природы. А они откуда взялись? Это закономерность существования материи. Вообще, жизнь в данном бредовом представлении — это «одна из форм существования материи, закономерно возникающая при определенных условиях в процессе ее развития». Умно, не правда ли? Всенепременно, это сразу видно: в комментариях можно написать хоть десять томов, и все равно никто не бельмеса не разберет,— это высшая степень «научности».

Существует и несколько иное «материалистическое» определение: жизнь — это форма существования белкового тела. Далась же всем им эта «форма существования» — странно, правда? Да, но если форму убрать, то останется голая тавтология: жизнь — это существование, бытие. Определение это из той же области разума, что упорядочивающий взрыв, просто патологическое правило построения его иное.

Материя образует бытие, существование, жизнь только в совокупности с разумом, и просто невозможно определить жизнь иначе, чем как разумную организацию материи — разумную в высшем смысле, устроенную на теоретических основаниях. Можно и уточнить, если уж хочется, что жизнь — это разумная организация органического вещества, это уже частности. Разумная эта организация познаваема, т.е., например, может быть классифицирована и систематизирована. Иначе говоря, разумные основания существования материи могут быть вскрыты, более того, открытие разумных оснований существования и является задачей науки, которая наука существует уже не первое тысячелетие. И отрицать разумность организации материи невозможно: наука накопила уже очень много теоретического материала, т.е. вскрыла чрезвычайно много теоретических оснований организации материи… Да, знаем мы еще далеко не все, но уже вполне достаточно, чтобы подметить закономерность мирозданья, не так ли?

Можно взглянуть на жизнь и под несколько иным углом, определив ее как разумные явления в вещественной среде, материи: если вещество не подвержено хоть каким-нибудь разумным явлениям, упорядоченным преобразованиям, то в данной среде нет и жизни.

Любой естественный взгляд на мир, конечно, должен учитывать разумную его организацию, но дарвинисты-энгельсисты боролись ведь как раз против этого, против божественного устройства мира, разумного. Таким образом и вышло, что мир возник по причине себя или уж, в самом крайнем случае, по надуманной шизофренической причине, а «законы природы» «сформировались в процессе развития материи». Иначе говоря, все имеет причиной себя, но только разум человеческий почему-то имеет причиной упорную трудовую деятельность самца обезьяны и оной же самки… Кажется, противоречие выходит? Почему же и разум не может быть причиной себя? Если уж идти до конца, то и он должен был сложиться по «законам природы», «закономерно в процессе развития материи».

Думается, дарвинизм-энгельсизм как ничто другое отражает деградацию «человека разумного» как вида, ведь эти бредовые идеи исповедует если и не весь мир, то подавляющая его часть. Видимо, конец уже близок, завершение «эволюционного процесса», который ведь не может длиться бесконечно, не так ли? Видимо, уже вскоре эволюция как стремление разума к теоретическому совершенству будет завершена, завершена любой ценой, невзирая на жертвы и разрушения в стране слепых. И возможно, человек разумный, homo sapiens, не переживет ее, как не пережили ее старшие братья его по разуму, начиная по меньшей мере с человека умелого, homo habilis. И не обольщайтесь: от человека разумного тоже могут остаться миру лишь весьма примитивные каменные топоры да ручные рубила последних представителей вида, лишь чудом переживших ужасающие страдания, а все предыдущее просто сгорит в пламени ада. В этих жалких останках человечества под влиянием ли радиации, психофизических ли последствий мировой катастрофы последует мутация, они наконец-то уверуют в высшую силу и хотя бы на краткий миг поймут, в чем заключается мера истины, но запомнят и то, что люди по могуществу своему некогда были почти равны богам… Запомнят они и то, что была некая сторона сильнейших людей, почти равных богам, которая погибла в катастрофе, и какой-нибудь новый Платон расскажет потомкам новую легенду об Атлантиде, дошедшую до него из тьмы веков. И все, все без исключения на духовном пути повторится вновь, вплоть до буйных якобинцев, которые с потрясающей научной убедительностью снова докажут, что никакого Бога нет и никогда не было, да и быть не может, а человек на самом деле произошел от обезьяны, развив свой разум при помощи упорной трудовой деятельности, сиречь, надо полагать, лопаты да мотыги. А коли Бога нет и нет ничего выше «венца творения», человека, чей разум просто недосягаем, то ему позволено все. Затем природа, разумеется, снова отрыгнет дегенератов, последует очередная мировая катастрофа. И так будет продолжаться ровно до тех пор, пока мировой разум не разорвет этот заколдованный замкнутый круг, прекратив свои странные попытки размножения, или пока человек из полумертвой от страха наученной жизнью обезьяны с короткой, увы, памятью не станет наконец живым человеком, разумным. Как полагаете, кто сломается первым? Кажется, в том и заключается смысл существования любого разума, чтобы создать завершенную теоретическую картину своих разысканий, свое отражение в доступных ему символах, словно луны на воде. И такое отражение в физическом мире в конце концов будет создано, уверяю вас, но человек разумный о том, возможно, не узнает, ибо подступил уже к самому краю бездонной пропасти — ближе некуда, если верить Иоанну.

Зову живых