На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Научный атеизм

Дм. Добров • 1 декабря 2012 г.
Содержание статьи
Дарвин

В принципе атеизм может быть научным, но лишь в той мере, в какой является научной та или иная идеология, например научное христианство (богословие). Здесь, однако же, возникает небольшое противоречие: если атеизм является отрицающим существование Бога мировоззрением, как сгоряча утверждают некоторые атеисты, то такое негативное мировоззрение является не идеологией, а психической патологией. Попросту говоря, нормальный психически человек не может верить в отсутствие чего-либо, в пустое место, причем никакими рациональными методами доказать отсутствие чего-либо невозможно — в пустоту можно только верить. Даже если доказательство нуля будет выполнено самым строгим математическим методом, в итоге вывода все равно получится нуль, т.е. неопределенность с точки зрения логики. Доказать существование нуля невозможно: это абстракция, недействительная величина, неопределенность, условность, гипотетический предел бесконечно малой величины. Например, в современных математических теориях эта величина вводится аксиоматически (пустое множество), т.е. она не доказывается и не выводится.

Существуют, впрочем, атеисты, которые уходят от негативизма к позитивизму и верят, что жизнь развивалась по причине себя самой. Да, такая жизнь не могла возникнуть исключительно естественным путем, как думают позитивисты, поскольку при отсутствии жизни отсутствует и ее причина, но следует помнить, что речь идет не о научной теории, а именно о вере, примитивном обожествлении природы. Поклонников этой идеи нельзя, конечно, называть атеистами, т.е. противниками идеи Бога, теизма. Они просто иначе называют Бога, например «Законы природы», «Эволюция» и т.п.

Научное это обожествление природы начиналось с воинствующего научного атеизма, не мировоззрения, а всего лишь антитезиса, негативного убеждения, отторжения теизма. Современный научный атеизм возник в дореволюционной Франции в целях борьбы за власть, борьбы якобинцев с монархией, с обществом, одним из главных социальных институтов которого была Церковь. До этого атеизм в Европе, если он и проявлялся, был всего лишь реакцией на дела католического доходного дома. Целью же нового атеизма было исключительно разжигание социальной ненависти для захвата власти, в том числе — власти над умами. Примечательно, например, что Вольтер не скрывал своей звериной ненависти к Церкви, но и не признавал публично себя атеистом, хотя им являлся.

Как и любой антитезис, атеизм возникает только в борьбе со своей противоположностью и никакой самостоятельной ценности не имеет — конечно, для психически здоровых людей. Если же при отсутствии социальной борьбы с теизмом, с Церковью, в обществе или части его прививается атеизм, то у людей возникает просто безразличие. Скажем, в СССР атеизм насаждался в целях только профилактических, превентивного подавления Церкви как якобы конкурирующей идеологии, и успеха у публики не имел. Вероятно, им интересовались только те люди, которые интересовались религией и которых не удовлетворяло научное обожествление природы, порожденное научным атеизмом французских «просветителей».

Изредка, впрочем, отдельные здоровые потребители, зачумленные то ли бездельем, то ли безумием, то ли собственной великой значимостью, объявляют атеизм крепкой основой своего жития, но относиться к этому следует так же, как к глупости или психической патологии, истерической попытке выделиться из толпы. Это просто глупые забобоны: пустота не может быть основанием ни для чего. Для твердых атеистических убеждений, нужна и твердая мотивация в борьбе с Церковью, патологическая или нет.

Наука и атеизм

Видимо, атеизм увязали с наукой еще французские «просветители», хотя никакой действительной связи между наукой и атеизмом не было и нет по сей день. Из всего многочисленного корпуса наук и теорий обычно только дарвинизм объявляют последним и решительным доказательством отсутствия Бога, но это объявление логически несостоятельно, причем не только по указанной выше формальной причине. Столь же несостоятельна и даже безумна попытка некоторых атеистов противопоставить размышления Дарвина т.н. креационизму, предположению о сотворении мира: произвольное зарождение жизни и эволюционное развитие организмов, произвольное или нет,— это совершенно разные вещи, друг друга не исключающие. Ну, например, каким образом теория Дарвина объясняет возникновение органических соединений из неорганических? Да никаким, она этого вообще не касается, как и любая иная общепринятая теория. Не объясняет теория Дарвина и главного события эволюции — возникновения разума человеческого. А разве может считаться не только приемлемой, но и научной теория эволюции, которая не учитывает главного факта эволюции?

Разум человека — это, конечно, слабое место теории Дарвина, бить по которому опасно, поскольку в глазах атеистов можно разбить эту теорию вдребезги. Вот, например, признание самого Дарвина:

Если бы возможно было показать, что существует сложный орган, который не мог образоваться путем многочисленных последовательных слабых модификаций, моя теория потерпела бы полное крушение. Но я не могу найти такого случая.


Ч. Дарвин. Происхождение видов путем естественного отбора, или сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь. Глава VI. Трудности теории.

Найти такой случай очень просто, тем более что он всего один. Если считать разум человека неотъемлемым свойством головного мозга, собственным свойством, как обычно поступают дарвинисты-энгельсисты, то такой орган, головной мозг с данным свойством, не мог бы образоваться путем «многочисленных последовательных слабых модификаций». Разум человека есть способность произвести логический вывод, а это с точки зрения логики элементарная способность (неделимая), которую, разумеется, невозможно разделить на «слабые модификации», т.е. соотнести со стадиями органического развития головного мозга или даже с его строением. Здесь дарвинист сталкивается с чудовищным и неожиданным для него выбором: либо отказаться от теории Дарвина, либо признать развитие разума человеческого не зависящим от эволюции материи. Последнее означает признание некоей посторонней силы, обусловившей разум человеческий как данность нематериальную (помимо идеальной есть еще данность функциональная, т.е. явление против материи, например ветер, электрический ток и т.п.). Отчего бы не назвать эту силу Богом? Ну, как еще ее можно назвать?

Приведенный вывод очевиден, но если разум человека не зависит от эволюции головного мозга, тогда почему же предположение о некоем ином существовании разума, бестелесном, представляется некоторым лицам лженаучным? Потому ли, что этого не сумел понять Энгельс, безграмотный корифей современной мировой науки? Отчего же не предположить, что жизнь есть самовоплощение разума? Каким еще образом природа могла бы подчиняться теоретическим закономерностям? Да, Энгельс мог верить, что теоретические закономерности могут возникнуть стихийно, но едва ли найдется математик, который с этим согласится, а ведь математика — это логика современной науки. Для создания теории нужен теоретик — стихийно она не возникнет, но что же и думать, если мир подчиняется теоретическим закономерностям? Собственно, последнее очевидно: если бы этого не было, то не было бы и науки, ибо же изучать хаос невозможно.

Как видим, теория Дарвина отнюдь не противоречит существованию Бога и даже загробной жизни. Да, но почему же тогда атеисты козыряют ею? Вероятно, только по глупости.

Стоит подчеркнуть, что о происхождении жизни на Земле нет логичных заключений, мотивированных выводов, научных, однако немотивированные предположения о случайном зарождении жизни в глазах атеистов опровергают столь же немотивированные предположения о сотворении мира. Почему же это происходит? Чем одно немотивированное предположение лучше другого? Разве это научно?

Позиция дарвинистов-энгельсистов не только не научна, но и противоречива: жизнь на Земле, по их представлениям, зародилась в результате слепого случая, но потом вдруг начала развиваться по предельно строгим законам. Если дарвинисты-энгельсисты считают это логичным, то почему бы им не привести пример действительного явления, которое возникло совершенно случайно, без малейшей причины, но потом развивалось по строгим правилам, т.е. под действием причины? Разве так бывает? Да, бывает — в шизофреническом бреду.

Попытка представить жизнь как саморазвитие, не обусловленное ничем, является обычным шулерством — шарлатанством, а не наукой. Грубо говоря, по представлениям дарвинистов-энгельсистов, вся нынешняя органическая жизнь возникла из одной молекулы по строгим законам, но сама молекула при этом образовалась случайно, а также не было никаких внешних сил, влияющих на развитие. Рассказывая об этих чудесных превращениях — ничем не обусловленных, дарвинисты-энгельсисты часто употребляют слово «эволюция», и складывается впечатление что данное слово — просто эвфемизм для обозначения Бога. Конечно, слово «эволюция» звучит научно, в отличие от слова «Бог», но на этом и заканчиваются принципиальные отличия теории дарвинистов-энгельсистов от теории креационистов. Объединяет же тех и других простейшее и очевидное соображение: мы не понимаем, как и почему возникла жизнь на Земле.

Еще одной мощной, но тоже глупой апелляцией атеистов к науке является якобы научная критика явлений, которые представляются атеистам сверхъестественными. Нет, ни единая наука, например физика или химия, не содержит надежных критериев для отличия явления естественного от сверхъестественного, ибо же понятие о сверхъестественном ограничено нашими текущими знаниями, уровнем развития науки. Так, еще не очень давно сверхъестественными считались даже метеориты. По известному анекдоту, Лавуазье заявил на заседании Академии наук: «Камни с неба падать не могут, потому что на небе нет камней».— Верно, на небе нет камней, но падать с неба они могут, как мы хорошо знаем. Представьте, а если бы некто сообщил Лавуазье, что изображение действительных объектов можно передавать на огромное расстояние (телевидение), то что бы он услышал в ответ? Он бы услышал категорическое утверждение, что данные взгляды лженаучны, причем это категорическое утверждение было бы истинным — истинным для времен Лавуазье, но не для наших.

Еще не так давно ученые высмеивали алхимиков, пытавшихся превратить ртуть в золото, но сегодня, в связи с новыми знаниями о материи, мы знаем, что теоретически это правильно и возможно. Ну, а как бы оценил, например, Вольтер теоретическую возможность превращать ртуть в золото?— Как глупый вымысел, сверхъестественный, лженаучный. А как бы оценил Вольтер возможность полетов человека в специальном аппарате? Правильно, как чудесный вымысел, но сегодня самолеты — это уже привычная действительность.

Таким образом, сверхъестественным для нас является то, что не укладывается в рамки нынешних научных представлений или бытовых, если у человека нет научных. При этом, правда, мы должны отдавать себе отчет в том, что наши знания о мире мизерны, смехотворны, и уже завтра нынешнее сверхъестественное может стать не только научным, но и привычным даже для здорового потребителя, не вызывающим удивления.

В наше время некоторые известные ученые уже призывают к отказу от категорических суждений относительно того или иного явления, нам не понятного, в том числе Бога. Вот, например, пишет В. Гейзенберг, один из создателей квантовой механики:

Ввиду того что результаты современной физики снова ставят нас перед необходимостью обсуждения таких основополагающих понятий, как реальность, пространство и время, это столкновение может привести к совершенно новому изменению мышления, пути которого нельзя еще предвидеть.

[…]

Первым шагом является открытие, происшедшее в связи с теорией относительности, заключающееся в том, что даже такие основополагающие понятия, как пространство и время, могут изменяться и даже должны изменяться. Эти изменения касаются не столько неточного употребления понятий пространства и времени в обыденном языке, сколько их точной формулировки в научном языке механики Ньютона, которую ошибочно считали чем-то окончательным. Вторым шагом явилось разъяснение понятия материи, которое было вызвано результатами экспериментов по изучению строения атома. Идея реальности материи, вероятно, являлась самой сильной стороной жесткой системы понятий XIX века; эта идея в связи с новым опытом по меньшей мере должна была быть модифицирована. Однако понятия, поскольку они принадлежали к обыденному языку, остались в основном нетронутыми.

[…]

Если исходить из этой обоснованной в своей сущности стабильности понятий обыденного языка в процессе научного развития, то следует признать, что на основе открытий современной физики наша позиция относительно таких понятий, как бог, человеческая душа, жизнь, должна отличаться от позиции XIX века, так как эти понятия принадлежат именно к естественному языку и потому непосредственно связаны с реальностью. Конечно, мы должны себе давать отчет в том, что эти понятия не могут быть хорошо определены в научном смысле и что их применение будет приводить к различным внутренним противоречиям; все же мы должны пока эти понятия брать так, как они есть, не анализируя и строго не определяя. Мы знаем, что они имеют отношение к реальности. В этой связи, пожалуй, полезно вспомнить о том, что даже в самой точной науке, в математике, не может быть устранено употребление понятий, содержащих внутренние противоречия. Например, хорошо известно, что понятие бесконечности ведет к противоречиям, однако практически было бы невозможно построить без этого понятия важнейшие разделы математики.


Это естественные рассуждения человека, который отдавал себе отчет в том, как мало мы еще знаем и как быстро могут измениться малые эти знания. Атеисты же остаются на позициях революционных «просветителей» и папаши Энгельса, который, кстати сказать, ни к единой науке отношения не имел. Увы, это пройденный этап — признание могущества науки и чуть ли не завершения процесса познания.

Гейзенберг едва ли был человеком религиозным, и его предложение не следует понимать как религиозное. Он говорит именно о научности понятий душа и Бог, об их действительности в научном смысле, а не религиозном. Да, в будущем наши представления могут очень сильно измениться, в частности — возможно, появится точное понимание данных понятий, но пока их следует принять такими, какие они есть, во всей их неопределенности.

Дарвинисты-энгельсисты могли бы, пожалуй, возразить вслед за своим духовным вождем, что понятие Бог выдумано человеком от страха перед силами природы, но это не согласно с действительностью: логичных оснований для такого заключения нет, более того, данное заключение противоречиво (страх должен был вызвать отрицательную реакцию, породить в вымысле злые высшие силы, но в действительности они обычно добрые, покровительствующие, хотя часто строгие). За последние два века этнографы исследовали много разных народов, вплоть до самых примитивных дикарей, и все эти народы имели свое представление о высших силах, даже дикари. То же самое касается исторических народов: все они имели представление о высших силах. Если же это представление ничуть не зависит от развития социальных отношений и культуры, т.е. не обусловлено чем-либо естественным, то не логично ли считать его безусловным рефлексом человека, точнее его последствием в области мысли? Да, но если это безусловный рефлекс, то это действительность, причем постигаемая научно.

Конечно, происхождение этого рефлекса выглядит туманно, но рефлекс обычно жестко связан с действительностью, тем более безусловный, который является, так сказать, инстинктом жизни. Если представления о высших силах носят безусловный рефлексный характер, это значит, что без них человеческое общество существовать не может.

Сверхъестественное в их невежественном представлении атеисты обычно противопоставляют некоему загадочному «материализму», причем делают это все, от безграмотных болванов до членов Академии наук. Вот, например, утверждение из известного антицерковного письма десяти академиков президенту Путину: «Вообще-то все достижения современной мировой науки базируются на материалистическом видении мира. Ничего иного в современной науке просто нет».— Увы, это полная чушь: ни единое из достижений современной науки не базируется на «материалистическом видении мира». Дело в том, что материализм — это философское учение, которое основано на следующей аксиоме: материальное первично по отношению к идеальному. Никто этого предположения не доказал, да и не пытался доказать, и никто из ученых им в своей деятельности не руководствовался: наука базируется на фактах и выводах, а не на провозглашенных идеологических догмах, политических. В мире существует только одна наука, которая базируется на «материалистическом видении мира» — большевицкий диалектический материализм. Все прочие науки базируются на фактах, а не на вымыслах.

Атеисты, вероятно, не знают, что именно на основаниях «материализма» у нас была объявлена лженаукой, например, генетика. Вообще, у нас, в отличие от католиков, Церковь никакого влияния на науку не оказывала, а мракобесие расцветало исключительно под влиянием «материализма» и сопутствующих патологических учений, например «нового учения о языке» академика Марра. Можно ли не знать, что у нас роль католической инквизиции в науке выполняли именно «материалисты»? Я понимаю, когда этого не знают безграмотные болваны, но когда этого не знают члены Академии наук…

Нужно быть дураком, а не материалистом, чтобы верить в некий загадочный «дух материи», «разум материи», «идеальное», а ведь без этого «первичность материи» не имеет совсем никакого смысла. Мне кажется, прежде чем без малейших оснований провозглашать «первичность» материального или идеального, «материалистам» следовало бы определить простейшие понятия, без которых вообще невозможно мыслить теоретически: причина, следствие и истина, причем определить их не «философски», а формально, математически. Разумеется, до подобных пустяков ни единый «материалист» еще не опустился, ведь для него главной наукой является философия, идеология, а не математика, логика современной науки.

С точки зрения математики истинным преобразованием является преобразование, выполненное по правилу, правильное. Могут возразить, что можно выдумать любое правило и построить правильное преобразование, и это верно: в математике иной раз так и происходит. Но если теория призвана отражать действительность, а не вымыслы своего воображения, то правила в ней тоже должны быть действительны, а не выдуманы. В таком случае преобразование по действительному правилу всегда даст истинное и действительное значение.

Следствием с точки зрения математики является значение функции или иного правильного преобразования, итог преобразования, а причиной — сама функция, правило преобразования. По такому раскладу «идеальное» оказывается первичным против материального, причиной: для получения истинного значения материя может быть преобразована только по существующему правилу, действительному. В теории Дарвина, разумеется, тоже первично «идеальное»: естественный отбор, функциональный процесс неизвестной природы, идеальный в прямом смысле, ведет к образованию вида, новому построению материи.

На деле первичность «идеального» имеет смысл, вероятно, только с началом преобразований: видимо, возможна некая исходная материя, в которой при определенных условиях не течет никаких естественных процессов, но началом преобразования материи является именно существующая функция, действительное правило, по которому получаются значения. Впрочем, приведение материи в замороженное состояние тоже есть определенное воздействие по правилу…

Следовало бы, я думаю, «материалистам» отказаться от бессмысленных понятий материальное и идеальное, заменив их, например, на осмысленные медицинские понятия органическое и функциональное. В человеческом организме оба эти процесса могут быть первичны при неправильном течении вещей, патологическом. Органические повреждения головного мозга (материальные) могут привести к функциональным нарушениям высшей нервной деятельности (психическому заболеванию), а функциональные отклонения — к органическим повреждениям. Например, сильное волнение человека может привести к сердечному приступу, т.е. функциональные процессы в данном случае вызывают органические. Здесь, повторю, мы имеем дело с патологией, отклонением от нормального порядка вещей, неправильными процессами. Ну, например, можно ли считать правилом хаотизацию рефлексной деятельности или любое иное отклонение от правила, нормы, естества? Разве хаос или нарушение правила есть правило? Да, определенные закономерности здесь есть, но они не являются правилами с точки зрения математики. Психолог, например, диагностирует шизофренические отклонения интеллекта исключительно по отсутствию правильного мышления, по ошибкам логическим.

Мне кажется, понятия органическое и функциональное применимы не только к процессам в человеческом организме, но и вообще к жизни на планете гораздо лучше, чем бессмысленные понятия материальное и идеальное, причем функциональными могут быть названы процессы в любой среде, даже неорганической. По такому раскладу в связи со сказанным выше вопрос о первичности органического или функционального может быть решен предельно просто даже в патологических случаях, неправильных, причем сделать это всегда можно с опорой на логику и науку, а не на произвольный вымысел возбужденного разума о «первичности материи», которому поклоняются «материалисты».

Как видим, при рассмотрении с точки зрения логики фетиши атеистов оказываются фикцией, величинами недействительными. И разумеется, к науке эти вымыслы не имеют ни малейшего отношения. Да и вообще, только сумасшедший способен считать, что примитивный негативизм имеет под собой хоть какие-то научные основания. Да, противоположный взгляд тоже не имеет под собой строгих научных оснований, но он хотя бы не противоречив — если, конечно, не рассматривать Библию как научную работу, что свойственно оголтелым атеистам.

Приемлемый подход к формированию действительного мировоззрения предложен Гейзенбергом: не следует перечеркивать действительность даже в том случае, если она пока не получила научного подтверждения. Наука развивается бурно, и если сегодня мы все еще не можем отвлечься от измышлений дегенератов восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого веков, то завтра отказ от них неизбежен. Идеологическое мракобесие прошлого все равно останется в прошлом — даже если социальная борьба будет продолжаться с прежним накалом. За прошлое цепляются только мертвецы, жить уже не способные, боящиеся будущего. Жить нужно не прошлыми негативными заблуждениями, а позитивными идеями будущего или, по меньшей мере, настоящего.

Атеистическое мировоззрение

Атеистическое мировоззрение в целом соответствует религиозному, просто под Богом атеист понимает природу и человека, не выделяя Бога явно, полагая, что природа и человек являются причинами себя. Это мировоззрение противоречиво, но помимо противоречивости его имеются и некоторые атеистические идеи и ощущения, так или иначе влияющие на него, принадлежащие, правда, лишь небольшой группе атеистов, активным политическим борцам. Например, некоторые атеисты в наши дни боятся, как они полагают, «клерикализации» общества, хотя весьма сомнительно, что хоть кто-нибудь из них отчетливо представляет себе даже тот идеальный «клерикальный» ужас, которого он страшится, не говоря уж о действительности.

Беда атеистов исключительно в том, что они не понимают ни происходящего, ни тем более устремлений Церкви. Грубо говоря, они не понимают, что никто и никогда не заставит их ползти на коленях к ближайшей церкви, посыпая себе головы землей и вымаливая прощение… Эту гарантию дает им государство.

Кажется так, что боятся атеисты отнюдь не «клерикализации» общества, а развития и упрочения Церкви, которое происходит в последнее время, постсоветское. При этом атеисты не отдают себе отчета в том, что под «клерикальным» ужасом мнится им прошлое Католической церкви. Поразительно, но почти для всех атеистов Церковь — это именно Католическая церковь. Дело, вероятно, просто в том, что против католицизма исписаны тонны бумаги, а против нашей Церкви почти ничего и нет, даже советское время породило очень мало критики именно нашей Церкви (тоже католицизм проклинали, поскольку читали об этом). Отсюда естественный образ Церкви для всякого атеиста — это Католическая церковь, превращенная по сути в доходный дом или даже своего рода империю (кончено же, империю добра, не подумайте худо).

Увы атеистам, разница между католицизмом и православием огромна, причем не только духовная, но и социально-историческая: наша Церковь и развивалась по иным законами, и даже идеалы имела иные. В части отношений с государством церковный идеал определен еще св. Юстинианом, императором римским:

Величайшие блага, дарованные людям высшею благостью Божией, суть священство и царство, из которых первое (священство, церковная власть) заботится о божественных делах, а второе (царство, государственная власть) руководит и заботится о человеческих делах, а оба, исходя из одного и того же источника, составляют украшение человеческой жизни. Поэтому ничто не лежит так на сердце царей, как честь священнослужителей, которые со своей стороны служат им, молясь непрестанно за них Богу. И если священство будет во всем благоустроено и угодно Богу, а государственная власть будет по правде управлять вверенным ей государством, то будет полное согласие между ними во всем, что служит на пользу и благо человеческого рода. Потому мы прилагаем величайшее старание к охранению истинных догматов Божиих и чести священства, надеясь получить чрез это великие блага от Бога и крепко держать те, которые имеем.


Цит. по: Основы социальной концепции Русской Православной Церкви. III. Церковь и государство.

Ключевое здесь слово согласие (симфония по-гречески), которым и определяется идеальное отношение светской власти и духовной. Это согласие, видимо, и было отражено на византийском гербе (современном российском) — две головы орла под единой короной.

Вдумайтесь, Юстиниан предложил вполне либеральный принцип разделения властей, согласия их в деле, а не слияния в экстазе, как почему-то полагают атеисты, начитавшиеся то ли критики католицизма, то ли сочинений ичкерийских террористов. Примеров такого слияния в экстазе у католиков сколько угодно. Скажем, при уничтожении французских тамплиеров папа слился с французским королем в единую власть. У нас, впрочем, тоже найдутся такие примеры (по сути инквизиция), но масштаб явления несопоставим с католическим.

Безусловно должно быть понятно каждому, не только перепуганному атеисту, что Церковь в ипостаси ее общественной представляет собой тоже власть — значительное число людей, объединенных конкретными идеалами и способных действовать согласно. Этого можно, конечно, бояться и из выгоды или от страха желать уничтожения Церкви, как революционеры или некоторые современные атеисты, но по нынешним временам это не либерально, да и глупо. Разумнее бы было изучить вековые церковные идеалы государственного устройства и увидеть своими глазами, что они вполне либеральны, современны, хотя и зародились более полутора тысяч лет назад. Следует также понять, что размышления об идеальных отношениях между светской и духовной властями были не прихотью Юстиниана и некоторых иных лиц, а социальной необходимостью. Пока эта необходимость у нас никуда не исчезла. Государство не может не взаимодействовать с Церковью, а Церковь — с государством.

Помимо немотивированных опасений «клерикализации» общества многие атеисты как огня боятся «клерикализации» образования, называя это, например, «средневековьем» (современные люди, как мы видели выше, особенно академики). Неясно, что именно им не нравится даже в предмете теология (философия по сути ее), если, например, их кумир Дарвин получил теологическое образование, а открывший законы генетики Мендель и вовсе был монахом. В сущности, теология имеет столько же прав называться наукой, сколько и философия, а отрицать это способен только идеолог атеизма как инструмента политической борьбы.

Помянутые выше академики, современные люди, вопрошают: «А на каком основании, спрашивается, теологию – совокупность религиозных догм – следует причислять к научным дисциплинам? Любая научная дисциплина оперирует фактами, логикой, доказательствами, но отнюдь не верой».— Это очень распространенный прием мракобесов в публичной полемике — по невежеству приписать своему противнику какую-нибудь глупость и потом искренне возмущаться. Ну, можно ли давать оценку тому, о чем не имеешь ни малейшего представления? Неужели в Академии наук так принято? Теология оперирует, конечно, не верой, а фактами, логикой, доказательствами, как любая иная наука, причем догматикой она не ограничивается. Что же касается веры в Бога и религиозных догматов, то они являются столь же несомненными фактами нашей жизни, как, например, движение физических тел и философия Гегеля. Теология не призывает к вере в свои выводы, а вот в классической науке не является редкостью слепая вера в существование того или иного неустановленного объекта или явления, например мирового эфира в девятнадцатом веке, получившего даже теоретическое обоснование. Неужели некоторые члены Академии наук не знают широко известной истории науки? И столь невежественные люди учат нас, как крепить житие научное?

Еще одним любопытным заблуждением некоторых атеистов является немотивированное убеждение (все их убеждения немотивированные), что религии мешают людям жить мирно: якобы вся история человечества изобилует религиозными войнами. Нет, действительности это убеждение не соответствует.

Религиозные войны начались только с появлением авраамических религий, притязающих на истину в последней инстанции, причем вселенскую истину, а горячие поклонники истины обычно нетерпимы. Видимо, первой религиозной войной стало восстание иудеев под предводительством лжемессии Бар-Кохбы в начале второго века по РХ: иудеи решили, что настал их великий час для овладения миром, но мессия Бар-Кохба оказался ложным. Иудаизм в современном его виде сформировался уже после христианства и как ответ на него, нетерпимый конечно, так что восстание Бар-Кохбы, видимо, стало первой религиозной войной (бывшие до того иудейские войны вроде бы религиозной окраски не имели, а если имели, то религиозные войны начались почти сразу после Христа — в шестидесятых годах первого века). С точки зрения здравого смысла это восстание было безумием — горстка дикарей против Римской империи, тем более после преподанных римлянами кровавых уроков, но с точки зрения фанатичного неприятия христианства оно понятно: народ, вероятно, верил, что в лице Бар-Кохбы пришел наконец настоящий мессия, чем и опроверг явление Христа. Косвенно этим выводом подтверждается не только то, что Христос был уже известен в то время, но и то, что считался он именно мессией.

Следует, конечно, помнить простую вещь: религиозные войны показывают нам не христианство (ислам, иудаизм) и Христа, а всего лишь восприятие вселенской истины частью народов — восприятие фанатичное, кровавое при насаждении своей религии, но вовсе не обязательное. Например, наши предки, несмотря на христианство, религиозных войн не вели (немногие столкновения с раскольниками были обусловлены не религией непосредственно, а отказом раскольников подчиняться власти). Значит, дело не в христианстве (исламе, иудаизме).

Религиозные войны также показывают, как сильно всколыхнуло мир пришествие Христа. Да, люди вели себя далеко не самым разумным образом, как безумцы, но причина была, конечно, не в Христе, а в фанатизме, в невероятном до сих пор подъеме веры и религий. Вере первых христиан, первых иудеев и первых мусульман сегодня могут позавидовать даже оголтелые поборники «материализма», ослепленные фанатичной своей верой еще в пустоту или уже в самодостаточность мира.

Можно, конечно, не считать Христа даже «просто хорошим человеком», как говорят теперь в Европе, не верить даже в его человеческую ипостась, но можно ли не верить фактам? До Христа не было религий, притязавших на вселенский охват, и ни единая религия не производила этнических взрывов, не распространялась широко среди народов (иудаизм тоже распространялся, но значительно меньше, чем христианство и ислам). Ну, а если уж появилась вселенская истина, то как же люди могли воспринять ее совершенно бесстрастно, будто святые? Вообще, христианских кровавых фанатиков следует рассматривать с объективной точки зрения скорее как отступников от учения Христа, чем как последователей.

Еще одним крупным забобоном некоторых атеистов является немотивированное убеждение, что нравственность укоренена в человеке, т.е. является, как и разум, свойством головного мозга, а стало быть, заключают атеисты, роль религии в укреплении нравственности надумана. Это, конечно, чушь полная, ничем не обоснованная. С точки зрения опять же научной, существует не нравственность в головном мозге или еще где, а определенные рефлексы поведения, обусловленные обществом. При возникновении анархии, падении общества, многие люди теряют и тормоза, никакой нравственности у них уже не остается, примером чему является любое крупное общественное потрясение, скажем французская революция. Религия же предлагает абсолютную нравственность, не зависящую от текущего состояния общества, иначе обусловленную, т.е. принципиально это иной рефлекс — обусловленный значительно крепче, если можно так выразиться.

Разумеется, при наступлении анархии далеко не все люди теряют наработанные рефлексы поведения и приобретают новые: многие люди, атеисты или нет, остаются в нормальном состоянии в силу консерватизма, надежды на скорое восстановление порядка. Это поведение тоже обусловленное, мотивированное, понятное, но это частность. В целом же изменение состояния общества порождает новые правила поведения в обществе, причем абстрактная нравственность мало кого заботит.

Для лучшего понимания сказанного представьте себе, что вы идете по пустынной и полутемной улице и вдруг неподалеку от входа в ресторан видите под ногами толстую пачку денег, перетянутую резинкой. Что вы сделаете? Неужели вплеснете руками, поднимете деньги и скажете искренне: «Боже мой, горе-то какое! Человек столь денег потерял… Нужно немедленно его найти!»? Вы обрадуетесь за себя или огорчитесь за брата своего, который потерял кучу денег? Вы зайдете в ресторан и начнете искать человека, потерявшего деньги? Очень многим людям в такой обстановке гораздо проще будет уйти с деньгами, т.е. совершить безнравственный поступок.

Еще одним забавным заблуждением некоторых атеистов является немотивированное мнение о недоразвитости верующих, в частности — глупости. Они не понимают, как в наше просвещенное время можно верить в Бога, и естественно выводят отсюда недоразвитость верующих. Они почему-то полагают, что любые научные данные есть свидетельство против Бога, например теория относительности, хотя, например, более компетентный в этих вопросах Гейзенберг, как мы видели выше, думал наоборот. Вызвано это, пожалуй, только завышенной оценкой своей личности, гордыней на церковном языке, т.е. попыткой унизить прочих людей для собственного возвышения, хотя бы только в своих глазах. В зависимости от проявлений это свойство характера можно считать даже психической патологией (например, паранойя крепко опирается на завышенную оценку своей личности).

Вероятно, завышенная оценка своей личности так или иначе наблюдается у всех социально активных атеистов, поскольку обычно они не знают о религии почти ничего, в частности о христианстве, но при этом очень уверенно критикуют не только верующих, но и религию.

В сущности, атеисты в конце концов обожествляют не только природу, но и человека, полагая его совершенно идеальным существом, в частности — высоконравственным изначально, без малейших причин и условий. Разумеется, обожествленному человеку как виду для рождения и тем более существования не нужно никакого Бога, поскольку сам он является таковым. Ничего научного в этих глупых убеждениях нет, да и вера эта противоречива: как природа в глазах атеистов является божественной причиной себя, так и человек. Увы, ни природа такая не могла возникнуть естественно, ни человек.

Наука и религия

Отношения науки и религии возникают в двух случаях: когда ученые начинают в своей деятельности опираться на религиозные заветы и когда большие подвижники от религии начинают исправлять науку на свой вкус. Исправлению в том и другом случае подвергаются науки или теории, в которых возможно столкновение мнений религиозных и научных, например история и биология. Это, конечно, следует признать мракобесием.

У нас исправлению церковных мракобесов подверглась, например, древнейшая летопись, куда была вставлена сказка о т.н. славянах, не подтвержденная посторонними историческими источниками и даже противоречащая им. Сделано это было в целях, так сказать, легитимации христианства, которое появилось у нас совершенно необычным путем…

Обычно христианство распространялось завоевателями, и после завоевания оно оказывалось у завоеванных народов вполне легитимным. У нас же, как известно, свой путь, особенный, а потому все было наоборот: христианские попы и необходимая утварь были вырваны у византийских греков грубой силой, угрозой взять Константинополь. Да, поначалу наши хотели устроить дела полюбовно: св. Владимир оказал грекам военную помощь в борьбе с внутренним бунтовщиком Вардой Фокой, а взамен хотел всего лишь попов и утварь, но греческие императоры Василий и Константин его обманули. Пришлось угрожать им той же военной силой, взяв греческий Херсонес в Крыму… Помимо попов Владимир попросил на сей раз еще и царевну в жены. За обиду греки отдали и царевну, сестру императорскую. В итоге возникло дикое положение: христианские церкви на Руси появились, но никакой легитимной церковной организации не было, так как признать законность Русской церкви греческие правители могли только под пытками. Ну, не хотели они почему-то распространять христианскую веру таким способом…

Стоит добавить, что в исторических наших сочинениях распространялись заведомо ложные сведения о первом греческом митрополите, главе нашей Церкви, Михаиле или Льве (ложные сведения не согласованы). Опровергается это всего одной фразой древнейшей нашей летописи из описания времен Ярослава Мудрого: «Постави Ярослав Лариона митрополита».— Если митрополита поставил Ярослав, а не греческий патриарх, причем Ларион никакого сомнения в его существовании не вызывает,— значит, никакой связи нашей Церкви с греческой просто не было.

Договориться с греками, видимо, не удалось, а потому был выдуман ложный народ, якобы предок русских, и ложные его христианские просветители. Последние всем известны — великие учители славянского народа Кирилл и Мефодий. Кирилл, возможно, существовал на свете, а Мефодий весьма сомнителен: скорее всего, он родился от одноименного латинского епископа. Вполне также возможно, что ни того, ни другого не бывало на белом свете, так как византийские греки о них ничего не знали. Эти святые неизвестной Церкви нарисовались буквально из воздуха, на бумаге… См. по данному поводу ст. «Древняя Русь и славяне», «Старославянский язык» и «Крещение Руси».

После создания славянской сказки наши новоявленные христиане могли уже не принимать в расчет обиду греческую: на любой упрек в нелегитимности Русской церкви последовало бы рассуждение о славянском народе и великих его просветителях Кирилле и Мефодии… Ну, мы всё это прекрасно знаем. Кстати, Церковь наша до сих пор с великим духовным упоением празднует «дни славянской письменности», хотя ни народа такого, ни письменности его в природе не существовало — нет таких независимых данных. Данные же нашей древнейшей летописи прямо противоречат греческим источникам, из которых нетрудно установить, что пресловутые славяне — это германцы, причем славяне — это едва ли этноним.

Если сказанное представляется вам диким, вспомните историю первого тысячелетия по РХ: в Северном Причерноморье в это время должны были и могли находиться скифы, сарматы, готы, гунны и другие степные народы. Есть ли о них хоть слово в нашей древнейшей летописи? Да, возможно: например, готов наши могли называть древлянами, но древляне-то в нашей летописи объявлены славянами. По греческим же источникам древляне — это германцы.

Славянская фальсификация упрочила положение нашей Церкви, но лишила наш народ подлинной истории: почему-то с тех пор никто не воспринимал славянскую теорию критически, хотя она не выдерживает даже поверхностной критики.

Иным примером мракобесия является слепое подчинение ученого религиозным заветам, безрассудное. Вот, например, выдержка из современного учебника биологии, со ссылками, как это ни поразительно, на божественное откровение:

За минувшие годы многое изменилось в нашей стране. Стали доступными богооткровенные писания святых (см. приложения), ранее закрытые (в СССР) научные книги и статьи, появились и новые данные. Наблюдается все больший интерес научного мира к возможности согласования науки с библейским шестодневом без натяжек, понимая под днями творения 24-часовые дни, а под сотворением – первое чудо Божие создания мира «из ничего», а вовсе не эволюционную трансформацию неживой материи. Наука постепенно приходит к признанию истинности Священного Писания. По словам вице-президента Российской академии наук академика В.Е. Фортова, «факты, которые накопили в последнее время разные научные дисциплины, ставят под сомнение казалось бы незыблемые теории прошлого, такие как дарвинизм, теория самозарождения жизни на Земле, общепринятое начисление геологических эпох. Последние данные палеонтологии и антропологии обнаруживают поразительно много общего с основными положениями Библии».

Наш знаменитый соотечественник святой Иоанн Кронштадский еще в начале ХХ в. предупреждал геологов об ошибочности эволюционных выводов: «А вы, геологи, хвалитесь, что уразумели в построении слоев земли ум Господень и утверждаете это наперекор Священному Бытописанию! Вы более верите мертвым буквам слоев земных, бездушной земле, чем вдохновенным словам великого пророка и боговидца Моисея». В соответствии с гипотезой эволюции, смерть и тление были до появления первого человека, в первозданном мире еще, согласно же писаниям святых отцов Церкви, смерть и тление появились лишь с грехопадением Адама.


С.Ю. Вертьянов. Общая биология. Учебник для 10-11 классов общеобразовательных учреждений. Под редакцией академика РАН Ю.П. Алтухова. 3-е издание, дополненное. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2012, стр. 227 – 228.

Это мракобесие чистейшей воды. Тот факт, что Иоанн Кронштадтский был причислен Церковью к святым праведникам, отнюдь не превращает каждое его слово в «богооткровение». Святой — это не научный авторитет и даже не обязательно т.н. прозорливец, а человек крепкого духовного жития, подвига, образец духовной жизни. К науке, в частности геологии, Иоанн Кронштадтский совершенно никакого отношения не имел, мало того — просвещение он ненавидел, и цитировать в учебнике глупые его нападки на науку — это безумие. Может быть, теперь и в учебнике литературы будем цитировать того же Иоанна Кронштадтского, который назвал Льва Толстого «порождением ехидны»? Забавно, кстати, что Иоанн Кронштадтский, изображая из себя Иоанна Крестителя, так и не смог «окрестить» Льва Толстого… Где же были божественные силы, якобы доступные ему?

Также мракобесием в приведенном отрывке является заведомо ложное сообщение о «возможности согласования науки с библейским шестодневом без натяжек, понимая под днями творения 24-часовые дни».— На сегодняшний день это совершенно невозможно, и интерес к этому проявляют только мракобесы и дураки. Никакие данные палеонтологии и антропологии не «обнаруживают поразительно много общего с основными положениями Библии», это откровенная ложь: в Библии ни слова нет об антропологии, не говоря уж о палеонтологии. Да, теория Дарвина неудовлетворительна, неполна, а самозарождение жизни — и вовсе безумие, но разве это повод, чтобы призывать к мракобесию и провозглашать заведомую ложь?

Подумать только, приведенная выше ахинея издана патриаршим издательством в Сергиевой лавре — не хватало только благословения кого-нибудь из архиереев или самого архимандрита лавры (патриарха). Поразительно, тот же патриарх говорит ныне о врагах православия, когда враги-то засели в лавре, под самым носом. Каким образом издательство главного монастыря России может выпускать лживые книги? Да ведь сегодня самый страшный враг православия — собственное мракобесие.

Попытки любой ценой опровергнуть теорию Дарвина напоминают уже психический припадок, страстное биение головами о стенку. У человека несведущего может даже сложиться ложное впечатление, что вопрос о происхождении жизни является одним из ключевых в христианстве. Нет, это вопрос даже не второстепенный: Христос не учил о сотворении мира и, разумеется, не опровергал теорию Дарвина. И в свете учения Христа сотворение мира или происхождение жизни совершенно никакого значения не имеет — что бы ни говорил Иоанн Кронштадтский.

Представленных выше научных и церковных мракобесов, как мне кажется, следует считать атеистами, ибо замашки у них те же самые: вымыслы своего воображения они ставят выше действительности, в частности — выше учения Христа. Мракобесные их устремления направлены на сущие мелочи, но своим лживым утверждением мелочей они в глазах многих людей опровергают главное — учение Христа. Ну, разве можно признать христианином человека, который подделывает летопись или откровенно лжет в учебнике? Нет, христианин он лишь по имени, а по сущности — как говорится, «порождение ехидны».

Научные атеисты и научные христиане обнаруживают, как ни странно, много общего. Во-первых, они ведут чисто идеологическую деятельность, политическую, всегда деструктивную, даже когда хотят обратного. Во-вторых, они сильно завышают самооценку. Например, чтобы процитировать в учебнике биологии мракобесный выпад против науки, нужно не Иоанна Кронштадтского почитать сверх меры, а себя любимого, считать свое мнение непогрешимым. Не влюбленный же в себя человек просто постеснялся бы цитировать всякую ахинею. В-третьих, они боятся жизни, почему и хотят изменить представления общества о действительности любой ценой, даже наглой лжи, ограничить своих противников во мнении. Вероятно, им кажется, что при помощи лжи мир можно сделать милее и безопаснее.

Научные атеисты воюют с научными христианами и не понимают, что сражаются со своим отражением, полной зеркальной копией. Они презирают своих противников и считают себя выше них, но на деле ничем от них не отличаются. В конечном счете те и другие не утверждают ничего, кроме себя — себя за счет других.

Зову живых