Солженицын

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.
А.И. Солженицын

Ложные пророки являются в мир постоянно, причем добрая их часть наверняка призывает своих поклонников «жить не по лжи» — вполне откровенно, я думаю: часто это душевнобольные, обманчиво видящие мир и, главное, себя в мире. Уже само по себе страстное это заклинание позволяет сделать вывод, что бросивший его человек окончательно погряз либо во лжи, либо в бесовском обольщении, что в конечном счете хуже лжи, либо в психической болезни, что и вовсе отвратительно. Если человек объявляет общество построенным на лжи, то надо полагать, что он не только уже научился отличать ложь от правды, но и точно знает, как следует устроить жизнь десятков миллионов людей исключительно на основаниях правды. Увы, по данному поводу следует заметить очевидное: подобного общества в мире нет, не было и, наверно, не будет, а притязания несчастного на роль Христа выглядят по меньшей мере смешно. Прежде чем других учить жить не по лжи, следует, наверно, хотя бы от собственной лжи и обольщения избавиться, не так ли? Разве искренние убеждения десятков миллионов людей, даже сотен, например желание сохранить СССР, являются ложью? Ложью, значит, являются мнения миллионов, а правдой — глупые заклинания Солженицына? Мило, ничего не скажешь, а главное — умно.

Солженицын явно по болезни не смог понять простейшую вещь из мировой истории: в мире никогда не было ни единого общества, власть которого не опиралась бы на значительные силы — данного общества или в редких случаях иного. И советская власть никакого исключения не составляла: у нее тоже была значительная социальная опора — как в начале ее существования, так и в конце. Что же касается революций и прочих потрясений, то их следует рассматривать не как нормальные явления, выводимые свойства, а наоборот — как дегенеративные и случайные по отношению к норме. В том же ключе, разумеется, следует рассматривать и самого Солженицына как пламенного революционера и революционного писателя.

Священная борьба против советской власти, развернутая Солженицыным, не является следствием высоты его души — наоборот, это типичное следствие паранойи, относительно мягкого психического заболевания, которое развивается на основе психопатии и доводит человека до бредового состояния, опять же относительно мягкого — по сравнению, например, с тяжелыми шизофреническими состояниями. Всякому психологу нетрудно бы было выделить следующие основополагающие черты личности Солженицына, указывающие на паранойю:

  1. Предельно завышенная оценка Солженицыным своей личности, доходящая до признания себя мессией: он должен исполнить свой долг перед человечеством, борьба его священна, жизнь его принадлежит не ему, а его борьбе. Обычно любые возражения понимаются в данном патологическом состоянии как враждебные, и несогласный становится личным врагом параноика, что наблюдалось в отношении Солженицына к людям.
  2. Ожесточенная борьба за справедливость с попыткой воплотить сверхценную идею отмщения советской власти. Что характерно, яростная борьба Солженицына началась уже после признания советской властью преступлений сталинского времени.
  3. Формирование бредовой системы, в частности убеждение о десятках миллионов человек погубленных советской властью. Также бредовым является твердое убеждение Солженицына в существовании фабрик смерти для уничтожения десятков миллионов людей, не говоря уж о представлявшемся ему демоническим характере советской власти.
  4. Формирование бредовой нравственной системы: прекрасно в человеке только то, что ведет к победе идей Солженицына, даже если это подлость. Скажем, роман Солженицына «В круге первом» сюжетно основан на великом нравственном выборе героем предательства, что не только к русской литературе отношения не имеет, но и к любой иной. Это всего лишь материал для специалиста по патологической психологии, который знает, что подлость не бывает великой, причем даже подлость по отношению к врагам своим, как настаивает христианство.

У Солженицына наблюдаем паранойю не просто несомненную — кристально ясную, если уж дошло даже до патологического искажения нравственных оснований души. Обычно эта патологическая черта чрезвычайно опасна для окружающих: параноик ради утверждения своей нравственности не остановится ни перед чем, нет для него вообще никаких преград. Например, как вы думаете, по какой причине Гитлер считал уничтожение миллионов людей весьма полезным для Германии? Да по той же самой — паранойя. С точки зрения рациональной, человеческой, подобные высоконравственные выверты необъяснимы.

Человек, который посмеет не согласиться с параноиком даже в самой малости, имеет возможность наблюдать преображение весьма милого прежде товарища своего даже в чудовище. Вообще, параноик вполне проявляется для окружающих только после попытки возразить ему, подвергнуть сомнению его бредовые вымыслы. Вот, например, весьма характерная для прозрения подборка характеристик Солженицына из записных книжек Варлама Шаламова:

Солженицын для «Чайковского» слишком мало понимает искусство, для Гамлета слишком глуп, а для Порфирия Петровича бездарен.

Деятельность Солженицына – это деятельность дельца, направленная узко на личные успехи со всеми провокационными аксессуарами подобной деятельности.

Солженицын – это провокатор, который получает заработанное, свое.

Ни одна сука из «прогрессивного человечества» к моему архиву не должна подходить. Запрещаю писателю Солженицыну и всем, имеющим с ним одни мысли, знакомиться с моим архивом.

Почему я не считаю возможным личное мое сотрудничество с Солженицыным?

Прежде всего потому, что я надеюсь сказать свое личное слово в русской прозе, а не появиться в тени такого, в общем-то, дельца, как Солженицын. Свои собственные работы в прозе я считаю неизмеримо более важными для страны, чем все стихи и романы Солженицына.

Символ «прогрессивного человечества» – внутрипарламентской оппозиции, которую хочет возглавить Солженицын – это трояк, носитель той <миссии> в борьбе с советской властью. Если этот трояк и не приведет к немедленному восстанию на всей территории СССР, то дает ему право спрашивать:

А почему у писателя Н. герой не верит в Бога? Я давал трояк, и вдруг... Деньги назад!

В одно из своих [нрзб] чтений в заключение Солженицын коснулся и моих рассказов.

— Колымские рассказы... Да, читал. Шаламов считает меня лакировщиком. А я думаю, что правда на половине дороги между мной и Шаламовым.

Я считаю Солженицына не лакировщиком, а человеком, который не достоин прикоснуться к такому вопросу, как Колыма.

Тайна Солженицына заключается в том, что это – безнадежный стихотворный графоман с соответствующим психическим складом этой страшной болезни, создавший огромное количество непригодной стихотворной продукции, которую никогда и нигде нельзя предъявить, напечатать. Вся его проза от «Ивана Денисовича» до «Матрениного двора» была только тысячной частью в море стихотворного хлама.

Его друзья, представители «прогрессивного человечества», от имени которого он выступал, когда я сообщал им свое горькое разочарование в его способностях, сказав: «В одном пальце Пастернака больше таланта, чем во всех романах, пьесах, киносценариях, рассказах и повестях, и стихах Солженицына»,– ответили мне так: «Как? Разве у него есть стихи?» <...>

А сам Солженицын, при свойственной графомании амбиции и вере в собственную звезду, наверно, считает совершенно искренне — как всякий графоман, что через пять, десять, тридцать, сто лет наступит время, когда его стихи под каким-то тысячным лучом прочтут справа налево и сверху вниз и откроется их тайна. Ведь они так легко писались, так легко шли с пера, подождем еще тысячу лет.

Это заметила и Анна Ахматова, которой в частной аудиенции было предъявлено новое светило.

Поскольку для поэта честность в этом отношении <выше> всего, неподобающее суждение о поэзии <Солженицына> Ахматова занесла в дневник.

— Ну что же, – спросил я Солженицына в Солотче, – показывали вы все это Твардовскому, вашему шефу?

Твардовский, каким бы архаическим пером ни пользовался,– поэт и согрешить тут не может.

— Показывал.

— Ну, что он сказал?

— Что этого пока показывать не надо <...>


Шаламов. В. Новая книга: Воспоминания. Записные книжки. Переписка. Следственные дела. М.: Эксмо, 2004.

В данных отрывочных записях чувствуется раздражение. Раздражение это есть лишь оборотная сторона ошибки в Солженицыне: сперва Шаламов тоже пел ему дифирамбы…

Параноик обычно отталкивает от себя любого человека, который посмеет ему возразить: малейшее возражение, и ты уже личный его враг, в лучшем случае завистник, в худшем — наймит КГБ. Зачем же ты возражаешь ему, как не для того, чтобы «подпустить черненького»? Это же совершенно ясно:

— Наши воспоминания об Ахматовой написаны строго по дневникам и письмам. О встрече с тобой она рассказывала и другим людям. Так же как и ты о встрече с ней рассказывал, вероятно, не только нам. Мы тогда же записали все, точно так, как слышали, и потом воспроизвели написанное, ничего не меняя. Почему же правду нужно считать «подпусканием черненького»?

— Сообщения твоих московских корреспондентов о том, что я тебя «поношу до неприличия», «исходя ненавистью» были, видимо, сильно преувеличенными (мягко говоря), отражениями таких фактов:

В твоих сочинениях, которые я прочитал уже после твоей высылки («Жить не по лжи». «Архипелаг ГУЛаг II», статьи в сборнике «Из-под глыб». «Письмо вождям», «Бодался теленок с дубом»), иные страницы вызывали у меня боль, горечь, гнев, стыд за тебя и жалость к тебе. В течение десятилетия ты представлял нашу литературу с таким замечательным достоинством, с такой безоговорочной правдивостью, и вот это достоинство, эта правдивость стали колебаться, давать трещины, обваливаться, потому что ты вообразил себя единственным носителем единственной истины.


Л. Копелев. Письмо Солженицыну // Синтаксис. № 37, 2001.

Последнее выражение точно передает самую суть параноика — «единственный носитель единственной истины». Типичны также подозрения параноика о злых кознях завистников за его спиной — «подпускании черненького», хорошо сказано. Истина для параноика есть только его собственное мнение, сам он и есть истина, поэтому любое возражение оценивается им как преступление против истины.

Написавший приведенные строки человек считался другом Солженицына, но это, конечно же, не соответствует действительности: у сложившегося параноика нет друзей и быть не может — есть только рабы его «таланта» или солдаты его борьбы. Сложившийся параноик просто не способен иметь друзей, что очень верно подметил в Солженицыне Копелев: «Но я с болью осознал, что наша дружба всегда была односторонней, что ты вообще никому не был другом, ни Мите, ни мне».— В молодости Солженицын еще и мог питать легкие теплые чувства ко Льву Копелеву и Дмитрию Панину (параноик формируется не сразу), но потом это естественным образом уступило место любви к себе и своему мессианскому делу уничтожения лжи.

Смысл жизни параноика обычно состоит в борьбе с несправедливостью — мнимой или действительной, не столь важно, как сам процесс борьбы. На самом низком социальном уровне параноик обычно является брюзгой, который возмущается даже по поводу ошибок и недоразумений, видя в этом неприятное общественное явление:

Обычно считают, что первой публикацией Солженицына была напечатанная «Новым миром» повесть «Один день Ивана Денисовича». Отнюдь нет…

В марте месяце 1959 года за три с половиной года до «Одного дня Ивана Денисовича», в рязанской областной газете «Приокская правда» появилась заметка «Почтовые курьёзы», автором которой был Солженицын. Речь шла в ней о задержке доставкой письма.

Через год Солженицыным написано ещё одно произведение подобного жанра, с жалобой на продажу двух железнодорожных билетов на одно и то же место.

Оно было послано в газету «Гудок». Но газета почему-то от публикации воздержалась…

В ноябре 60-го года Александр Исаевич посылает в «Литгазету» свою статью, озаглавленную «Эпидемия автобиографий». Приведя весьма, как ему казалось, веские аргументы, Солженицын спрашивает: «Писателю, способному творить, зачем писать простую автобиографию. О тех, кто будет достоин,– напишут современники, напишут литературоведы». Так «не пора ли хоть редакциям журналов остановить эту эпидемию писательских автобиографий?»– взывал Александр Исаевич.

[…]

Итак, «Литературной газетой» Солженицын понят не был. Не понял его и Паустовский, которому он послал копию своей статьи «Эпидемия автобиографий».

Ответа вообще не последовало.

Александр Исаевич недоумевал. Ведь он «высоко похвалил его 1-ю часть», которая сделана как бы в виде «цепи непринуждённых новелл»…


Н. Решетовская. В споре со временем.

Обращаю ваше внимание на шизофреническую реакцию, амбивалентную: поругивая Паустовского за «автобиографию», Солженицын «высоко похвалил» его же… Некоторые иные примеры шизофренических проявлений психики Солженицына и пояснение их при типичной паранойе будут ниже.

Да, разумеется, параноик обожает отдавать всем и каждому руководящие указания о том, как жить правильно. По сути своей это судья, вершитель правосудия, и весьма жесткий: не дай вам бог попасть на суд к параноику… Даже описанный выше сутяга может капитально отравить людям жизнь, причем сам он от своей деятельности обычно ничего кроме удовлетворения не получает.

По поводу воспоминаний своей первой жены Солженицын просвещал своих поклонников, мол это был лживый удар по нему, нанесенный проклятым КГБ и поганым его филиалом АПН (агентство печати «Новости»). Нет, трудно представить себе лжецов, тем более из КГБ, которые точно бы до мелочей описали поведение параноика, но от слова параноик зачем-то воздержались… Хорошо, не в воспоминаниях жены, но где-то в ином месте, если это ложь, выдумка, должно бы было последовать указание на это место воспоминаний Н. Решетовской: «Посмотрите, товарищи, это же патологический паранойяльный тип. И вы ему верите?»— Ничего подобного не было.

Один только Шолохов, тоже головушка забубенная, см. ст. «Тихий Дон», заявил, что у Солженицына, по его глубокому убеждению, «мания величия». Нет, наука давно уже преодолела т.н. мономании, т.е. от лечащих своих врачей Шолохов эту оценку Солженицына слышать не мог (данное явление при шизофрении называется бред величия), а значит, это заявление делает честь его наблюдательности. Верно, Солженицын очень сильно переоценивал масштаб своей личности — как и всякий параноик. Ну, подумайте, этот маньяк требовал от съезда писателей публикации в СССР своего романа «В круге первом», где государственная измена, преступление, описана как высокий нравственный выбор… Конечно, подобные бредни не могли быть опубликованы, а возмущение это могло вызвать только у параноика. Что еще любопытно, Солженицын тоже верно указал на литературное воровство Шолохова… Рыбак рыбака видит издалека?

Поскольку главным в жизни для параноика иной раз является не он сам, а его борьба, то поступки его в таком случае не могут быть оценены с точки зрения человеческой, из человеческой души они никоим образом не следуют. Например, даже душевно здоровый эгоист может выглядеть в сравнении с параноиком великим альтруистом:

Солженицын не только мучил меня. Он ещё и… наблюдал. Уж не как муж – как писатель попросил меня заносить в дневник всё, что я чувствую.

Тогда, да и много лет спустя, до конца 70-го года, скажи мне кто-нибудь, что я кого-либо постороннего посвящу в это,– не поверила бы.

Помню, осенью 69-го года после исключения Солженицына из Союза писателей я сожгла конверт с этими записями и письмами тех недель – тот самый, на котором рукой мужа было написано: «Наша злополучная история». Сожгла, чтобы никогда не увидели этих строк чужие глаза.

Когда я позже прочла полностью «Август Четырнадцатого», то угадала в нём подступы к описанию «нашей злополучной истории».

Одна мудрая пожилая женщина объяснит мне пять лет спустя то, что я тогда смутно чувствовала, а выразить не могла.– «Для вас это была жизнь, а для него – материал».


Указ. соч.

Что ж, женщина действительно была мудрая. Данный случай прекрасно характеризует параноика: поведение его определяется не нравственностью или даже чувствами, а властвующими над ним бредовыми сверхценными идеями, имеющими для него характер сверхреальности (вспомните Гитлера). Солженицын мнил себя «великим писателем», а писать ведь можно только «правду», как он полагал, действительно пережитое…

Некоторые недооценивают паранойю, считая ее чем-то вроде легких забобонов, интеллект ведь обычно не страдает, но данное мнение ошибочно: паранойя является опаснейшим психическим заболеванием, как и любое бредовое состояние — искаженное видение мира. И тем опаснее оно, что больной недомоганий не испытывает и не считает себя больным, а убедить его в этом нет решительно никакой возможности.

Обычные и всем понятные чувства, например чувства женщины, пережившей измену, параноик иной раз и вовсе не может понять:

Из Москвы я написала мужу письмо, что всё хорошо обдумала и поняла, что не могу его делить с другой женщиной. Он должен выбрать. Если сразу решить не может,– я просила его уехать. Мне невыносимо жить с ним в одних и тех же стенах, видя его раздвоенным, чужим… Я связана с работой. Он ничем не связан.

Ответ писался со слезами. Александр не мог понять, как это его «за правду гонят из дому».

Он достаточно наездился… Москва… Ленинград… Ташкент… Теперь-то самое время и пожить у домашнего очага. И – не дают!

Горечь обиды смешалась у меня с сочувствием к моему растерявшемуся мужу. И я предложила ему такой вариант: я в Рязани перестраиваю квартиру. Сделаю ему отдельный кабинет. Будем жить в разных комнатах, пока он не примет решения…

— Ну, делай!– согласился Александр.


Указ. соч.

Да, параноик в своем представлении всегда страдает «за правду» — иное просто немыслимо. Он решил бросить жену — и почему же она должна заботиться о нем? Почему он принял ее заботу? Mania grandiosa, как верно диагностировал Михаил Александрович: любую жертву себе любимому Солженицын воспринимал как должное. Когда сотрудники КГБ пытались вскрыть созданную им подпольную организацию, одна пожилая дама вдруг с испуга выдала им детище своего кумира — «Архипелаг ГУЛАГ», отданный ей на сохранение (лжепророк едва ли сообщил ей, что у него имеются иные копии книги, даже и за границей). Придя домой и осознав весь ужас содеянного, измену кумиру и погубленную книгу, пожилая дама повесилась рядом с портретом Солженицына… Я думаю, даже это Солженицын принял как должное: она совершила ошибку, и она искупила ее, «формально» верно. Между тем, мнимое искупление вины перед кумиром есть прямое следствие «культа личности» Солженицына, им созданного и поддерживаемого, а также следствие его потребительского отношения к людям. Как вы думаете, кого дама испугалась больше, КГБ или Солженицына?

Со своей личной точки зрения параноик обычно является нравственным образцом для человечества, например он способен выслать руководящие указания о «жизни не по лжи» даже патриарху Московскому и всея Руси Пимену, см. «Великопостное письмо» патриарху Пимену, однако же с точки зрения окружающих, как отметил тот же Копелев, параноик является банальным лжецом, человеком, извращающим действительность в угоду представлениям о величии своем. Представления о себе и своих способностях настолько искажены у параноика, что он способен просто выдумывать действительность, искренне полагая вымыслы свои нерушимой истиной в последней инстанции. Например, можете ли вы представить себе писателя, который, ни разу в жизни не побывав на стройке, стал бы сочинять подробный рассказ о работе каменщиков? Для здорового человека это немыслимо, но параноик справляется с сим пустячком легко — пишет рассказ «Один день Ивана Денисовича», да еще и врет потом публично о своих пролетарских занятиях:

И в Экибастузе ни единого дня не был я «нормировщиком», как теперь хором лепят заточенные перья,– но больше года – каменщиком (и изрядно научился, и выкладывал фигурную кладку), а после короткого бригадирства – год литейщиком.


А. Солженицын. Потемщики света не ищут.

Если бы Солженицын не был болен, данное заявление следовало бы назвать ложью, но с учетом его заболевания это следует назвать бредом. Впрочем, даже если это ложь, в устах параноика она священна…

Каменщиком Солженицын не был никогда, даже близко к каменщикам не подходил, что знающему человеку очень просто установить из глупой его писанины о каменщиках в рассказе «Один день Ивана Денисовича» и из одного места в «опыте художественного исследования» «Архипелаг ГУЛАГ»:

Каждая мелочь в камере мне интересна, куда девался сон, и, когда глазок не смотрит, я украдкой изучаю. Вон, вверху одной стены, небольшое углубление в три кирпича, и висит на нём синяя бумажная шторка. Уже мне успели ответить: это окно, да! – в камере есть окно! – а шторка – противовоздушная маскировка.


Архипелаг ГУЛАГ. Часть 1. Глава 5. Первая камера – первая любовь.

По принятым на стройке меркам, в курсе коих каждый каменщик и инженер-строитель, «небольшое углубление в три кирпича» составит 78 сантиметров, т.е. это большое для оконной ниши углубление, человек поместится на подоконнике. Ширину стены на стройке измеряют, верно, в том числе кирпичом, но кирпичом в длину его, а не в ширину; длина же кирпича составляет 25 см (в ширину стены добавляются еще и швы между кирпичами). Для обывателя же, далекого от стройки, «небольшое углубление в три кирпича» составляет в два раза меньше, три ширины кирпича (12 см × 3, т.е. полтора кирпича). Увы, даже отсюда ясно, что пролетарий наш на стройке и не бывал никогда.

В рассказе «Один день Ивана Денисовича» Солженицын описывает стройку столь же обывательски, как выше ширину ниши:

На втором этаже стены только начаты кладкой: в три ряда кругом и редко где подняты выше. Самая эта спорая кладка – от колен до груди, без подмостей.

Не может быть такого на стройке: «На втором этаже стены только начаты кладкой: в три ряда кругом и редко где подняты выше».— Кладка никогда и нигде не ведется без технологических разрывов, «кругом». «Кругом» по этажу стены никогда и нигде не поднимают: технически это слишком хлопотно и не нужно, излишне, да и возможности такой обычно не бывает. Дело в том, что мгновенно перекрыть этаж невозможно: перекрывать этаж начинают с краю, и на этом краю каменщики начинают поднимать стену… К завершению перекрытия этажа первая эта стена уже может быть готова, поднята под новое этажное перекрытие.

Человек, который хотя бы наблюдал за стройкой более или менее продолжительное время, не мог не видеть, как на стройке растут кирпичные стены. Как это ни поразительно для здоровых душевно людей, Солженицын поленился даже посмотреть на стройку, не говоря уж о работе, хотя рассказ написал уверенно, ведь параноик, с его точки зрения, не может ошибиться и видеть жизнь неправильно.

Продолжаем рассматривать описание работы каменщиков в названном рассказе:

— Да на твоей стене смотри лёду сколько! Ты лед к вечеру сколешь ли? Мастерка-то бы зря наверх не таскал,– изгаляется над ним и Шухов.

«Мастерок» каменщика называется кельма. На свободе каменщики работают коваными кельмами — массивными мастерками, которые промышленность почти не производит, т.е. увидеть этот инструмент можно исключительно на стройке или на базаре, где мужички торгуют всякими железяками (кузнецы делают эти кельмы и продают). Дело в том, что кирпич довольно тяжел, приблизительно 3,5 — 3,8 кг, и хлипким жестяным мастерком ни поправить только что уложенный в кладку кирпич невозможно, ни тем более отколоть. Постоянно же хватать молоток попросту неудобно. Использование кованой кельмы сильно повышает производительность и, соответственно, заработки, так как стройка работает сдельно.

В нормативных советских документах кованые кельмы, кажется, не описаны (а ведь можно найти даже стандарты лопаты), т.е. кельмой каменщика назывался (и называется) легкий жестяной мастерок. Использование на стройке кованых кельм — это редкий случай применения на производстве нестандартного инструмента.

Учреждение, государственное или нет, может законным образом приобрести кованые кельмы только в том случае, если их штампуют на инструментальном заводе, а мужички с барахолки, как вы понимаете, чеков не дают, вступить с ними в документированные отношения невозможно.

Я не знаю, как в советском лагере решался вопрос с приобретением кельм,— возможно, никак, т.е. выдавали заключенным каменщикам нормативный инструмент, заводской. Но даже этот инструмент назывался и называется кельма, а не мастерок.

Шухов видел только стену свою – от развязки слева, где кладка поднималась ступеньками выше пояса, и направо до угла, где сходилась его стена и Кильдигсова.

«Развязка, где кладка поднимается ступеньками» называется на стройке гораздо короче и понятнее — убежная штраба. Да, это профессиональный жаргон, но такова жизнь: по словарю Даля ее не выучишь, как некоторые. У Даля, впрочем, слово это имеется: «ШТРАБ м. камнщ. выпуск из стены, при кладке, по четверти кирпича, через кирпич, для прикладки, со временем, другой стены».— Это т.н. ныне вертикальная штраба, коей оформляется вертикальный технологический разрыв в кладке (все связанные друг со другом стены одновременно поднимать невозможно, технологические разрывы просто необходимы), а у Солженицына описана, повторю, убежная — убегающая ступеньками, сбегающая. Четвертью же кирпича считается его высота, 6,5 см.

А вот просто анекдот, насмешка корифея псевдонародного языка над собой:

Шухов аж взопрел: шнур-то еще не натянут!

Тот же Солженицын следующим образом описал «язык зэков» в известном «опыте художественного исследования»: «Язык зэков очень любит и упорно проводит эти вставки уничижительных суффиксов: не мать, а мамка; не больница, а больничка; не свидание, а свиданка; не помилование, а помиловка…»— Напрягите воображение: как в данной логике следует назвать шнур? Ну? Верно, шнурка, как и называют. Какой страшный пробел в знаниях у знатока «языкового расширения»…

Там ящик носилочный у печки оттаивай от замерзшего раствору, ну и сами сколько успеете.

«Оттаивать ящик» не нужно: постучал по нему, все и отлетит. Ни к жести, ни к дереву раствор хорошо не пристает.

А вот вообще потеря ориентации в пространстве с точки зрения каменщика:

Мастерком захватывает Шухов дымящийся раствор – и на то место бросает и запоминает, где прошел нижний шов (на тот шов серединой верхнего шлакоблока потом угодить).

Технология, последовательность кладки стены, не предполагает никакого «запоминания, где прошел нижний шов», чтобы «на тот шов серединой верхнего шлакоблока потом угодить»,— это бредовый вымысел человека, который и близко к кладке не подходил. Представьте себе сложенные углом два кирпича. Сверху на шов между ними кладется в угол третий кирпич, и так далее убежным способом поднимается уголок в несколько рядов высотой. Далее кладка стены ведется последовательно: первый кирпич в укладываемом ряду прикладывается к уже положенному в угол кирпичу, второй кирпич — к первому, третий — ко второму, и так далее. Выровнять каждый укладываемый кирпич по нижнему шву попросту невозможно: достаточно следить за тем, чтобы вертикальные швы в укладываемом ряду были одинаковой толщины, как и делают люди, не потерявшие ориентации в пространстве. Мысленно представить это, возможно, трудно, но на деле все обстоит предельно просто: ни запоминать тут ничего не нужно, ни смотреть на нижний ряд.

Теоретик, конечно, из Солженицына никудышный, зря математику изучал:

И еще раствор мастерком разровняв – шлеп туда шлакоблок! И сейчас же, сейчас его подровнять, боком мастерка подбить, если не так: чтоб наружная стена шла по отвесу, и чтобы вдлинь кирпич плашмя лежал, и чтобы поперек тоже плашмя.

Как я сообщил выше, «боком мастерка подбить» кирпич или шлакоблок очень трудно, так как жестяной матерок слишком легок против кирпича или шлакоблока. Приноровиться, конечно, можно ко всему, но гораздо проще это делается кованой кельмой.

Стену, как я только что объяснил, кладут от угла: если угол заведен ровно, «по отвесу», то и стена пойдет ровно, по шнурке к другому углу. Отвесом проверяют только угол, не стену и тем более не каждый кирпич. Положение же кирпича проще всего проверяется по шнурке — как «вдлинь», так и «поперек».

Неясно также, что за «наружная стена»,— значит ли это, что была и «внутренняя»? Немного ниже также поминается какой-то загадочный «наружный ряд», но ряды каменной кладки не бывают наружными или внутренними — только версты. Ряд же — это весь уложенный в одной плоскости кирпич.

Здесь возникает впечатление, что Солженицын и вовсе не понимал написанного и не выдумывал. Возможно, он пользовался чьими-то полуграмотными записками, которые не смог хорошо отредактировать по незнанию обстановки на стройке. Дело в том, что «наружная стена» со «внутренней» возможны в т.н. облегченной кладке, которая широко применялась в СССР до семидесятых годов (сейчас тоже применяется, примерно с середины девяностых годов). Суть облегчения в том, что в стену помещается вертикальный слой утеплителя, т.е. возникает как бы две стены, разделенные утеплителем, которые, впрочем, должны быть перевязаны между собой, например гибкими связями. Но увы, «каменщик» наш не поминает ни утеплитель, ни гибкие связи между стенами, ни иную перевязку. К тому же, если это возможно, обычно делают сначала наружную часть облегченной стены под леса, потом внутреннюю, потом с лесов снова наружную и так далее,— по очереди, а не синхронно.

Теперь, если по бокам из-под него выдавилось раствору, раствор этот ребром же мастерка отбить поскорей, со стены сошвырнуть (летом он под следующий кирпич идет, сейчас и не думай) и опять нижние швы посмотреть – бывает, там не целый блок, а накрошено их,– и раствору опять бросить, да чтобы под левый бок толще, и шлакоблок не просто класть, а справа налево полозом, он и выдавит этот лишек раствора меж собой и слева соседом.

«Справа налево полозом» правильно называется вприсык. Зимой эту операцию проводить затруднительно, так как раствор не пластичен, мерзнет, как верно отмечено в данном отрывке.

Ну, заваруха! Пятый ряд погнали. То, скрючимшись, первый гнали, а сейчас уж под грудь, гляди! Да еще б их не гнать, как ни окон, ни дверей, глухих две стены на смычку и шлакоблоков вдоволь. И надо б шнур перетянуть, да поздно.

— Восемьдесят вторая инструменты сдавать понесла,– Гопчик докладает.

Значит, четыре каменщика работали полдня, как сумасшедшие, и сделали всего-то четыре ряда и перешли на пятый? Выходит на человека один ряд за полдня. С такой выработкой не то что не пропотеешь — за пивом успеешь прогуляться «раскрючимшись», посудачить часок-другой… Ей-богу, даже полдня не наблюдал Солженицын работу каменщиков.

Стоит добавить еще пару слов о «фигурной кладке» Солженицына. «Фигурная кладка» на советской стройке, тем более вскоре после войны,— это анекдот, обхохотаться можно. Задача строителей состояла вовсе не в том, чтобы «фигуры» выписывать, а в том, чтобы давать народному хозяйству кубы кладки, кубы, кубы… Выйдите из дома, подойдите к любому кирпичному дому советского времени и внимательно посмотрите на кладку. Если использован не облицовочный кирпич (это нечасто применялось — так дороже), то вы без труда увидите, что накидан кирпич в стену с минимальной аккуратностью, но с максимальной скоростью. «Фигурной» же кладки вы днем с огнем не найдете, тем более в промышленных городках вроде Экибастуза. Стране, повторю, кубы нужны были, а не «фигурная кладка». Неужто же Солженицын ни разу в жизни не слыхал, например, словосочетания «перевыполнение плана»? План же мог быть по кубам, по сданным квадратам жилья, но уж никак не по «фигурной кладке», уверяю вас, которая лишь тормозила бы выдачу кубов. Самая сложная «фигурная кладка» на обычной советской стройке — это карниз (напустят пару рядов на четверть кирпича, потом еще пару снова на четверть, вот и вся «фигура»). Лепные украшения фасадов бывали, да, но это же не кладка.

Рассказ Солженицына «Один день Ивана Денисовича» — это, как видите, отличный пример построения параноиком своей действительности, своего мира, который нашему миру не соответствует. Хотя Солженицын никогда не бывал на стройке, он откуда-то прекрасно знал, как работают каменщики, даже и сам по «фигурной кладке»… Нормальному человеку понять это, разумеется, невозможно, но для Солженицына это было нормально и естественно. Патологическая самоуверенность, «я есть истина», сопровождала Солженицына на значительной части жизненного пути — известной нам части.

Личность параноика обычно малоразвита, серый это человек, скучный и неинтересный, но умение его подать себя может быть настолько сильно и искусно, вспомните, например, великое явление Солженицына России после изгнания, что психопаты, легкие душевнобольные и индуцированные бредовыми идеями здоровые люди принимают его за гения, причем число индуцированных может быть сколь угодно велико, вспомните Гитлера. Всем нам, народу нашему, очень крупно повезло, что Солженицын возомнил себя всего-то навсего «великим писателем» и «гуманистом»: если бы он возомнил себя великим политическим реформатором, к чему был одно время близок… Уверяю вас, при его способностях к борьбе, целеустремленности и безжалостности, свойственных каждому параноику, он бы непременно занял высший политический пост в нашей стране — стоило ему только захотеть, тем более что либеральных ослов у нас всегда было довольно, в СССР даже с избытком, причем даже в ЦК КПСС. А окружали бы президента Солженицына либо рабы его «таланта», либо солдаты его борьбы: иного окружения у параноика быть не может. Что же он мог натворить, известно одному только господу Богу… Вспомните для сравнения Гитлера, который тоже был внешне интеллигентным человеком, даже болел за Германию и пытался преодолеть унижение ее после Первой мировой войны и «Версальского диктата».

В качестве политического деятеля параноик обычно категоричен: мир для него лишь поле борьбы, его борьбы с ложью, и никакие возможные жертвы смутить его не могут, даже в расчет не принимаются при определении текущих задач борьбы. Солженицын к концу восьмидесятых уже дошел до того, что лично, как и Гитлер, начал определять народам границы их существования, пока, впрочем, только теоретически:

О Казахстане. Сегодняшняя огромная его территория нарезана была коммунистами без разума, как попадя: если где кочевые стада раз в год проходят – то и Казахстан. Да ведь в те годы считалось: это совсем неважно, где границы проводить,– еще немножко, вот-вот, и все нации сольются в одну. Проницательный Ильич-первый называл вопрос границ «даже десятистепенным». (Так – и Карабах отрезали к Азербайджану, какая разница – куда, в тот момент надо было угодить сердечному другу Советов – Турции.) Да до 1936 года Казахстан еще считался автономной республикой в РСФСР, потом возвели его в союзную. А составлен-то он – из южной Сибири, южного Приуралья, да пустынных центральных просторов, с тех пор преображенных и восстроенных – русскими, зэками да ссыльными народами. И сегодня во всем раздутом Казахстане казахов – заметно меньше половины. Их сплотка, их устойчивая отечественная часть – это большая южная дуга областей, охватывающая с крайнего востока на запад почти до Каспия, действительно населенная преимущественно казахами. И коли в этом охвате они захотят отделиться – то и с Богом.


А. Солженицын. Как нам обустроить Россию.

Вопрос же, что будет, если казахи захотят отделиться не «в этом охвате», а в законном, официальном, не может даже рассматриваться параноиком, ибо же сама постановка вопроса противоестественна, противоречит действительности — его мнению.

Да не обманут читателя заверения Солженицына в той же работе, что он горой стоит за мир и что России не нужна империя. Гитлер даже перед смертью, когда даже слепой в его положении мог бы прозреть под давлением обстоятельств, твердил буквально то же самое: я всегда был за мир, войны не хотел — виноваты евреи. Да, параноик не способен обвинить себя или даже допустить свою безнравственность: это противоестественно.

Большинство поклонников Солженицына связывает пик его борьбы с «опытом художественного исследования» «Архипелаг ГУЛАГ». В основание этой книги заложена центральная, кажется, бредовая идея Солженицына — об уничтожении советской властью десятков миллионов людей при помощи фабрик смерти, созданных Лениным и развитых Сталиным. Мотивом же, по которому советская власть уничтожила в лагерях смерти, по сообщениям дегенератов, шестьдесят шесть миллионов человек, является ее демонический характер, сиречь бесовская сущность, каковую новую бредовую идею Солженицын и развивал в «опыте художественного исследования», разве что другими словами. Ну, неужели здоровый человек способен нести подобную средневековую дичь?

Поскольку девическая застенчивость советской власти в исторических вопросах была общеизвестна, то можно было говорить все, что в голову взбредет, ничуть не опасаясь документального опровержения со стороны власти. Да и каким же образом можно было документально опровергнуть рассказы «очевидцев», известных одному только Солженицыну?

После падения советской идеологии всякий человек способен понять, что примерно до 1934 года страна у нас была одна — большевицкая, капиталистическая и интернациональная, а после — уже социалистическая и национальная, причем социализм сталинский, верно, начал свое победоносное шествие с жестокого уничтожения большевиков, которое сопровождалось восстановлением русской культуры, поруганной большевиками. Да, был уничтожен правящий класс, в сущности вся партия большевиков, все дегенераты, разворовывавшие страну и сладострастно губившие культуру. Уничтожение дегенеративного большевицкого кубла следует признать не только необходимым для выживания страны и народа, особенно в преддверии войны с гитлеровской Германией, но и справедливым, хотя справедливые обвинения во многих случаях предъявлены не были, так как это было «самоочищение» партии большевиков и зачинщики не могли обвинять себя вместе с казнимыми. Невозможно приравнивать «революционные» зверства большевиков к пресловутым «сталинским репрессиям» против них, объединяя их в обвинениях советской власти: в тридцатых годах сменилась не только власть, исключая лишь немногих людей в верхушке партии, но и общественный строй, и экономический (например, во второй половине тридцатых годов была упразднена частная собственность). Переход к новому строю, начавшийся, повторю, приблизительно в 1934 году, сопровождался теми же явлениями, что и в конце восьмидесятых, в частности воровством и саботажем, борьба с которыми началась принятием известного закона «7-8», т.е. от 7 августа 1932 г., ограждавшего плохо лежащую государственную собственность — на железнодорожном и водном транспорте, в кооперативах и в колхозах; разница же с событиями восьмидесятых только в том, что саботажников и жуликов партия старалась судить, а не поощрять. Собственно, та самая советская власть, которую мы знаем и любим или ненавидим, родилась лишь после кровавой расправы над большевиками, а до того страна представляла собой дегенеративный хаос, взвешенное состояние, неопределенное, которое могло бы завершиться распадом, особенно с дегенератами во главе. Тогда же родился и сталинский социализм, и «Великая Октябрьская социалистическая революция», и прочая цементирующая общество советская идеология вплоть до обожествления Ленина.

Людям недалеким, вроде Солженицына, в нашей истории двадцатых и тридцатых годов двадцатого века все было предельно ясно — «замуровали демоны», но человеку здравомыслящему, по меньшей мере не охваченному бредовыми идеями о кознях демонов, отделить большевицкую репрессивную политику от сталинской, наверно, будет непросто — тем более что достоверных данных о причинах преследования того или иного человека у нас либо нет (найти, конечно, можно — следственные дела нужно публиковать), либо они сильно искажены, как в случае Солженицына. Например, недавно я с большим удивлением узнал, что известный физик Л.Д. Ландау распространял просто сумасшедшие призывы к кровавому свержению власти [1], обвиняя ее, как и Троцкий, в предательстве революции (вероятно, мировой революции, гроб которой заколотил Сталин), причем от имени какой-то «антифашистской» организации. В распространявшихся Ландау прокламациях есть уже заклинание о брошенных в тюрьмы «миллионах невинных людей», которое действительности не соответствует: троцкистов и ленинцев арестовывали отнюдь не миллионами, да и невинными их не назовешь, особенно троцкистов, включая Ландау, желавших новой крови. Арестовали Ландау совершенно законно и даже справедливо (да и вообще, троцкизм по тем временам — это гроб), а выпустили незаконно, благодаря лишь П.Л. Капице, который упорно убеждал высокопоставленных руководителей партии в письмах, что у Ландау просто скверный характер (склочный и мстительный, т.е. психопатический), а преступником он быть не может. Равный эффект в начале тридцатых годов имели и письма И.П. Павлова Молотову: по ним немедленно снимали уже примененные к тому или иному человеку «меры социальной защиты» (высылку из Ленинграда). Но разве же демоны могут верить на слово всего лишь ученым? Случай с Ландау — и вовсе фантастика: человек совершил преступление, которое в любом государстве считается опасным, но его выпустили всего лишь на поруки Капицы и даже позволили потом сделать карьеру. Похоже это на демонов? Вместе с тем незаконное прекращение уголовных дел ясно указывает на политический характер преследований (идеологический).

Есть, конечно, соблазн увидеть в Ландау невинную жертву — особенно тому, кто не понимает смысла употребленных Ландау слов революция и фашизм. Слова эти известный нам смысл приобрели позже, в значительной мере под влиянием Сталина (он создал как антифашистскую мировую коалицию после нападения Гитлера на СССР, прообраз ООН, так и известный нам социализм, «завоевания революции»). Слово революция в тридцатые годы некоторые люди еще понимали в смысле Ленина и Троцкого — мировая революция, «перманентная». Сталин же вложил в данное слово смысл национальный, отчасти даже националистический, противостоящий «перманентному» интернациональному распаду, чего до преступлений Гитлера и ждали от фашизма, причем не только немцы. Иначе говоря, Ландау не понравилось национальное возрождение России и «преданная революция», как выражался его кровавый кумир Троцкий. Теперь это выглядит чудовищно, но для троцкистов и ленинцев это было нормально.

Стоит отметить еще одну весьма любопытную черту тридцатых годов, которую гонители демонов осознать не способны. Тот же Ландау в листовке, ссылка выше, например, обвинил Сталина в репрессиях, проводимых «ради сохранения своей власти». Во-первых, легитимность власти Сталина сомнению вроде бы не подвергалась даже самыми оголтелыми троцкистами, а во-вторых, ради сохранения своей власти народ преследовать невозможно, тот самый демос, от имени которого происходит магическое заклинание «демократия». Ради сохранения власти есть смысл преследовать конкурентов из высшего класса, не так ли?

У благословенных ученых эллинов было три слова, которые теперь можно перевести словом народ,— этнос, демос и леос, два из которых общеизвестны. Слово демос значило чернь, народ подвластный, «пролетариат», откуда происходит, например, отрицательно окрашенное словцо высших классов демагогия (буквально это значит выступление перед демосом). Сталин и его окружение, например Хрущев, уничтожали во второй половине тридцатых годов отнюдь не чернь, демос, а власть его, правящий большевицкий класс, высшее большевицкое сословие, причем уничтожали в интересах демоса, т.е. их действия в буквальном смысле слова являются демократическими, «классовой борьбой». Насмешкой над «демократией» является также то обстоятельство, что советская власть была вполне демократична в эллинском духе: в ее органах управления, даже в самых высших, были представители демоса, черни, «пролетариата».

Безусловно, число государственных преступлений в первые три десятилетия существования СССР было очень велико: на пике своем в конце сороковых и в начале пятидесятых годов число отбывающих наказания за указанные преступления достигло, по данным В.Н. Земскова, приблизительно полумиллиона человек, тогда как население СССР составляло приблизительно 180 миллионов. Пик этот может быть пояснен в том числе объективно — в связи с разрухой и тяжестью послевоенной жизни. Поскольку эти люди были осуждены по закону (жертвы «революционных» бессудных расправ в число осужденных не входят), даже Особое совещание было определено в законодательстве, то считать всех их без разбора незаконно осужденными можно только после установления в судебном порядке преступного характера советской власти, т.е. признания ВКП(б) преступной организацией. Пока же это не сделано, любая «реабилитация жертв политических репрессий» есть полная чушь с либеральной юридической точки зрения, а именно — идеология. Мечты же некоторых об осуждении коммунистов попросту глупы: это не будет сделано никогда. Подумайте, например, являются ли легитимными правопреемники преступной организации? Если признать советскую власть преступной, то отчего же нынешняя власть, правопреемница советской, должна быть законной? Законным бы по такому раскладу был созыв Учредительного собрания, разогнанного в свое время большевиками, которое определило бы порядок управления страной и права собственности на хозяйственные объекты, принадлежавшие советскому народу, созданные его трудом. Этого не будет, да и быть не могло; жалеть же о несбыточном или радоваться естественному исходу попросту глупо. Наиболее удобными для нынешнего правящего класса являются дикие измышления Хрущева: советская власть была прекрасна, «ленинские нормы и принципы» вообще ослепительны в своем величии, а Сталин был или демон, или охмуренный коварным Берией маразматик, устроивший репрессии ради сохранения личной власти, т.е. репрессии — это дело личное, уголовное преступление. Что же касается высшей справедливости, то это величина столь неопределенная и, главное, разная в представлении разных людей, что при рассмотрении существующего положения вещей ее можно и вовсе в расчет не принимать. Общественное согласие есть высшая справедливость, нам более или менее доступная. Добиться же общественного согласия в нынешнем положении можно только полным отказом от бредовых идей и вообще всяческой идеологии, но возможно ли это? Это ли не утопия?

Нельзя рассматривать «революции» и прочие дегенеративные потрясения с точки зрения ценности человеческой жизни, потому что это неверная мерка с точки зрения логики: в подобные мгновения истории народной человеческая жизнь не стоит вообще ничего, это недействительная величина, слишком уж малозначимая против бредовых вымыслов, и жизнь даже сотен тысяч человек может быть принесена в жертву обычному выживанию, которое в нормальных условиях существования народа не требует столь чудовищных затрат. Да, подобный подход к истории может показаться даже циничным, но если рассматривать дегенеративные процессы с точки зрения посторонних им ценностей и даже совсем отвлеченных вроде современной «демократии», то погружение в бред или ложь неизбежно, что и случилось с Солженицыным да ему подобными дегенеративными либеральными болтушками. Следовало бы им понять, что наука, в частности история, несколько отличается от идеологии, разные это вещи. Вообще, историки часто рассматривают прошлое с точки зрения взглядов и ценностей настоящего времени, и ошибочность такого подхода, кажется, очевидна: так можно показать лишь свое человеколюбие и высоту души, но ни понять прошлое, ни объяснить его не удастся без привлечения демонов, демонизации прошлого. Демонов же гонять скучно, господа хорошие. Как это ни странно, прагматическое и «бездушное» рассмотрение дегенеративных исторических процессов в конечном итоге и оказывается наиболее беспристрастным, независимым и логичным.

Истинный либерал, пожалуй, мог бы возразить мне, что среди убиенных сталинцами были некоторые невинные люди, «лес рубят — щепки летят», а я своими измышлениями оправдываю убийц. Нет, я не оправдываю их — просто объясняю, что случилось после революции, уходя от глупой идеологической демонизации прошлого, не достойной ни науки, ни попросту человека. Солженицын же с его замшелыми методами познания тысячелетней давности и бредовыми вымыслами востребован может быть только идеологией или политическим митингом протеста, камланием на ненависть. Ненависть, впрочем, это опасная штука и весьма загадочная. Например, сегодня наверняка больше тех людей, которые ненавидят или презирают Солженицына, чем тех, которые ненавидят или презирают советскую власть. Несмотря на всю излитую грязь, великий учитель в нашей стране сегодня гораздо более популярен и уважаем, чем Солженицын. Не находите ли вы, что исторически это закономерно?

В чем заключалась идея Солженицына? Советскую власть нужно уничтожить, потому что она плоха.— Почему же она плоха?— Потому что погубила десятки миллионов человек.— Почему же она это сделала?— Потому что она плоха.

Увы дегенеративному либерализму, это замкнутый круг бредовый, выхода из которого у Солженицына вы не найдете. Это типичное резонерство человека, находящегося в бредовом состоянии, просто даже классика.

После вскрытия лживости книги Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» — противоречия ее действительности (десятков миллионов убитых не было), автор не только не попытался извиниться за лживость свою, но напротив, укреплял ложь. Так, в 2005 году книга наконец-то вышла с перечислением фамилий людей, якобы сообщавших Солженицыну данные о сталинских палачах. Увы, читатель получил подтверждение честности и добросовестности автора слишком поздно для проверки: никого из свидетелей уже наверняка не было в живых, да и каким же образом можно найти человека только по фамилии? Почему автор не указал, какие именно данные сообщил тот или иной свидетель, где он жил, где и за что отбывал наказание? И этот человек посмел заявить, что советским историкам нечего возразить на его измышления? С научной точки зрения историческое сочинение, подающее сведения, полученные из неизвестных источников, вообще обсуждаться не может: в серьезных исторических сочинениях, использующих многочисленные источники информации, все эти источники добросовестно перечислены, и дело здесь даже не в недоверии автору, даже здоровому душевно,— таковы правила.

Параноик, разумеется, общих правил не приемлет: его сочинение достойно уважения, по его мнению, без всяких проверок, ведь он всегда прав, даже в «опыте художественного исследования». Что ж, «художественный» метод Солженицына я представил в подробностях выше, при рассмотрении работы каменщиков в рассказе «Один день Ивана Денисовича». Что? Понравился метод? Достоин он доверия?

Паранойя чаще доходит до суда, чем до клиники. К психиатрам параноики не обращаются никогда, палкой не загонишь, ведь «психи» сидят в сумасшедшем доме, это известно, да ничто и не гонит их к врачу, они считают себя совершенно здоровыми людьми: болезнь протекает вяло, без приступов и осложнений; формируется параноик годами, даже десятилетиями, причем далеко не всегда доходит до образования бредовых идей. В конфликт же с обществом параноики вступают неизбежно, что в иных случаях и приводит их к уголовной ответственности. Судебная наша психиатрия в лице одного из ее основателей, В.П. Сербского, оценила паранойю как тяжкое поражение психики, практически приравняв ее по тяжести к шизофрении (в общем случае это очень тяжелый психоз, страшный) и утвердив обязательную невменяемость при паранойе, см. ст. Карательная психиатрия. Безусловно, Сербский был совершенно прав: представьте, если бы в свое время Гитлера вместо тюрьмы отправили на психиатрическую экспертизу и далее на принудительное лечение… Вероятнее всего, одним простым и законным действием судебных властей были бы спасены от смерти десятки миллионов людей в Европе.

Любопытно также мнение о паранойе П.Б. Ганнушкина, см. указ. ст., который полагал, что действительно нелепый бред при паранойе нельзя объяснить одним патологическим развитием личности: по его мнению, либо в основе сего лежат органические причины, склероз например, либо это мягко текущая форма параноидной шизофрении (парафрения). Как же назвать примстившиеся человеку десятки миллионов убиенных на фабриках смерти? Действительно ли это нелепый бред или еще не очень нелепый? Тянет на шизофрению?

В своем «исследовательском» камлании на ненависть к сталинским палачам Солженицын весьма заметное место уделил собственному опыту пребывания в заключении, а также весьма красочно и, разумеется, лживо расписал, как палачи арестовали его чуть ли не за правое дело. Для любителей демонологии замечу попутно, что изрядное количество демонов попадается среди провозглашающих себя страдальцами безвинными, а особое внимание следует обращать на тех, кто метят в ангелы. О главном узнике двадцатого века мы знаем, что посадили его, по его словам, за фронтовую переписку с другом детства, в которой давались нелицеприятные оценки даже самому Ленину, не говоря уж о Сталине. Но это откровенная ложь, наглая: если Солженицын проходил со своим другом детства Николаем Виткевичем по одному делу, то почему же судили их разные суды и в разное время, причем даже без очной ставки? Почему за одно и то же якобы противоправное деяние Виткевич получил срок от военного трибунала на фронте, а Солженицын от Особого совещания в Москве? Вообще, с какой стати офицера Солженицына судил не военный суд? Разве такое бывает на свете? Истории этой не могло быть просто в принципе, чушь это полная, наглая и глупая ложь, «художество» как про каменщиков. Зачем же лжепророку врать было? Или, может быть, это у него бредовые вымыслы?

Я знаю о документе, подтверждающем версию Солженицына, из которого, кстати, усматривается, что Солженицын критиковал Сталина за недостаточную революционность и плохое знакомство с ленинизмом, но из данного обвинения вовсе не следует, что не могло быть иного — с учетом, повторю, того, что дело Солженицына расследовалось отдельно от дела якобы его соучастника Виткевича, а судили их разные суды.

Для разрешения указанных юридических противоречий можно предположить только маневры Солженицына самостоятельные и, значит, сфабрикованное им в маневрах ради безопасности своей групповое дело на себя и Виткевича — с целью уйти от ответственности по воинскому преступлению, которое грозило трибуналом и штрафбатом, а то и расстрелом… Сфабрикованное дело, конечно, должно было выходить за пределы компетенции военных властей, почему юного лжепророка и отправили в Москву на руки госбезопасности. Вероятно, он рассчитывал затянуть следствие по сфабрикованному делу до победы, а там наверняка будет амнистия по воинским преступлениям, да и станут ли военные власти после победы искать какого-то капитана, переданного госбезопасности? Да и после победы штрафбат уже не страшен, не так ли?

Какое же мог совершить преступление наш лжепророк? Например, превышение служебных полномочий или неисполнение приказа, повлекшее тяжкие последствия, а то и попросту халатность. Незадолго до ареста, по собственному признанию Солженицына, он выходил из окружения с подчиненной ему батареей звуковой разведки — наверняка погибли люди, наверняка была утрачена материальная часть… Вот вам и воинское преступление в иных глазах. А ведь глаз бывает очень меткий, особенно прокурорский, и Солженицын, несомненно, это знал.

Вероятно, Солженицын допустил преступную халатность, повлекшую потери. Судя по воспоминаниям первой его жены, Натальи Решетовской, на фронте он проводил время весьма беспечно, она даже приезжала к нему на некоторое время развлекаться (даже здесь целая куча воинских преступлений, включая подделку документов: без поддельных документов жена его не могла попасть на фронт, но это на совести командиров лжепророка). Занимался он главным образом оттачиванием своих рассказов, которые набело переписывал один из его подчиненных. К сожалению, офицер, думающий на фронте о будущей карьере своей литературной да о бабьей юбке, вполне способен на беспечность и, как следствие, на воинское преступление по халатности своей.

Несмотря на заверения Солженицына, что в советскую тюрьму можно было угодить запросто, ему лично, я уверен, пришлось просто наизнанку вывернуться, чтобы его отправили в Москву, подальше от полевых судов. Сам он описывал свой арест как рядовое явление, чуть ли не поточное и типичное, но это тоже наглая и глупая ложь: это явление исключительное, из ряда вон выходящее. Даже пионер того времени, наш стойкий юный ленинец, сообразил бы, что если уж преступника отправили на следствие с фронта в Москву, подальше от штрафбата, то это очень опасный преступник, возможно даже главарь иностранной разведки… Даже ребенок, наверно, знал, что Особое совещание занималось «общественно опасными» вообще, а также «лицами, подозреваемыми в шпионаже, вредительстве, диверсиях и террористической деятельности». Институт этот был учрежден императором Александром III в 1881 г. Например, по решению ОСО ссылали в Сибирь Ленина как общественно опасного.

Психологически предложенная версия, предательство Солженицыным Виткевича, я думаю, очень хорошо ложится на известный нам характер Солженицына, а именно на его лютую патологическую ненависть к советской власти, сопровожденную бредовыми вымыслами. Ну, не себя же ему было обвинять в случившемся? Как ни крути, а советская власть тут кругом виновата, не правда ли? Для себя же Солженицын наверняка считал, что его грубо вынудили пойти на это, сломали ему жизнь, которую он отныне посвящает борьбе с палачами, что это сделал не он, а проклятые сталинские палачи… Что ж, по-своему логично: человек склонен оправдывать себя в любых условиях.

Весьма, конечно, вероятно, что за отношением Солженицына к советской власти скрывается его предательство, виновата в котором, разумеется, советская власть, ведь его грубо вынудили предать товарища. Общая его снисходительность и даже любовь к предателям ложится сюда хорошо. Немаловажно также «инстинктивное» оправдание им предательства в романе «В круге первом», где в основе сюжета лежит благородное предательство, высшее с его точки зрения. Неплохо с предполагаемым поступком Солженицына согласуются и его просто маниакальные призывы всем и каждому «жить не по лжи»: вполне вероятно, что клевета его на Виткевича произвела на него впечатление и вызвала данную патологическую попытку компенсации воздействия. Любопытным образом ложится на предполагаемый поступок Солженицына и бредовая его идея об уничтожении миллионов: кто же виноват в аресте Виткевича, если подобных арестов были миллионы? Конечно, это советская власть, кто же еще? Это можно назвать «кривой логикой», по выражению П.Б. Ганнушкина.

Следует добавить еще об обвинениях Солженицыну в доносительстве на заключенных, в поддержку чего распространялся даже письменный его донос, якобы сделанный в Экибастузе. С первого взгляда может показаться, что доносительство Солженицына немыслимо психологически, так как противоречит бредовой его системе — ненависти к советской власти и установкам на уничтожение ее. Однако же выше описаны сутяжнические выпады Солженицына, которые говорят о том, что до публикации его первого сочинения он считал себя вполне советским человеком и о борьбе с властью, вероятно, даже не помышлял (ведь он хотел сделать советскую жизнь и литературу столь же справедливой и прекрасной, как он сам,— выступал он, в сущности, за советскую власть). Великим и прекрасным борцом за правду он почувствовал себя, как можно думать, только после публикации рассказа «Один день Ивана Денисовича», которая в конце концов и сломала его на борьбу, показав ему, как он велик на самом деле,— тем более что советская власть в лице высших руководителей партии и Союза писателей вскоре изменила мнение о нем на отрицательное. Соответственно, и доносы на заключенных неправильными в его глазах выглядеть стали только после окончательного построения им бредовой системы (параноик складывается не сразу), а до того он наверняка искренне считал, что беспорядок среди заключенных следует пресекать, тем более честному советскому человеку. Он мог на это пойти даже добровольно: сам мог предложить оперативной части свои услуги в борьбе за справедливость (в стороне параноику оставаться трудно). Осуждать его за это глупо, так как делать он это мог с такой же пламенной искренностью, с какой впоследствии громил советскую власть. Я не осуждаю его и не утверждаю его доносительство, а говорю лишь, что психологически доносы на заключенных, ему лично не угодивших, были для него вполне приемлемы. Ну, доносил же он советской власти даже публично на нерадивых почтальонов и железнодорожников. По сути подобные заметки в газеты или прямо в «соответствующие органы», свойственные параноикам-сутягам, и есть доносы, не так ли?

Вот любопытное сообщение Льва Копелева по поводу Солженицына-доносчика, укрывшегося под псевдонимом Ветров:

Особую, личную боль причинило мне признание о «Ветрове». В лагерях и на шарашке я привык, что друзья, которых вербовал кум, немедленно рассказывали мне об этом. Мой такой рассказ ты даже использовал в «Круге». А ты скрывал от Мити и от меня, скрывал еще годы спустя. Разумеется, я возражал тем, кто вслед за Якубовичем утверждал, что значит ты и впрямь выполнял «ветровские» функции, иначе не попал бы из лагеря на шарашку. Но я с болью осознал, что наша дружба всегда была односторонней, что ты вообще никому не был другом, ни Мите, ни мне.


Л. Копелев. Указ. соч.

Скрывать это Солженицын мог по самым разным причинам, мог даже выдумать этот случай при написании своего «опыта художественного исследования» — метод его «художественный» выше представлен (человеку с психическими отклонениями верить вообще нельзя — даже если очень хочется). В прозрении Копелева и иных людей относительно Солженицына следует отметить не подлую двуличность Солженицына, а процесс формирования его паранойяльной личности. Да, в молодости он был одним человеком, а годам к пятидесяти стал иным. Нормальный человек формируется гораздо скорее, чем параноик, и с точки зрения нормального параноик на протяженном отрезке времени может выглядеть двуличным, что действительности соответствует, но подлостью не является (это болезнь).

Вероятно, личность Солженицына окончательно сложилась в течение нескольких лет после первой его публикации: именно тогда он переосмыслил прошлое и принял на вооружение бредовые идеи, частью, возможно, индуцированные ему либеральными ослами. Вступление Солженицына в борьбу уже с советской властью указывает на окончание формирования его личности:

Как происходит параноическое развитие? В основном так же, как и при других формах развития – путем суммирования реакций на жизненные раздражения, образования на них определенных патологических установок и закрепления последних благодаря повторению привычек. Конечно, чтобы понять во всей полноте строение и динамику формирования паранойяльного бреда в каждом отдельном случае, надо бы установить все фазы жизненного развития соответственной личности начиная с раннего детства. Детские впечатления, во всяком случае у многих параноиков, по-видимому, в значительной степени определяют не только преобладающие у них впоследствии интересы, но и некоторые основные направления, по которым в более поздние годы будет развиваться их бред. Решающими, однако, большею частью, оказываются столкновения с жизнью, приходящиеся уже на годы самостоятельного существования, причем нередко получается впечатление, что эти столкновения послужили только кристаллизационными пунктами, выявившими уже давно назревшее бредовое отношение к действительности. В самом деле, нередко кажется чрезвычайно поразительным, насколько незначительные происшествия могут приобретать значение вех, определяющих весь дальнейший жизненный путь параноика: какая-нибудь встреча, шутливый разговор, случайное чтение, пустяковое столкновение, небольшая служебная неприятность как будто бы сразу, в короткое время преобразовывают личность и ставят перед ней сразу задачу всей ее дальнейшей жизни, объединяя в единое осмысленное целое разорванные до того элементы окружающей действительности. С этого момента изобретатель целиком погружается в мысли о своем изобретении и его реализации, пророк живет только заботами о все большем самовозвеличении и привлечении к себе адептов и поклонников, а сутяжник – все силы своего ума и все свои средства отдает на борьбу за якобы попранную справедливость. С самого своего возникновения бредовая система как бы окружается полем большого аффективного напряжения, и всякое новое впечатление, в него попадающее, выстраивается в порядке, этой системой определяемом. В дальнейшем будет происходить обрастание бреда различными добавочными построениями, накопление новых аргументов и все большее закрепление создавшихся бредовых установок. Годам к 40–45 формирование бреда, обыкновенно, заканчивается, и дальше начинается уже период его застывания и стереотипизирования, у некоторых же больных в связи с развитием артериосклероза бред иногда начинает приобретать органические черты: теряет свою внутреннюю стройность, делается нелепым и менее связным.


П.Б. Ганнушкин. Клиника психопатий: их статика, динамика, систематика. Нижний Новгород, 2000.

У Солженицына помянутое кратковременное преобразование личности с осознанием задачи всей жизни случилось несколько позже (жизненный его путь в социуме нетипичен в силу заключения): в 44 года он только опубликовал первый рассказ, что, вероятно, и стало главной вехой его жизни…

Бредовая система сложилась у Солженицына не сразу, даже в шестидесятых годах он еще не вполне окрепла, во время «опыта художественного исследования»:

Да над будущей карательной системой не мог не задумываться Ильич, еще мирно сидя среди пахучих разливских сенокосов, под жужжание шмелей. Еще тогда он подсчитал и успокоил нас, что: «подавление меньшинства эксплоататоров большинством вчерашних наёмных рабов дело настолько, сравнительно, лёгкое, простое и естественное, что оно будет стоить гораздо меньше крови... обойдётся человечеству гораздо дешевле», чем предыдущее подавление большинства меньшинством. [ссылка]

По подсчётам эмигрировавшего профессора статистики Курганова это «сравнительно лёгкое» внутреннее подавление обошлось нам с начала Октябрьской революции и до 1959 года в … 66 (шестьдесят шесть) миллионов человек. Мы, конечно, не ручаемся за его цифру, но не имеем никакой другой официальной. Как только появится официальная, так специалисты смогут их критически сопоставить.


А. Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ. Ч. 3. Гл. 1. Персты Авроры.

Здесь видим оформленную бредовую идею, коей подчинена вся книга, назван даже индуцировавший Солженицына источник, но все еще сохраняется хотя бы показная критичность, мол если «специалисты» поймут, что этот Курганов явный псих (тоже, вероятно, параноик), то и я соглашусь. Это значит, я полагаю, что во время написания приведенных строк Солженицын все еще продолжал считать себя советским человеком и даже мыслил свое будущее именно в СССР, причем не в тюрьме. Эта легкая критичность, пусть даже показная, и предполагаемые мысли его о своем будущем не позволяют считать его невменяемым — конечно, лишь во время написания приведенных строк. Дальше дело исправляется, как и следовало ожидать:

Кто из нас теперь не знает наших бед, хотя и покрытых лживой статистикой? Семьдесят лет влачась за слепородной и злокачественной марксо-ленинской утопией, мы положили на плахи или спустили под откос бездарно проведенной, даже самоистребительной, «Отечественной» войны – треть своего населения.


А. Солженицын. Как нам обустроить Россию.

Значит, во всем виноваты «мы», а что же Гитлер? Да что же? Интеллигентный человек, не какая-нибудь там «образованщина»… Кто убил миллионы мирных людей на оккупированных землях? Мы?

Заметьте, уже совершенно окрепла прежняя бредовая идея о погибшей «трети населения» со ссылкой лишь на «лживую статистику», мол я лучше знаю. Да кто бы и сомневался, папа? В любом мало-мальски приличном сумасшедшем доме подобных знатоков полно — еще и не такое расскажут…

Я думаю, вторым жизненным событием, погрузившим Солженицына в бред уже окончательно, стало присуждение ему Нобелевской премии. Формирование личности Солженицына даже показательно с точки зрения психологии: формирование параноиков часто заканчивает неудача при вступлении в борьбу, например П.Г. Григоренко, см. указ. ст. о советской психиатрии, но равным образом, как мы видим, параноика может окончательно сформировать и удача, даже две последовательно в случае Солженицына — некритично принятая обществом его первая публикация и столь же некритично присужденная ему Нобелевская премия. На примере Солженицына мы видим, что паранойя построена, в сущности, лишь на переоценке размера собственной личности, на воображаемом своем величии, на некритичном отношении к себе, т.е. в принципе может быть сведена к мономании, имеющей, впрочем, «общий» характер, по Сербскому, т.е. подчиняющей себе психику. С точки зрения психологии, мне кажется, глубоко прав был Михаил наш Александрович, поставивший Солженицыну диагноз mania grandiosa.

Восторженные оценки Солженицына как писателя даны либо людьми, которые не способны адекватно воспринимать действительность, в том числе литературную, либо вполне здоровыми, но весьма жестко индуцированными бредом, как, например, помянутый выше Л. Копелев. Как писатель Солженицын представлял из себя, видимо, распространенный в СССР тип социалистического реалиста (с той только разницей, что он был антисоциалистический), который вершиной литературного творчества считал копирование людских характеров и жизненных отношений, или, на его языке, «правдивое изображение действительности». Особенно смешон подобный тип среди живописцев: обычно он тщательно переносит на картину каждую черточку любезной ему «действительности», упрямо добиваясь буквального сходства, пытаясь заменить собой фотоаппарат (не фотографа, а именно его аппарат). Никаких художественных в полном смысле образов, драматических, он породить не способен — зато способен делать копии натуры или картин старых мастеров. Главной художественной задачей такого рода живописца является выбор места, куда бы поставить мольберт на пленэре… Тягчайшая эта творческая задача, впрочем, доставляет ему удовольствие.

Если вы внимательно оцените прозу Солженицына с учетом поясняющих россказней о ней (о стихах же его выше сказано исчерпывающе), то не сможете не заметить, что написанное им представляет собой всегда копию некоего прототипа — прототипы есть у всех его художественных образов. Копия его может быть дурной или хорошей, но это всегда копия: писать он мог только о событиях и людях, виденных им воочию. Как и советские халтурщики от «реализма», Солженицын тоже ездил в «творческие командировки» «собирать материал». Некоторое исключение составляет его роман о революции, ведь революцию он не видел своими глазами, но даже этот роман создан на основании сидения автора в библиотеках, в частности изучения газет, т.е. это упрямая попытка создать все ту же буквальную копию действительности, художественный идеал Солженицына. Это и есть в понимании Солженицына единственно возможная правда. Впрочем, и эта правда могла подвергнуться «художественному исследованию»: во второй половине семидесятых годов французский историк и бывший троцкист Борис Суварин указал на исторические ошибки книги «Ленин в Цюрихе».

Мне могут возразить, мол сам же я намекал выше, что книга «Архипелаг ГУЛАГ» содержит вымыслы, а значит, копией не является. Да, это верно с точки зрения здорового человека, но для больного бредовые его вымыслы являются даже не самой действительностью, а первопричиной, из которой выводится действительность. Это даже выше идеала — наверняка любимая его вещь.

Вот как Солженицын сам пояснил свою меру истины в Нобелевской лекции (найдется в интернете):

Произведение же художественное свою проверку несет само в себе: концепции придуманные, натянутые не выдерживают испытания на образах: разваливаются и те и другие, оказываются хилы, бледны, никого не убеждают. Произведения же, зачерпнувшие истины и представившие нам ее сгущенно-живой, захватывают нас, приобщают к себе властно,– и никто, никогда, даже через века, не явится их опровергать.

Художественные произведения, стало быть, делятся на «зачерпнувшие истины» и «придуманные» — мило, ничего не скажешь. Что ж, верно, художественное произведение не должно быть вымыслом, ведь вымысел — это ложь, а по лжи жить нельзя. Вот этот «формализм» с отрицанием души, евангельского духа истины, очень характерен.

Как ни странно, у Солженицына можно найти «формальные» шизофренические выверты, вот например:

Твардовский хвалил роман с разных сторон и в усиленных выражениях. Там были суждения художника, очень лестные мне («Энергия изложения от Достоевского… Крепкая композиция, настоящий роман… Великий роман… Нет лишних страниц и даже строк… Хорошая ирония в автопортрете, при самолюбовании себя написать нельзя… Вы опираетесь только на самых главных (т.е. классиков) да и то за них не цепляетесь, а своим путем… такой роман – целый мир, 40-70 человек, целиком уходишь в их жизнь, и что за люди!..», хвалил краткие, без размазанности, описания природы и погоды.)


А. Солженицын. Бодался теленок с дубом.

Образ Твардовского амбивалентен: высокую похвалу роману «В круге первом» выдает сумасшедший, по описанию Солженицына, человек — находящийся в стадии алкогольного распада личности. Амбивалентный же образ, противоречивый,— это чистая черта шизофреническая, шизофренический образ «художественный». В том же амбивалентном духе можно расценить выражение опираетесь на классиков, но не цепляетесь за них, а своим путем… Смысла здесь нет: если человек идет своим путем, то каким же образом он может опираться на классиков? Опирающийся на классиков идет путем классиков, не так ли? Или, может быть, опирается там, а идет здесь? Нет уж, в народе это метко прозвали «раздвоением личности». Также свойственно шизофреникам употребление бессмысленных выражений (смысл туда они вкладывают свой, к словам отношения не имеющий и здоровым людям не понятный), например «энергия изложения». Кто знает, что энергия есть масса? Даже если применить шизофренический подход, то нетрудно будет заметить, что проза Достоевского гораздо более «массивна», пространна, чем писанина Солженицына. Писанина лжепророка совсем ничего общего не имеет с прозой Достоевского. Я бы легко поверил, что Солженицын не читал Достоевского, но мог ли не читать его Твардовский?

Сравнение полуграмотного и глупого Солженицына с Достоевским — это анекдот похлеще «фигурной кладки» на советской стройке. Вот уровень понимания лжепророком Достоевского, высокие выражения из его Нобелевской лекции:

Достоевский загадочно обронил однажды: «Мир спасет красота». Что это? Мне долго казалось – просто фраза. Как бы это возможно? Когда в кровожадной истории, кого и от чего спасала красота? Облагораживала, возвышала – да, но кого спасла?

Однако есть такая особенность в сути красоты, особенность в положении искусства: убедительность истинно художественного произведения совершенно неопровержима и подчиняет себе даже противящееся сердце.

Нет, выражение «красота спасет мир» обронил не Достоевский, а идиот в одноименном романе Достоевского. Красота, которую имел он в виду, Настасья Филипповна, не только никого не спасла, но напротив — погубила всех вокруг себя, и себя в первую очередь. Да, представьте себе, это всего лишь драма, художественное сочинение, а не «формальный» шизофренический трактат с «философским» подтекстом. Ну, скажите мне, что этакий «формальный» тип способен понять в жизни, если не понимает даже Достоевского? Каменную кладку на свежем воздухе? Да ведь и этой малости он понять не смог…

Апологеты лжепророка могли бы гневно возразить, что сумасшедшим был не Солженицын, а Твардовский; лжепророк же лишь записал шизофреническую чушь, как попугай повторяет любимые слова. Хотя я не верю в безумие Твардовского, спорить не буду. Действительно, вызывает удивление, почему поэт Твардовский не дал соответствующую оценку роману о нравственной высоте предательства? Что будет, если ради счастья людей пойти на подлость? Будет подлость, а не счастье людей. Почему искренний коммунист и кандидат в члены ЦК КПСС Твардовский не назвал мерзостью роман, зовущий советских людей на предательство своих идеалов ради каких-то туманных шизофренических бредней или торжества политики США? Да, он был индуцирован бредом «свободы»: слепым щенком тыкался в сочинения этого Солженицына, ничего не заметив. К сожалению, далеко не всякий человек, борющийся с ложью, утверждает своей борьбой правду: иные несут лишь новую ложь, еще более страшную.

Вот еще одно чистое амбивалентное отклонение (шизофреническое) из повести лжепророка «Раковый корпус»:

— Да-а,– вздохнула Зоя.– Сколько погибло в блокаду! Проклятый Гитлер!

Костоглотов усмехнулся:

— Что Гитлер – проклятый, это не требует повторных доказательств. Но все же ленинградскую блокаду я на него одного не списываю.

— Как?! Почему?

— Ну, как! Гитлер и шел нас уничтожать. Неужели ждали, что он приотворит калиточку и предложит блокадным: выходите по одному, не толпитесь? Он воевал, он враг. А в блокаде виноват некто другой.

— Кто же??– прошептала пораженная Зоя. Ничего подобного она не слышала и не предполагала. Костоглотов собрал черные брови.

— Ну, скажем, тот или те, кто были готовы к войне, даже если бы с Гитлером объединились Англия, Франция и Америка. Кто получал зарплату десятки лет и предусмотрел угловое положение Ленинграда и его оборону. Кто оценил степень будущих бомбардировок и догадался спрятать продовольственные склады под землю. Они-то и задушили мою мать – вместе с Гитлером.


А. Солженицын. Раковый корпус. Гл. 3.

В обвинении отсутствуют необходимые по смыслу отрицания — «не предусмотрел», «не оценил» и «не догадался» (подземных складов, сообщу на всякий случай, в Ленинграде не было, а за предусмотрительность не корят). Это чистые шизофренические отклонения: противоположные значения приняты за равные (точнее — за единое). Кроме того, всякий человек в своем уме должен бы был знать, что на разбомбленных фашистами Бадаевских складах продовольствия для Ленинграда было на три дня по существовавшим тогда нормам; эффект эта бомбежка имела почти исключительно психологический. Да и вообще, ни единый в мире мегаполис не имеет и не может иметь значительных запасов продовольствия — значимых для блокады продолжительностью приблизительно девятьсот дней. С точки зрения психопатологии занятна также в приведенном отрывке оценка действий Гитлера: жесточайшее в человеческой истории уничтожение мирного населения, геноцид, преподано как действия нормальные и ожидаемые, хотя всякий человек в своем уме знает, что до осени 1941 года никто даже предположить не мог, на что способен Гитлер. Может ли человек в своем уме считать действия Гитлера нормальными и ожидаемыми?

Указанные шизофренические отклонения апологеты лжепророка могли бы оценить как случайные, «описки» или «опечатки», и я не буду спорить: систематических и ярко выраженных «формальных» шизофренических отклонений у Солженицына, на мой взгляд, не было — так, шизоидные черты характера, довольно слабые против параноидных. Найдутся, конечно, у лжепророка и прочие шизоидные выверты, даже наверняка в той же повести (я дочитал только до первого выверта, который приведен выше,— это в самом начале), но шизоидные его черты выглядят бледно против глубочайших паранойяльных отклонений. Да и встречаться шизоидные отклонения должны бы только в изложении паранойяльной бредовой системы Солженицына, в которую входят как образы патологической ненависти к советской власти вроде приведенных выше, так и образы патологического «величия» лжепророка.

По поводу Солженицына правы были «реакционеры» вроде Федина: если люди слепы до такой уже степени, что не способны отличить дегенерата от писателя, даже Твардовский, то можно ли сказать, что им не нужна цензура? Она им необходима: зов дегенератов может обернуться большой кровью. Да, цензуру могла бы заменить профессиональная критика, но где она профессиональная? Попробуйте найти в советской печати хоть одно мотивированное утверждение, что Солженицын не писатель, а мстительный и лживый негодяй, воспевающий дегенеративные ценности. Немотивированных найдете сколько угодно, а вот пояснений…

Выбор темы у Солженицына предельно узок: воплотить на бумагу он мог только ненависть свою к советской власти в той или иной форме; так или иначе все его «творчество» направлено против ненавистной ему власти. Это обычная для параноика сосредоточенность на его борьбе.

Художественный метод Солженицына примитивен предельно, просто даже и художественным назван быть не может: в лучшем случае поклонника такого метода можно назвать очеркистом. Разумеется, он также хороший публицист, вернее настоящий боец, как и всякий параноик. Да, он не очень умен, как отметил Шаламов, но полемизировать тем не менее мог прекрасно и, главное, ядовито, оскорбительно для посмевшего выступить против Истины. Здесь он напоминает Ленина.

До анекдота доходит страстное любование Солженицына «собой в искусстве», что К.С. Станиславский противопоставил «искусству в себе». Себе в искусстве Солженицын посвятил целых две книги — с подобающе скромными названиями «Бодался теленок с дубом» и «Угодило зернышко промеж двух жерновов», хотя дубом или жерновами следовало бы назвать его самого — по несокрушимости его ленинской и беспощадности. Более правильным названием этих книг стало бы классическое — «Моя борьба». Это очень важная тема для параноика.

Борьба Солженицына, которую он описал в классическом своем двухтомном житии, тоже вызывает некоторые вопросы по поводу жизни не по лжи. Лжепророк сумел основать целую подпольную организацию, члены которой находились не только в СССР (переправляли ведь материалы за границу). И этот человек посмел обижаться на то, что им заинтересовался КГБ? Да это ведь профильная и совершенно законная деятельность КГБ — выявление подпольных организаций, находящихся на связи с некими неизвестными личностями за границей. Лжепророку не нравились обыски? А что же должны были делать сотрудники КГБ для установления характера деятельности подпольной организации Солженицына? Американский конгресс по-братски запросить? Танец маленьких лебедей папе исполнить в надежде умилить его?

Лжепророк основал готовую шпионскую сеть, подпольные каналы передачи информации за границу, но кто же сможет поручиться, что освященные его именем каналы и завербованные им люди использовались всегда лишь для утверждения священного жития не по лжи, а не для банального шпионажа попутно? Разумеется, в КГБ должны были очень сильно заинтересоваться Солженицыным… Вас это удивляет?

В первом томе своего жития Солженицын поминает какие-то загадочные «микрофильмы» для фотосъемки своей макулатуры, т.е., вероятно, 8 × 11 мм к фотоаппарату «Минокс». Кто же поставлял ему пленку и реактивы и где он взял не поступавший в продажу в СССР «шпионский» фотоаппарат? Из американского конгресса с дарственным адресом прислали?

Обиды Солженицына на КГБ могут быть рассмотрены как типичное шизофреническое состояние — бред преследования. У КГБ, повторю, были все законные основания интересоваться подпольной деятельностью Солженицына, нарушения закона не было. Поражает не воспетый гением борьбы демонизм КГБ, а наоборот — либерализм. Например, глава КГБ Андропов чуть ли не единственный в Политбюро ЦК КПСС голосовал за высылку Солженицына, а не за ссылку, как предлагали иные. Ну, неужели Андропов не понимал, что за границей Солженицын продолжит свою провокационную деятельность? А ведь с точки зрения демона, следовало бы этого Солженицына вообще в Шлиссельбургскую крепость навеки заточить с замком на рту, не так ли?

К Андропову и прочим «выдающимся деятелям» возникает тяжелый вопрос: почему человека, ведшего определенную советским законодательством преступную деятельность, выслали за границу, а не судили? С точки зрения закона, Солженицына следовало бы подвергнуть преследованию по ст. 190-1 УК РСФСР, распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй. Далее последовало бы обычное для этой статьи, определяющей бредовые идеи (заведомо ложные), направление на психиатрическую экспертизу и, разумеется, закономерное принудительное лечение. Почему этого не сделали? Почему нарушили закон во благо Солженицына и его провокационной деятельности?

Солженицын — это, кажется, первый в нашей истории проповедник дегенеративных ценностей, который назван был русским писателем. Очень многим это было неприятно, возникло даже народное предположение, что настоящая его фамилия Солженицкер, а сам он безродный космополит. Я думаю, дело заключалось не столько в причислении его к евреям или иным германцам, сколько в подчеркивании того очевидного обстоятельства, что на русского писателя он не похож: лживая его писанина, зовущая на подлость, прямо противоречит гуманистическим и нравственным традициям русской литературы. Да, я знаю, что в приписывании Солженицыну фамилии Солженицкер обвиняют ЦК КПСС, но это очередная ложь, в ЦК этого сделать не могли (КГБ же являлся лишь «передовым отрядом партии»): в 1970 г. последовали в печати официальные разъяснения насчет сионизма, который партия настоятельно рекомендовала не путать с еврейским народом, см. Ю. Иванов. Осторожно: сионизм! Очерки по идеологии, организации и практике сионизма. М.: Издательство политической литературы, 1970. Так что «Солженицкер» — это именно народное творчество, отклик читателей на произведения «русского» писателя. И подобное отношение народа к выскочке не уникально, например про Петра Первого тоже ходили слухи, что он на самом деле Лефортов сын, подкидыш швейцарский, так как русский человек на творимые им гадости не способен. Про Сахарова подобный анекдот тоже был: «Ваша фамилия?»— «Сахаров».— «А точнее?»— «Сахаровский».— «Еще точнее».— «Сахарович».— «Ну, и если совсем уж точно?»— «Цукерман».— Про Ленина я уж и не напоминаю… Едва ли подобные вещи следует понимать как народный «антисемитизм» — они лишь подчеркивают, я думаю, что мрачные типы вроде Солженицына и Сахарова не имеют права называться русскими.

Лжепророк, конечно, видел, что народ его не поддерживает, причем даже образованная его часть. Это ли не оскорбление? Нет, он понял, с кем имеет дело: оказывается, в СССР образованный класс общества представлял собой серенькую прослойку, тупую «образованщину», лживое быдло, ведь умные-то и честные люди давно бы уже его на руках носили… Критике «образованщины» он посвятил отдельную священнописанину с одноименным названием. Именно сему заблудшему серому быдлу, вероятно, и было направлено великое откровение «Жить не по лжи!» Отношение к действительности в данной работе, кстати, тоже наводит на мысль о наличии у Солженицына параноидной шизофрении: всё в общественной жизни есть ложь, и все погрязли во лжи — кроме нескольких человек в стране. Похожая объективизация лжи свойственна шизофреникам (да, действительность может быть ложной, неправильной); поле же деятельности параноиков обычно является более узким, иной раз даже специальным (великие изобретатели велосипедов). При дегенеративных социальных процессах данная патологическая точка зрения может даже победить в обществе, например после революции ленинцы готовы были уничтожить все вокруг себя, ибо же все это в их представлении тоже было ложным и, значит, требующим исправления. Отсюда проистекало, в частности, разрушение культуры.

Подведу итог анализу психического состояния Солженицына. Безусловно, Солженицын являет собой все основополагающие черты паранойяльной личности, патологическое развитие которой было завершено построением бредовой системы, затрагивающей даже нравственность. Солженицын, конечно, это сложившийся параноик. Любопытство же вызывают легкие шизофренические проявления его психики, примеры которых приведены выше. Отчасти даже мировоззрение его, ложная действительность, параноику, на мой взгляд, менее свойственно, чем шизофренику. Что ж, паранойя традиционно уже, если принять во внимание давнишнюю работу о психопатиях П.Б. Ганнушкина, относится к психопатиям, т.е. конституциональным отклонениям психики, статическим обычно, но иной раз имеющим некоторое динамическое развитие, поступательное, нарастающее, что возможно у любого психопата, в том числе параноидного. «Чистые» типы психопатов выделены и описаны, но наблюдаются они в «чистом» виде далеко не всегда: бывает некоторое смешение типов. С этой точки зрения шизоидные реакции у параноидного психопата удивления вызывать не должны — тем более, что П.Б. Ганнушкин отметил общность параноиков и шизоидов. При погружении же параноидного психопата в бредовое состояние он, соответственно, должен иметь много общего с шизофреником, болезнь которого развивается по бредовому типу, параноидному. Я бы остановился на данном выводе, отбросив возможность у Солженицына параноидной шизофрении в любой ее форме, даже самой мягкой. Шизоидные реакции Солженицына подтверждают, что перед нами не нормальный человек, например просто одержимый любимым делом, а патологический тип.

Некоторые апологеты лжепророка рассматривают его явление литературе как событие литературное, чуть ли не главное событие в общественной нашей жизни двадцатого века. Нет, первое выступление Солженицына было исключительно политическим — как с его точки зрения, так и с точки зрения ЦК КПСС. Рассказ его «Один день Ивана Денисовича» был опубликован с ведома ЦК КПСС именно в политических целях Хрущева — в целях идеологического оболванивания общества. Или, может быть, у Хрущева цели были благородные? Нет, Никита валил Сталина, возвышаясь над собой в великих своих теоретических идеях, и любая гадость о Сталине или его времени была ему на руку. Но если Хрущев, даже при всей его необразованности и глупости, увидел в творении Солженицына лишь очередной кусок дерьма, который можно швырнуть в Сталина, то можем ли мы не принять во внимание мнение члена КПСС с 1918 г., выдающегося деятеля международного коммунистического движения и первого секретаря ЦК КПСС?

Лжепророк несколько забылся в дальнейшем, а не надо бы было ему забывать, кто и с какой целью опубликовал первые его лживые измышления о лагерях. Сначала о лживой мазне Солженицына хвалебно раструбили на СССР многие газеты, в том числе ведущие — «Известия», «Литературная газета», «Правда», «Советская Россия», а уж после этой всесоюзной рекламы, которая не снилась ни единому писателю в мире, и вышел номер журнала «Новый мир» с мазней. Человек, произведения которого используются в качестве тухлых яиц для забрасывания политического противника, не имеет права голоса в литературе: это не писатель, а идеолог.

Выделился Солженицын исключительно на борьбе с тем, что ему и отдельным маргиналам представлялось ложью. Да, положим, советская власть не была самой великой и прекрасной для людей властью в мире. Можно даже допустить, что она была ложной в математическом смысле, логическом. Ложное значение в логике противопоставляется истинному — полученному по правилу (действительному правилу, не вымученному в вымыслах своего воображения), а советская власть родилась вне действительных правил, ложно в данном смысле. Но является ли отрицание лжи истиной? Разве же истиной и вообще может быть отрицание, а не утверждение? А что же утверждал Солженицын? Даже предательство во имя свержения лжи, всего-то лишь борьбу? Да понимал ли Солженицын, что подлинные праведники возможны в любой системе ценностей, даже ложной? Вот любопытный богословский вопрос: возможно ли было спасение души до Христа? Знать того мы не можем, но не разумно ли предположить, что подлинные праведники спасались и до Христа, при ложной системе ценностей, языческой? Так почему же невозможны были праведники при советской власти, пусть тоже ложной? Зачем же было оскорблять этих праведников и отнимать у них даже подлинные их праведные поступки? Ведь это даже не борьба с ложью, а просто подлость.

Солженицын — очень редкий в мире «писатель», произведения которого оценивались всегда и всеми исключительно с политической точки зрения. Если убрать из оценок его писанины глубокое удовлетворение от разгрома демонов, то что же там останется? Ничего? Положим, советская власть была безнравственна, но следует ли отсюда, что любой хулитель ее есть высшее нравственное создание? Пророком считается обычно вовсе не тот человек, который успешно гоняет демонов по углам да лавкам, а наоборот — одержавший победу над собой, не над демонами. Как ни странно, если человек одержит хотя бы маленькую победу над собой, демоны начинают беспокоить его меньше… Иначе говоря, победа над демонами достигается только через победу над собой, и иного пути не существует: невозможно осенить общество взмахом руки и тем самым сделать его высоконравственным; бессмысленны в устах гонителя демонов и записочки на укрепление нравственности — даже направленные патриарху Пимену. Любая духовная борьба начинается с себя: прежде чем других учить нравственности, «жить не по лжи», следует хотя бы от своей личной лжи откреститься. Если же не получается, что вполне понятно, то не стоит выступать с проповедями и указывать миллионам людей на «правду», которая должна перевернуть всю их жизнь.

Апостол Павел не вполне ясно, но очень четко определил отношение к власти: «всякая власть от Бога». Да, верно, миром правят отнюдь не демоны, как почему-то думал Солженицын, и в этом смысле всякая власть идет от Бога — через людей. Да, среди людей бывают разрушения неких божественных связей, возникает анархия, но вслед за тем обычно приходит диктатура, удерживающая развал за неспособностью большинства людей самостоятельно сохранить социальные связи. И возможна диктатура опять же только при опоре на некоторое значительное количество людей. Власть же демонов, даже если возможна вполне, весьма недолговечна: под такой властью общество либо приходит к смерти, либо исправляется через диктатуру. Да, среди диктаторов часто бывают гонители демонов, даже и оголтелые, но это весьма сомнительный идеал для писателя… Солженицын так и не сумел преодолеть свои идеалы — Ленина и Сталина, хотя дерьма на них вылил изрядно.

Солженицын совершенно откровенно пытался прервать постепенный процесс демократизации, идущий в СССР, настроить советский народ против власти, а империю добра против советского народа и в конечном итоге, вероятно, развязать гражданскую войну, а если повезет, то и мировую. Зачем же ему это понадобилось? Крови хотел народной? Чтобы взять власть и разрушить ложь, нужно разрушить сперва прежнюю власть, прежнее государство, а что же для разрушения государства может быть лучше мировой войны? Не так ли Ленин учил? Если же добивался Солженицын не социального взрыва или противостояния, то чего же именно? Неужели только публикации жалких своих произведений и личной популярности? Но подумал ли лжепророк о том, что цена его популярности могла бы стать слишком дорогой для народа? Нет, ему это даже в голову не приходило: параноика подобные пустяки не беспокоят, ведь надо спешно гонять демонов, «жить не по лжи».

Советской власти уже нет и, вероятно, никогда не будет, но победившая идеология дегенератов и гонителей демонов опасна для нынешнего существования народа, для души народной. Нельзя лживо убеждать людей, тем более молодых, что их предки жили во лжи и предательстве, как это делал Солженицын, тем самым разрушая людям душу. Нет, все было наоборот — во лжи и предательстве погрязли дегенераты вроде Солженицына и поклонников его «таланта».

Лживыми своими сочинениями Солженицын нанес страшный удар по психике нашего народа, обвинив его в создании фабрики смерти, самоуничтожении, причем фактические основания для обвинения благоразумно скрыл (имена свидетелей, напомню, были опубликованы слишком поздно для проверки). Благоразумие подобное, с точки зрения психологии, является свидетельством его вменяемости перед любым судом, т.е. способности отвечать за свои поступки. Коли же Солженицын имел возможность отдать себе отчет в своих действиях, несмотря на психические свои отклонения, то можно утверждать, что он при поддержке ему подобных оклеветал наш народ, чем нанес ему тягчайшую психическую травму, так как клевета многими была принята за истину. Может быть, возникшая в народе после разрушения СССР некоторая психическая подавленность есть следствие деяний в том числе Солженицына. Да, больше бояться следует, как учил Христос, разрушающих не тело, а душу. Солженицын же и есть разрушитель души народной, духа его, нравственной его опоры. Это подлинный враг народа, без прикрас, волк в овечьей шкуре, страшные разрушительные деяния которого нам еще предстоит преодолеть.

Пройдет время, заблудших будет становиться все меньше и меньше, так как сочинения Солженицына едва ли способны очаровать читателя (исключая, разумеется, специалиста по патологической психологии). Дегенератов меньше не будет, но новых сочинения Солженицына тоже не очаруют, так как возникнут же новые очаровательные бредовые идеи и новые заскоки… И Солженицын со своими идеями собственного величия да лживыми россказнями постепенно отступит в забвение. Ныне же главное для многих людей состоит в том, чтобы преодолеть в себе Солженицына — во взглядах на прошлое и настоящее, на людей и события, на самую жизнь. Впрочем, это не так уж и сложно: следует лишь помнить, что вокруг не демоны, а люди.


Зову живых