На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Число зверя

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.
Маска
Зде мудрость есть. Иже имать оумъ, да почтетъ число зверино. Число бо человеческо есть, и число его шесть сотъ шестьдесятъ шесть, Апокалипсисъ Иоанна 13, 18.

Если автор «Откровения Иоанна» говорит, «да почтет число зверино», то число требуется высчитать, а именно из заданного числа человеческого, 666, найти число зверя. И будет число зверя, разумеется, не 666, как принято считать с подачи какой-то «античной» головушки забубенной.

О загадочном числе зверя в кругах христианских толковников гадали долго, но была только одна плодотворная мысль: сосчитать числовые значения букв в имени какого-либо правителя (в греческом раньше не использовались арабские цифры, равно и в русском, хотя система счета тоже была десятичной); если сумма будет равна 666, скрывшийся зверь будет обнаружен. Это весьма мило, по-детски непосредственно, но неправильно, разумеется. Прочитайте еще раз сказанное: «Здесь мудрость лежит. У кого ум есть, пусть сочтет число звериное…»— Неужто же заявленная мудрость походит на головоломку для детей? И неужто же дьявол столь прост, что смог бы доверить дело всей жизни какому-то одному человеку?

Если заданное число абсолютно, то высчитать мы ничего не сможем: правило-то расчета не дано. Следовательно, мы полагаем исходное число относительным и очень легко вычисляем искомое, число зверя — 333. Речь идет о процентах, относительных величинах, описывающих некую систему качеств зверя, где две трети человеческие, а одна треть звериная. Полученная система иррациональна, но возможна в действительности. Иррациональность полученного отношения очень хорошо видна на примере вероятностной системы. Скажем, вероятность выпадения орла или решки в рамках монеты как системы их равна 1/2, но далее нам нужно найти такую «монету», или систему событий на языке теории вероятностей, где вероятность выпадения, например, орла равна 1/3, а решки 2/3. Кому не нравится такая «монета», опишите такой «кубик» или иной объект — выбор не ограничен ничем, даже теорией вероятностей.

Приведем простейший пример указанной иррациональной системы. Это древнеримское понятие собственности, которая собственность полагает три свойства, качества, значения, а именно владение, распоряжение и пользование. Например, вы покупаете квартиру, взяв у банка под это дело кредит и уплатив владельцу квартиры сполна. Когда сделка вступает в силу, вы становитесь владельцем приобретенной собственности и пользователем, но вот при отказе платить кредитные взносы право распоряжения собственностью немедленно перейдет к банку, на основании чего вас лишат и остальных прав. Две части здесь, обратите внимание, человеческие, ваши, а вот одна часть не принадлежит ни вам, ни банку, находясь в неопределенном отношении, как бы у дьявола в закладе, вроде и не существуя в действительности. Собственность такого рода может быть названа, например, относительной или дифференцированной, а не частной или личной.

Несколько более сложным примером относительной собственности является собственность, которая может стать предметом торгов на фондовой бирже — рынке, где обращаются ценные бумаги, акции предприятий или вымыслов воображения, которые акции буквально и воплощают в себе относительную собственность, одно из прав собственности. Среднестатистический современный инвестор, т.е. человек, вкладывающий деньги на фондовый рынок, покупает не предприятие и даже не его часть, а всего лишь одно из прав собственности — право пользоваться частью дохода предприятия, зависящей от количества купленных акций, но даже эта величина не является определенной. Обратите внимание, среднестатистический инвестор покупает товар, который объективно оценен быть не может, так как в миг сделки еще просто не существует. Цена же на данный товар возникает не из объективных величин непосредственно, а всего лишь из ожиданий рынка, т.е., вероятно, массы крупных инвесторов. По сути дела современный фондовый рынок к экономике как народному хозяйству уже совершенно никакого отношения не имеет.

Данная иррациональная финансовая система предполагает и деньги точно таким же товаром, т.е. фондом, которым следует торговать. По сути дела, принципиально, разницы между акциями и деньгами для финансовых рынков совершенно никакой нет: фонды нынешние обеспечены деньгами, а деньги фондами (золотого обеспечения или какого-либо еще действительного и объективного за нынешними деньгами нет: «рыночной экономике» это не требуется). Такое положение вещей приводит к тому, что если, например, вследствие потрясений падает цена на ожидаемую прибыль от акций (предприятий), то падают в цене и деньги, т.е. начинается инфляция. Если же деньги начинают продавать словно товар, то от продажи к продаже цена их как товара, разумеется, повышается, но падает цена как меры стоимости, меры труда людского. Представьте, например, что за рубль вы платите рубль десять, т.е. цена товара повышается, а денег у вас становится меньше, они обесцениваются. Чтобы совсем избавиться от инфляции, нужно вернуть в экономику четкий товарный эквивалент денег, золотой например, а главное — не торговать деньгами.

«Откровение Иоанна», как это ни поразительно, повествует нам именно о современных рыночных отношениях:

И сотворитъ вся малыя и великия, богатыя и оубогия, свободныя и работныя, да дастъ имъ начертание на десней (правой) руце ихъ или на челе ихъ, да никтоже возможетъ ни купити, ни продати, токмо кто имать начертание, или имя зверя, или число имене его, Апокалипсисъ 13, 17.

Понятно должно быть, без чего в нашем мире невозможно ни купить, ни продать. «Имя зверя» мы можем приравнять к «числу имени его», например, в простом сочетании десять рублей. Этот человек явно что-то видел в будущем, в нашем времени, и принял надпись на резаной бумаге за страшное имя зверя: с его точки зрения расчет резаной бумагой, именем денег, даже не безумие, а нечто большее… Я напомню, что даже обеспеченные золотом бумажные деньги появились относительно недавно, а уж резаная бумага в качестве денег — это признак новейшего времени. Впрочем, чем же любые акции или облигации тоже не резаная бумага? Непонятно, конечно, почему прозорливец решил, что деньги или прочие ценные бумаги должны быть нарисованы на руке или на лбу подобно воинским знакам на форме, но глядя на тысячи лет вперед долго ли и попутать? В общем, нельзя отказать ему в некоторой логике: резаная бумага с «именем зверя» и должна выглядеть как знак отличия — нашивка или кокарда,— куда же еще ее и можно приспособить с точки зрения т.н. «здравомыслящего человека» прошлого?

Видел прозорливец и еще кое-что явно из нашей жизни, о чем пишет в той же тринадцатой главе:

— …И сотвори [зверь] чудеса великия, да и огнь сотворитъ сходити съ небесе на землю предъ человеки.

— И дано бысть дати ему дух образу зверину, да проглаголетъ икона зверина…

И первое, и второе всем нам прекрасно знакомо: «огонь с небес» — это бомбы, а «говорящая икона» — телевизор. Ладно бы еще огонь с небес, но попытайтесь себе только представить, как можно было две тысячи лет назад выдумать «говорящую икону»… Сегодня мы ежедневно имеем возможность наблюдать по телевидению, как в прежние времена выразился кто-то из журналистов, «говорящие головы», которые, обратите внимание, в некотором смысле даже священны. Разве же это выражение не напоминает выражение «говорящая икона»? Образ-то простой и вполне понятный.

Люди, плохо знакомые с насущными делами провидения, могли бы возразить, мол это не откровение, раз человек так плохо понял указанное ему некоей высшей силой. Нет, уверяю вас, это предельно естественно. Откровение, открытие человеку некоей тайны мирозданья, тем и отличается от личного логического вывода, что получивший откровение не понимает его, не может постичь пути господни, которые, как известно, неисповедимы. Самое большее, на что он способен,— это облечь открытое ему в свойственные современникам символы, т.е. представить полученную информацию на языке своего времени, но поскольку символов своего времени для представления не хватит просто по определению… Отсюда, как это ни поразительно, подлинное откровение должно смотреться в своем времени как бред. Ну, представьте, вы бы сегодня узнали, что случится через две тысячи лет, и попытались бы рассказать об этом людям… Как полагаете, куда бы вас с любовью направили родные и близкие? Правильно, в сумасшедший дом.

Последовательность захвата мировым зверем власти представляется автору Апокалипсиса сперва как явление из моря первого зверя о семи головах и десяти рогах с венцами на них, «а на главахъ его имена хулна (ругательные)», потом в преемственность ему второго зверя «от земли», который и сотворил для поклонения образ первого зверя. Примечательно, что первый зверь явился с раной в одной голове, но остался жив. Всего здесь тоже возникает три доли: первый зверь, второй зверь и дух звериный. Сущее число здесь, действительное, «человеческое», и составит две трети — 666.

Вот прозорливец приводит объяснения, данные ему ангелом:

Зде оумъ, иже имать мудрость. Седмь главъ горы суть седмь, идеже жена сидит на нихъ, и царие седмь суть: пять ихъ пало, и единъ есть, другий еще не прииде. И егда приидетъ, мало ему есть пребыти. И зверь, иже бе и несть, и той осмый есть, и от седмихъ есть, и в пагубу идетъ. И десять рогов, яже виделъ еси [ты], десять царей суть, иже царства еще не прияша, но область [власть] яко царие на единъ часъ приимутъ со зверемъ, Апокалипсисъ 17, 9-12.

Стало быть, истоком духа звериного назван древний Рим, стоявший, как говорят, на семи холмах, что согласно с помянутой выше иррациональной собственностью, исток берущей в римском праве. Нетрудно также сопоставить с действительностью и рану в одной голове зверя: древняя Римская империя погибла лишь частью, а частью просуществовала до нашествия на Византию турок, уничтоживших зверя, но не дух звериный (теперь Турция находится на месте Византии).

Нынешняя идеология, в том числе под видом экономической науки, привычно продолжает восхвалять частную собственность, частный капитал. Под влиянием идеологов сегодня даже у некоторых умных людей сложилось убеждение, что нормальная экономика работает на частном капитале, который накапливался из поколение в поколение долгими трудами. Многие под воздействием легкомысленных мыслителей даже поминают «протестантскую этику», но она к современному строю никакого отношения не имеет — все это в прошлом. Нет, капитал в действенной экономике формируется совсем не так. Вот пишет Генри Форд, один из создателей автомобильной промышленности США:

Под именем «капитал» в Америке обыкновенно понимают деньги, употребляемые для производительных целей. Но ошибочно называть капиталистом фабриканта, организатора, поставщика орудий производства и рабочей силы. Нет, все это не капиталисты в настоящем смысле. Они сами должны идти к капиталисту для того, чтобы его деньгами финансировать свои замыслы. Выше их стоит сила, которая обращается с ними более жестоко и немилосердно, чем они сами когда-либо помышляли обращаться с рабочими. Современная трагедия заключается именно в том, что «капитал» и «труд» находятся во взаимной борьбе, тогда как ни тот, ни другой не в состоянии изменить условий, против которых они протестуют и под гнетом которых страдают. Для этого им нужно сперва найти средство вырвать власть из рук той группы международных финансистов, которые не только создают данную обстановку, но и эксплуатируют ее. Существует «сверх-капитализм», обязанный своим бытием ложной мечте, что в золоте счастье. Есть «сверх-правительство», которое не находится в союзе ни с одним из существующих правительств…


Г. Форд. Международное еврейство.

Безусловно, всякий ростовщик, даже спекулянт, «инвестор», свой прибылью обесценивает труд людей, в том числе и подобных Форду, вводя своего рода налог на развитие экономики, обесценивая таким образом частную собственность, деньги, труд, самую жизнь, словом любой фонд экономики. Я допускаю, что Генри Форд хотел бы жить в патриархальном обществе, из которого он вышел, но ничуть не сомневаюсь, что нынешним борцам с «мировым правительством» прежнее общество совсем не понравится. Вот описывает «протестантскую этику» и «дух капитализма» один из героев Достоевского в романе «Игрок»:

Ну, точь-в-точь то же самое, как в нравоучительных немецких книжечках с картинками: есть здесь везде у них в каждом доме свой фатер, ужасно добродетельный и необыкновенно честный. Уж такой честный, что подойти к нему страшно. Терпеть не могу честных людей, к которым подходить страшно. У каждого этакого фатера есть семья, и по вечерам все они вслух поучительные книги читают. Над домиком шумят вязы и каштаны. Закат солнца, на крыше аист, и все необыкновенно поэтическое и трогательное…

Уж вы не сердитесь, генерал, позвольте мне рассказать потрогательнее. Я сам помню, как мой отец, покойник, тоже под липками, в палисаднике, по вечерам вслух читал мне и матери подобные книжки… Я ведь сам могу судить об этом как следует. Ну, так всякая эдакая здешняя семья в полнейшем рабстве и повиновении у фатера. Все работают, как волы, и все копят деньги, как жиды. Положим, фатер скопил уже столько-то гульденов и рассчитывает на старшего сына, чтобы ему ремесло аль землишку передать; для этого дочери приданого не дают, и она остается в девках. Для этого же младшего сына продают в кабалу аль в солдаты и деньги приобщают к домашнему капиталу. Право, это здесь делается; я расспрашивал. Все это делается не иначе, как от честности, от усиленной честности, до того, что и младший проданный сын верует, что его не иначе, как от честности, продали,– а уж это идеал, когда сама жертва радуется, что ее на заклание ведут. Что же дальше? Дальше то, что и старшему тоже не легче: есть там у него такая Амальхен, с которою он сердцем соединился,– но жениться нельзя, потому что гульденов еще столько не накоплено. Тоже ждут благонравно и искренно и с улыбкой на заклание идут. У Амальхен уж щеки ввалились, сохнет. Наконец, лет через двадцать, благосостояние умножилось; гульдены честно и добродетельно скоплены. Фатер благословляет сорокалетнего старшего и тридцатипятилетнюю Амальхен, с иссохшей грудью и красным носом… При этом плачет, мораль читает и умирает. Старший превращается сам в добродетельного фатера, и начинается опять та же история. Лет эдак чрез пятьдесят или через семьдесят внук первого фатера действительно уж осуществляет значительный капитал и передает своему сыну, тот своему, тот своему, и поколений через пять или шесть выходит сам барон Ротшильд или Гоппе и Комп., или там черт знает кто. Ну-с, как же не величественное зрелище: столетний или двухсотлетний преемственный труд, терпение, ум, честность, характер, твердость, расчет, аист на крыше!

Безусловно, ошеломляющий успех современной экономики (ничего подобного в мире до сих пор не было, во всяком случае в течение исторического периода, письменного, составляющего примерно 5,5 тыс. лет) во многом связан с образованием финансовых рынков, рынков денег, но говорить здесь о каком-то производительном частном капитале, обладающем магической силой, может только маньяк, для которого суть рынка заключена в толкучке меж ларьков на базаре, где и действует знаменитая «невидимая рука рынка», управляющая всем мудро, терпеливо и трудолюбиво — целиком подобно «фатеру».

Развитие финансовых рынков привело к тому, что люди превратили деньги в товар, в один из фондов экономики, сделав их величиной относительной, тогда как раньше они были мерой труда людей, как в рассказе о «фатерах». Деньги сегодня являются более объектом для спекуляций, для заработка определенным слоям общества, а потому и труд простых людей, измеряемый в деньгах, стал относительным: он обесценивается вместе с деньгами, которые простой человек должен отдавать спекулянтам, чтобы инфляция не обесценила их совсем. И вот здесь уже можно понять г-на Форда, да и «фатеры» немного ближе станут, правда?

Впервые новейшая денежная система была введена в СССР в 1961 году, по итогам денежной реформы Хрущева, которую любимая партия советского народа скромно назвала «деноминацией», и только вслед за СССР, в 1971 году, относительную денежную систему принял «империализм». В СССР впервые открыто и честно были выпущены вообще ничем кроме фондов не обеспеченные деньги, что было честно указано на купюрах меньше десятки, мол обеспечены всем достоянием СССР. По сути, золотое содержание рубля было сделано неопределенным, относительным, что, собственно, и является инфляционной моделью, когда обеспечение денег зависит от посторонних и даже потусторонних сил. Цены после реформы повысились закономерно (дефицит возник), а зарплату в некоторых отраслях партия решила понизить. И немедленно сложилось экономическое положение, разобраться в котором без пулеметов Никита не смог… К этому времени относится расстрел стихийной рабочей демонстрации в Новочеркасске, выступившей именно против одновременного понижения зарплаты и повышения цен.

После Никиты-либерала, которому ЦК пришил «волюнтаризм и субъективизм», инфляцию правительство сдерживало: цены на многие товары не менялись годами и даже десятилетиями, а банк был надежен на сто процентов. Разумеется, довольно скоро экономика пришла к кризису: Брежнев очень осторожно провозгласил упадок, заявив, мол «экономика должна быть экономной», но на повышение цен так и не пошел…

Только в восьмидесятых младопартийцы набросились наконец на «коррупцию», видимо утомившись от ожидания лучшей жизни (Никита твердо обещал коммунизм в 1980 г.), и погубили таким образом экономику, ибо поддерживаемая ими финансовая система, видимо, не могла существовать без крупных теневых оборотов на фондовом рынке по действительным ценам, без «коррупции». Уничтожили «коррупцию» — уничтожили экономику, государство, привычно «реформируя» на своем уровне восприятия лишь потребительский рынок, ларьки на базаре, которые к экономике страны, вообще говоря, отношение имеют весьма отдаленное.

Новая финансовая система предполагает и новые финансовые отношения. Каждый человек, заработавший ныне более прожиточного минимума и решивший отложить на черный или светлый день, превращается в финансиста. Но вот каждый ли к этому готов? Подумайте, ведь нельзя же человека с кровными его последними деньгами превращать в финансиста: финансист-то работает иначе, да и кому нужны столь безграмотные финансисты, охотно бегущие на первый же клич из подворотни? Жуликам? Так сколько же людей эта благостная для экономики реформа искалечила, превратив от боязни потерять свои сбережения в обычных жмотов? Разве же это свобода, а не рабство? Тут ведь и благословенного «фатера» с любовью вспомнишь, не так ли? Он по крайней мере мог в чулок откладывать всю жизнь.

Экономическое принуждение, конечно, не ограничивается навязанными здоровому потребителю иррациональными понятиями о собственности и деньгах. Мощнейшим рычагом принуждения является также конкуренция, в истоке которой лежит относительное понятие, которое не является ни абсолютно плохим, ни хорошим.

Конкуренция — это тоже не европейское понятие, а древнеримское. Конкуренцию представляют как борьбу за рынки сбыта и прибыль, то есть ударной силой является продаваемый товар. Продаваемый же товар с точки зрения конкуренции, иначе говоря в глазах потребителя, за которого в сущности и идет борьба, может быть наиболее просто представлен двумя его свойствами, двумя его правами — ценой и качеством, которые здоровый потребитель рассматривает совокупно, в совершенно определенной зависимости: при большей цене склонен он требовать от производителя и большего качества, затрат на изготовление товара. Качество нельзя, конечно, счесть элементарным свойством, неразложимым, но потребитель чаще всего в тонкостях производства не разбирается и воспринимает данное свойство именно в элементарном виде, вплоть до совершенно отвлеченного внешнего обобщения по правилу нравится — не нравится.

Рациональная конкуренция, как всем должно быть известно из современного опыта, разлагает неэлементарное качество, выделяя из него третье неотъемлемое свойство товара — моду, и модный товар получает новую цену при новом качестве. При обдумывании этих вещей не забывайте очевидное — изменение, так сказать, классического качества товара в конкурентной борьбе, например увеличение мощности двигателя автомобиля, что, впрочем, тоже может быть модным. Здесь лежит еще одна из причин увлечения наших младопартийцев «частной собственностью», как это у них называлось: советская экономика не гонялась за модой, сиречь не «развивалась».

Для экономического принуждения человека достаточно, в общем, относительных денег и конкуренции, не только экономической, но и социальной. Существует также в «рыночной демократии» принуждение и политическое: человеку вдалбливают, что живет он в лучшем, самом свободном и самом справедливом на свете обществе, превращая его в маньяка.

В простейшем понимании свобода человека предполагает возможность вынесения им духовно-нравственных оценок и выбор собственного пути. Разумеется, выбор ограничен обществом, есть даже прямо запрещенные законом или обычаем пути и духовно-нравственные оценки. Общество же можно признать совершенно свободным только в том случае, если любому в нем человеку открыты все возможные пути, на выбор, и если он может без боязни высказывать свои мысли.

Тут, однако, возникает любопытное обстоятельство: в тюрьме или в сумасшедшем доме человеку запросто можно предоставить возможность вынесения любых духовно-нравственных оценок и выбора совершенно любого пути из всех возможных. И кто же посмеет отрицать, что это свобода? Видим, стало быть, уже воочию, что свобода является функцией ограничений, т.е. определена она лишь в тех или иных границах, физических или нравственных. Но в этом смысле несвободным является только то общество, которое запрещает гражданам выносить те или иные оценки или выбирать путь против своих же собственных правил, провозглашенных как определяющие границы свободы. То же самое относится и к человеку: ложь порабощает человека, лишает его свободы. Но в таком случае не допустить ли, что освобождает человека истина?

Что ж, очень даже может быть. Например, Достоевский в обычных для него крайностях шириной в полмира неожиданно уравнял свободу с истиной, создав в романе «Братья Карамазовы» рассказ о великом инквизиторе — презрительную речь нового Пилата по вопросу «Что есть свобода?» Ключевая мысль, замечу, принадлежит протопопу Аввакуму, который мимоходом отозвался о «никонианах» так: «Аще и паки Христос приидет, распнут глаголемые христиане».

Вот поясняет великий инквизитор: «Говорю тебе, что нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается. Но овладевает свободой людей лишь тот, кто успокоит их совесть. С хлебом тебе давалось бесспорное знамя: дашь хлеб, и человек преклонится, ибо ничего нет бесспорнее хлеба, но если в то же время кто-нибудь овладеет его совестью помимо тебя — о, тогда он бросит хлеб твой и пойдет за тем, который обольстит его совесть».— Верно, не так ли?

При помощи Достоевского мы можем сделать очень простое заключение: совесть, не обольщенная благодетелями или бесами, является мерой свободы, мерой духовной истины. Но великий инквизитор говорит дальше, что человеку нужна не совесть, не свобода, не истина, а цель: «…тогда он бросит хлеб твой и пойдет за тем, который обольстит его совесть. В этом ты был прав. Ибо тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить. Без твердого представления, для чего ему жить, человек не согласится жить и скорей истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его всё были хлебы. Это так, но что же вышло: вместо того чтоб овладеть свободой людей, ты увеличил им ее еще больше! Или ты забыл, что спокойствие и даже смерть человеку дороже свободного выбора в познании добра и зла? Нет ничего обольстительнее для человека, как свобода его совести, но нет ничего и мучительнее».

И вот каков идеал, конечная цель: «Кто раздробил стадо и рассыпал его по путям неведомым? Но стадо вновь соберется и вновь покорится, и уже раз навсегда. Тогда мы дадим им тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных существ, какими они и созданы. О, мы убедим их наконец не гордиться, ибо ты вознес их и тем научил гордиться; докажем им, что они слабосильны, что они только жалкие дети, но что детское счастье слаще всякого. Они станут робки и станут смотреть на нас и прижиматься к нам в страхе, как птенцы к наседке. Они будут дивиться и ужасаться на нас и гордиться тем, что мы так могучи и так умны, что могли усмирить такое буйное тысячемиллионное стадо. Они будут расслабленно трепетать гнева нашего, умы их оробеют, глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же легко будут переходить они по нашему мановению к веселью и смеху, светлой радости и счастливой детской песенке. Да, мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им жизнь как детскую игру, с детскими песнями, хором, с невинными плясками. О, мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они будут любить нас как дети за то, что мы им позволим грешить…»— Не это ли теперь можно выразить словом «демократия»?

Не стоит, конечно, думать, что тут коварный заговор,— нет, по крайней мере у Достоевского не заговор, а великая искупительная жертва: «И все будут счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будет тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и зла. Тихо умрут они, тихо угаснут во имя твое и за гробом обрящут лишь смерть. Но мы сохраним секрет и для их же счастия будем манить их наградой небесною и вечною. Ибо если б и было что на том свете, то уж, конечно, не для таких, как они. Говорят и пророчествуют, что ты придешь и вновь победишь, придешь со своими избранниками, со своими гордыми и могучими, но мы скажем, что они спасли лишь самих себя, а мы спасли всех».

Любопытно, что великий инквизитор связывает свои мечты с Апокалипсисом: «Говорят, что опозорена будет блудница, сидящая на звере и держащая в руках своих тайну, что взбунтуются вновь малосильные, что разорвут порфиру ее и обнажат ее “гадкое” тело. Но тогда я встану и укажу тебе на тысячи миллионов счастливых младенцев, не знавших греха. И мы, взявшие грехи их для счастья их на себя, мы станем перед тобой и скажем: “Суди нас, если можешь и смеешь”. Знай, что я не боюсь тебя».

Кое-что любопытное о будущем самого счастливого общества на свете Иван Карамазов, рассказавший историю великого инквизитора, добавил после, искренне говоря о жертве великого инквизитора: «На закате дней своих он убеждается ясно, что лишь советы великого страшного духа могли бы хоть сколько-нибудь устроить в сносном порядке малосильных бунтовщиков, “недоделанные пробные существа, созданные в насмешку”. И вот, убедясь в этом, он видит, что надо идти по указанию умного духа, страшного духа смерти и разрушения, а для того принять ложь и обман и вести людей уже сознательно к смерти и разрушению, и притом обманывать их всю дорогу, чтоб они как-нибудь не заметили, куда их ведут, для того чтобы хоть в дороге-то жалкие эти слепцы считали себя счастливыми. И заметь себе, обман во имя того, в идеал которого столь страстно веровал старик во всю свою жизнь! Разве это не несчастье?»

Сегодня многие воспринимают происходящее как некое осмысленное движение вперед, но это неверно: сатане невозможно поклоняться осмысленно, и подавляющее большинство его поклонников думает, что кланяется своим идеалам, великим идеалам. Построить можно только то, что было заранее определено и понятно человеку, но основания современного общества не ясны никому, и более всех не ясны «экономистам», которые представляют собой лишь идеологов общества, что относилось и к советским «экономистам».

Почему нам кажется, что здорового потребителя привлекает в «демократии» именно свобода, а не жесткое, но опосредованное принуждение любого рода, экономическое, духовное или политическое? Разве не приятно жить, когда тебе каждый день напоминают, что ты живешь в самом лучшем обществе из всех возможных? Да ведь если уверовать в это, то ничего лучшего уже и быть не может в этом поганом мире… Посмотрите, как метко тот же Достоевский бьет в приведенном выше отрывке из романа «Игрок»: «А уж это идеал, когда сама жертва радуется, что ее на заклание ведут». Разве же отсюда мы не можем хотя бы допустить существование людей, которые обманывают себя и других сами даже невольно, но радостно, как у описанного выше «фатера»?

Вот мысли о свободе одного из главных «фатеров» двадцатого века:

Люди забыли, что такое несвобода; поэтому они часто упускают из виду тот очевидный факт, что низкооплачиваемый неквалифицированный рабочий в Англии – практически в гораздо большей степени хозяин своей судьбы, чем мелкий предприниматель в Германии или высокооплачиваемый инженер или директор – в России. О чем бы ни шла речь – о перемене работы или места жительства, о выражении собственных взглядов или о проведении досуга – ему, возможно, придется заплатить за следование своим склонностям дорогой, для многих даже слишком дорогой ценой, но перед ним нет никаких абсолютно препятствий, он не рискует физической безопасностью и свободой, и ничто не привязывает его насильственно к работе, месту жительства или социальному окружению, которые отведены ему властями.

Джентльмен несколько запутанно и стеснительно сообщает, что английский разнорабочий имеет возможность выехать, например, в саванну поохотиться на носорогов или, например, поселиться на жительство в благостную гостиницу «Риц»,— в самом деле, почему бы и нет? Всегда поступай по склонностям, как захочется. Да, у разнорабочего нет на это денег и никогда не будет, но «возможность» имеется — это и есть «свобода». Мило, не правда ли? Здесь нам даже сравнение с разнорабочим из СССР не требуется, хотя о таком положении английский разнорабочий мог только мечтать. Воистину джентльмена можно бы было заподозрить в самом худшем, но нет, это был уважаемый и мудрый член общества, выдающийся ученый и лауреат Нобелевской премии по «экономике». Звали его Фридрих Хайек. Не слыхали о таком? Эти бредни я случайно выудил в книжечке Милтон Фридмен, Фридрих Хайек. О свободе. Челябинск: Социум, М.: Три квадрата, 2003.

Увы, здесь примета общества, которое обманывает себя само, верит в свои бредни. Дело в том, повторю, что дьявол никакой свободы воли не предполагает: ему нельзя служить осознанно. И безусловно, прислужники бесовские всегда верят, что своей волей делают светлое и нужное дело, см., например, как тонко это схвачено выше у Достоевского. Издавна люди знали, еще и до «фатеров», что значит продать душу дьяволу, а теперь вдруг сообразить не могут… Отдать свободу воли в залог дьявольским «демократическим убеждениям», гордыне или прочим разрушительным «убеждениям» — это и значит продать душу дьяволу. И напрасно, добавим, некоторые люди подразумевают в действиях бесовских неискренность, «двойные стандарты»,— нет, все делается искренне, с чистой душой, но за отсутствием свободы воли, что и производит впечатление неискренности.

Так в чем же несказанное преимущество высшего общества над любым прочим из отсталых? В превращении человека в машину? В страхе перед будущим, рождающем жажду наживы и, кстати, ненависть к обществу? Во лжи и глупости «ученых» идеологов, обманывающих даже себя? Во всенародном голосовании за высший класс? В «развитии» «экономики» за счет жесткого принуждения людей и потери души человеческой? В культуре, рассчитанной на потребности законченного осла, поскольку «свобода» почему-то превращает человека в такого? Или все-таки в «невидимой руке рынка», таскающей «свободного предпринимателя» словно за шиворот?

В указанной выше книжечке двух корифеев «экономики», лауреатов Нобелевской премии и «великих ученых», представляющих просто вершину «свободной» философской мысли, заинтересовал меня не Хайек, а Фридман, причем заинтересовал, разумеется, не своими «экономическими» теориями, в которых интересного ничего нет, а одним фактом из своей биографии, который, как выяснилось, имеет самое непосредственное отношение к разбираемому здесь вопросу.

Любопытно было ознакомиться с воспоминаниями великого святителя «экономики», где есть крайне любопытные места. Общий умственный и культурный уровень «великого ученого» можно почерпнуть, например, в следующих строках:

— Во время обеда мне понадобилось воспользоваться туалетными удобствами. После долгой прогулки в поисках их я стал свидетелем одного из забавнейших зрелищ, какие я только видел: открывая дверь в бывшую, как я думал, пустой кабинку, я увидел внутри человека, усевшегося сверху на западного стиля фарфоровый унитаз ступнями по обе стороны его и проворачивающего свое дело. Всю свою жизнь он, очевидно, использовал только «восточного» стиля туалет, состоящий по сути из дыры в полу, и не умел пользоваться новомодным западным оборудованием.

While at dinner, I needed to use the toilet facilities. After walking a long way to find them, I witnessed one of the funniest sights I have ever seen: opening the door to what I thought was an empty cubicle, I saw inside a man perched on top of the Western-style porcelain toilet bowl, with one foot on either side of the bowl going about his business. All his life, he had obviously used only the “oriental” style of toilet, consisting essentially of a hole in the floor, and did not know how to use the new-fangled Western equipment.


Friedman M., Friedman R.D. Two Lucky People: Memoirs. Chicago: University of Chicago Press, 1999. P. 283.

Данное забавнейшее происшествие, прописанное даже высоким слогом — помилуйте, «туалетные удобства» (toilet facilities), случилось с г-ном Фридманом в городе Бресте, когда они с женой въехали в СССР в качестве туристов. На страницах своих воспоминаний о той поездке Фридман и его жена весьма любезно предоставляют нам три факта, которые ясно указывают, что поездку светила «экономики» в СССР обеспечивал КГБ. Рассмотрим же все эти тайные делишки по порядку. Вот пишет мадам, объясняя причины их поездки в СССР:

— Наша поездка в Советский Союз проходила исключительно в качестве туристов. Впрочем, советские экономисты, которые побывали у нас в гостях в Чикаго, убедили нас посмотреть самим, что собой представляет Советский Союз, намекая, что хотят показать нам все. Наш гид «Интуриста» по нашей просьбе позвонил некоторым из этих экономистов. Про одного за другим было сказано, что либо болен, либо за границей, либо иначе занят.

Our visit to the Soviet Union was purely as tourists. However, Soviet economists whom we had entertained in Chicago had urged us to see for ourselves what the Soviet Union was like, implying that they would like to show us around. Our Intourist guide telephoned some of these economists at our request. One after another was said to be either ill or out of the country or otherwise indisposed.


Op. Cit. P. 284.

Прежде всего обратите внимание на язык приведенного отрывка. Первое предложение просто пышет невежеством: образованный человек написал бы либо Мы приехали в СССР как туристы, либо Наша поездка в СССР была туристической, и дело здесь не в языке: класс общий нужен логичной системе, а вот при совмещении значений разных классов в системе получается бред сивой кобылы, который я отразил в переводе.

Слава создателю либерализма, биографию маэстро мы чуть ли не наизусть знаем. Фридман выделился тем, что будто с цепи сорвался на Дж.М. Кейнса, и советские экономисты, если уж интересовались они американской экономической наукой, не могли этого не знать. Кейнса на языке советской власти можно назвать «прогрессивным» (хорошим; плохой же — это «реакционный»), так что человек, нападавший на «прогрессивного экономиста», на том же языке советской власти мог быть назван разве что «дешевым наймитом империализма, сочинителем грязных пасквилей, пропагандой выдаваемых за науку». Занимай же маэстро чуть более высокое положение в обществе, советское определение его заслуг тоже поднялось бы немного выше: «вконец изолгавшийся мерзавец, в угоду буржуазным националистам и фашистам фальсифицирующий экономическую науку». Кто и с какой целью, спрашиваю я вас, решился бы пригласить это чудовище в СССР?

Стало быть, отметьте себе в первом пункте: около маэстро и мадам в Чикаго крутились какие-то чрезвычайно загадочные «советские экономисты» без имен и фамилий, на экономистов не похожие,— если, конечно, мадам не врет (врать человек способен даже для удовольствия, почитайте, например, того же Достоевского). И даже если мы допустим, что чикагские гости действительно были сошедшими с ума экономистами, то после возвращения в СССР они вдруг неожиданно пришли в малый разум и, естественно, отказались даже разговаривать с «дешевым наймитом буржуазии». Да, на сей счет могла быть «рекомендация» из «соответствующего учреждения», да и вообще, без КГБ данные загадочные события объяснить совершенно невозможно.

Приступим к факту второму:

— По пути в Советский Союз мы остановились в Варшаве. У нас было решение добираться до Москвы автобусом, а не самолетом, чтобы… Автобусный тур, к которому мы присоединились после двух дней в Варшаве, был последней экскурсией «Мопинтура» из Хельсинки в Варшаву, Москву, Ленинград и обратно в Хельсинки.

Warsaw was a way station to the Soviet Union. We had decided to go to Moscow by bus rather then plain in order… The bus tour that we joined after two days in Warsaw was the last Maupintour trip from Helsinki to Warsaw to Moscow to Leningrad and back to Helsinki.


Op. Cit., P. 282.

Мадам бесподобна, ей-богу. Представьте себе советский паспортный контроль в Бресте и советского пограничника, который бы обнаружил в идущем из Финляндии автобусе двух американских граждан без финской визы в паспортах, без отметки о пересечении финской границы. Да глаза бы на лоб вылезли от удивления — если бы раньше в обморок не упал от ужаса, осознав наконец, что все эти байки о коварных американских шпионах сущая правда. Мадам и маэстро, вероятно, забыли, что Шенгенские соглашения были подписаны более чем на двадцать лет позже их поездки в СССР, в 1985 году, а Финляндия присоединилась к данному договору еще позднее. Ну что? Сразу на Колыму или уж маленько погодя, после «выяснения обстоятельств»? Боюсь, что без «ознакомительной беседы» здесь обойтись не могло, но увы, мадам ни слова не говорит о «многочасовом допросе», как в противоречие фактам и самой сути советской правовой системы именовала бы она проведенную с ней «беседу», направленную не во вред ей, но исключительно на «выяснение обстоятельств», действительно весьма странных с точки зрения любого офицера КГБ. Дело в том, что пограничниками руководил КГБ, а пограничный контроль едва ли решился бы людей со столь странными документами пропустить в СССР без доклада начальству… Помилуйте, на языке советской власти это не меньше, чем «диверсионно-террористические действия через намерение, сопровожденные подрывом советского паспортного контроля, осуществляемые группой неустановленных лиц при попытке незаконного проникновения на территорию СССР».— И мадам хочет нас уверить, что «Мопинтур» (эта американская частная компания существует по сей день), где прекрасно должны были знать советские порядки, мог закатить такую дулю? Да всему финскому отделению «Мопинтура» нужно было сойти с ума, чтобы посадить в свой автобус в социалистической Польше «неустановленных лиц с целью проникновения на территорию СССР». Да какое вообще они право имели сажать в свой финский автобус людей в Польше? Разве американская частная компания могла работать в «лагере социализма»? «Мопинтур» никогда бы не поставил под угрозу свои добрые отношения с советской властью и с «Интуристом»: скажем, бензин по 6 копеек литр (за один доллар десять-пятнадцать литров) больше нигде в мире купить было нельзя. Впрочем, после свободолюбивых финансовых изысканий Никиты цены повысились. Да и мог ли «Мопинтур» подвергнуть своих клиентов опасности? Ведь запросто могли задержать нашу счастливую парочку либо «до выяснения личности», либо «до выяснения обстоятельств». Ну что? Это шуточки? На каком основании они подсели в Польше в автобус «империалистической частной компании»? И куда же смотрел сопровождающий группу человек из «Интуриста»?

Далее мы видим еще более поразительное поведение нашей парочки, не повлекшее за собой, представьте, даже «разъяснительной беседы». В Москве они сходят с маршрута «Мопинтура», предполагая далее ехать в Киев. Но позвольте, в СССР были места, целые города, где иностранцам запрещали появляться, а потому всякое изменение заявленного маршрута неизменно привлекло бы внимание КГБ и повлекло естественный вопрос: в чем дело, товарищи? Нет, опять у мадам ни слова не находим о «многочасовом допросе», сиречь «беседе», как это называется в «соответствующем учреждении». Возникает такое впечатление, что «Мопинтуром» наша парочка просто воспользовалась, чтобы въехать в СССР. Но «Мопинтур» не шарашкина контора и не сборище придурков, не знающих ни законов, ни правил: если кто и мог им воспользоваться, то только КГБ под прикрытием «Интуриста».

Еще более поражает грамотный с точки зрения советского разведчика выбор нашей счастливой парочкой маршрута — из Финляндии через Польшу. Польша, напомню, была тогда социалистическим государством, полностью подчиненным СССР, а во главе Финляндии стоял «прогрессивный» Кекконен, причем единственный, кажется, в Европе действительно «прогрессивный». И разумеется, КГБ в Финляндии себя чувствовал, как дома, ничуть не хуже, хотя Кекконен, возможно, в самых сладких своих мечтах мнил себя даже финским националистом, ненавидевшим русских. В расчет, однако же, принимаются не мечты, а дела — политика и связи. Так почему же, ответьте, наша парочка связалась с финским отделением «Мопинтура», а не с «Интуристом» хоть в Польше, хоть в иной стране Европы? Что-нибудь помешало? Почему наша парочка вела себя не как обычные туристы, выбравшие себе компанию, уплатившие полностью деньги и следующие по утвержденному маршруту, а как разведчики, уходящие от хвоста? Спросите, что за хвост? А я отвечу: американские спецслужбы, стало быть, проявляли «нездоровый интерес» к американским гражданам, посещавшим СССР. Кто-то из КГБ просто позаботился, чтобы маэстро не попал в черные списки, составляемые в американских карательных органах. Разумеется, личной слежки за американцами не было, это слишком дорого — следить за каждым, но ни в какие, положим, направляемые в спецслужбы списки туристов, посетивших СССР, наша парочка наверняка не попала. Уверяю вас, «Мопинтур», который привык вести дела с советской властью, не стал бы возражать, если бы советская сторона через «Интурист» сообщила ему, мол в Польше к вам в автобус подсядут два наших товарища — если вы, конечно, не возражаете. Допустим, что нашелся бы в «Мопинтуре» дурак, который бы отказал советской власти в сущем пустяке… На следующий день финское отделение «Мопинтура» было бы закрыто «по санитарным соображениям» или каким иным страшным навсегда: господин Кекконен, напомню, не зря числился «прогрессивным государственным деятелем», и уж он бы не отказал советской власти в сущем пустяке. Да конечно, какие могли быть возражения: в «Мопинтуре» должны были знать, что в СССР многое делается не по закону и не за деньги, а по знакомству, ради добрых отношений. Это нормально, и возражать здесь себе дороже, тем более что, как говорят эти коммунисты, долг платежом красен.

Избранный нашей парой маршрут — это просто классика советской разведки: точно так же, через третьи дружественные страны, уходили в СССР все нелегалы — если, конечно, отход был штатным.

Стало быть, имеем уже два обличающих вождя мирового либерализма факта, которые по глупости сообщила нам мадам (выше ее образовательный уровень, если вы помните, показан очень хорошо, да и маэстро, между нами говоря, тоже не Хемингуэй):

  1. «Советские экономисты» в Чикаго, пригласившие маэстро в СССР, что оказалось враньем.
  2. Чрезвычайно странный с любой точки зрения беспрепятственный въезд нашей четы в СССР, который въезд обеспечен мог быть только из КГБ.

Третий весьма любопытный факт заключается в том, что воспоминания мадам и маэстро о СССР просто лопаются от лжи, самой тупой и наглой, но при этом наша влюбленная парочка чрезвычайно профессионально не упоминает вообще никаких имен или названий. Мы не знаем, в каких гостиницах они жили, на каких улицах, где бывали, с какими именно людьми встречались,— нет, повторю, ни единой фамилии или названия. Такое впечатление, что наши ревнители «капиталистической свободы» не по Москве гуляли, а проходили ускоренный курс обучения в разведшколе № 101… Шучу, конечно, их бы туда не взяли, но в каждой шутке, как вы сами понимаете, есть доля истины. Представьте себе, например, что вам завтра нужно ради смеха наврать товарищу о ваших похождениях в Бомбее. Если вы не помянете в своем рассказе фамилий и названий, то разоблачить вас сможет даже не всякий человек, бывавший в Бомбее. Так, наверно, и сказал нашему либеральному марьяжу «куратор», как это называется в «соответствующем учреждении»: ребята, если вас спросят о СССР, врать можете что угодно и как угодно, но не называйте никаких имен — фактов.

Поразительно, но даже в кратком описании своего пребывания в Польше до СССР наши женатые «экономисты» поминают некоего профессора Эдуарда Люпинского (Eduard Lupinsky), а в нескольких буквально строках еще выше, посвященных Парижу, вообще идет несколько имен, включая «Фоли Бержер». Известный польский экономист 1962 года Эдуард Люпинский мог бы найтись даже у нас, например в интернете. Нет, никого даже похожего нет. Зато в США правительством отмечен некий Edward Lupinsky, гражданин США, принимавший участие во Второй мировой войне, во всяком случае числившийся в армии; жил или еще живет он в городе Лос-Анжелес в штате Калифорния. Я довольно легко, по запросу поиска «Eduard Lupinsky», нашел его в каких-то армейских анкетах, выставленных в интернет правительством США [1]. Увы, даже этот Люпинский экономистом быть не мог, так как в графе «образование» написано — «3 года средней школы». Списки эти, словно назло великому экономисту, были опубликованы после выхода его воспоминаний, в 2002 году. Кто бы мог предвидеть, да? Дело в том, что выдумать иностранную фамилию довольно трудно, если не знаешь даже языка, но покопавшись в какой-нибудь базе данных, например в телефонном справочнике Лос-Анжелеса, можно найти действительное имя, в том числе польское. А имя Эдуард Люпинский и правда очень похоже на польское. Понимаете ли теперь, почему врать следует учиться очень долго и напряженно, например в разведшколе № 101? Трудное это дело и чрезвычайно, товарищи, профессиональное.

Вообще, после прочтения откровений мадам возникает стойкое впечатление, что наша чета жила в Москве не в гостинице, а на конспиративной квартире КГБ. Знакомство мадам и маэстро с захудалыми советскими гостиницами произошло сразу после пересечения границы, и мадам почему-то решила, что других гостиниц в СССР нет… Дело в том, что в Польше чуть ли не на ходу развалился автобус «Мопинтура», и далее наши путешественники двигались на нем от мастерской до мастерской: несчастное транспортное средство нуждалось в постоянном ремонте. Пересечь границу автобус не смог самостоятельно, и пока его чинили в Бресте, всех туристов поселили в какую-то малопривлекательную провинциальную гостиницу. Вот как мадам завершает описание этой гостиницы:

—  Удобства общественного туалета были неописуемы, и место их расположения можно было определить на расстоянии по запаху. Столь же плохие были гостиницы «Интуриста», где мы останавливались позже в Москве и в Киеве, которые были о четырех звездочках относительно этого жалкого места.

The public toilet facilities were unspeakable, and could be located from a distance by the smell. Bad as were the Intourist hotels that we later stayed at in Moscow and Kiev, they were four-star compared to this miserable place.


Op. cit., p. 283.

Заклинило их, что ли, обоих на этих «удобствах»? Писать больше не о чем?

Дело, конечно, не в том, что в СССР можно было найти плохую гостиницу, как можно найти ее и в Чикаго, и где угодно на белом свете. Дело в том, что мадам сообщает, будто гостиницы «Интуриста» были столь же плохие, как провинциальная забегаловка в Бресте (там в шестидесятые годы действительно не было хорошей гостиницы — дорогой), а это откровенная и глупая ложь, которая и рождает подозрение, что в гостинице «Интуриста» мадам никогда не жила. В СССР не было пятизвездочных гостиниц, да и вообще этой системы обозначений не было, но гостиницы приличные были, правда проживание там стоило денег, как и в хороших гостиницах Чикаго, и любых в мире. Хотя места у нас не курортные, «Интурист» работал успешно и обладал огромной собственностью, как в СССР, так и за его пределами: только гостиниц у него было, кажется, более трехсот. Это была, наверно, самая крупная туристическая компания в мире.

Никто, конечно, не может знать всех без исключения гостиниц «Интуриста» даже в одной Москве в шестидесятые годы, как собственных, так и используемых, разве уж истинный фанат мирового туризма или кто из руководства компании того времени, но все же многие знают, что эти гостиницы были приличные. Скажем, примерно в то же время, когда мадам и маэстро были в Москве, в начале шестидесятых, там снимался американский художественный фильм «Доктор Живаго», и несколько сцен было отснято в «Метрополе». Мифического запаха на пленке, конечно, нет, но интерьер выглядит, я полагаю, вполне прилично… «Метрополь» — это в Охотном ряду довольно заметный «архитектурный ансамбль», как говорят экскурсоводы, достопримечательность Москвы, и проживание там, наверно, стоило недешево, несмотря даже на отсутствие в шестидесятые годы пяти звездочек. Крайне также привлекательно выглядела гостиница «Украина», построенная уже сталинской школой архитектуры… Одним словом, в шестидесятых годах остаться недовольным московскими гостиницами мог бы техасский миллионер с изысканными вкусами (например, кондиционер должен распространять тонкий запах конюшни, сдобренный благоуханием арканзасского лимона), но для среднего класса гостиницы были вполне пристойные.

Все это к тому, что в изложении мадам возникает противоречие: по ее словам, они с мужем пользовались услугами «Интуриста», но она совсем не осведомлена о данных услугах и, в частности, о московских гостиницах.

Вместе с тем у меня нет сомнений, что наша чета и правда остановилась в какой‑то дыре. Дело в том, что в воспоминаниях мадам довольно точно описала встречу с т.н. «фуфлыжником» — самым мелким жуликом, который толкает клиенту «фуфло», а взамен получает товар или деньги, что придумать она едва ли была способна. Мальчик промышлял тем, что выпрашивал у иностранцев прочитанные журналы и потом, вероятно, сдавал букинистам или ларечникам за свою цену (не читать же их, право слово: поди не ресторанное меню). Иностранные журналы, не издававшиеся и не продававшиеся в СССР, букинисты и ларечники могли бы брать охотно: клиент найдется, любитель живого иностранного языка. Все это похоже на правду, но здесь противоречие: с одной стороны, мадам и маэстро раскатывают по миру и Европе, словно у них полные карманы денег, а с другой — на них через знакомых туристок выходит фуфлыжник самого низкого уровня, который просто в принципе не мог работать там, где пасут хоть немного состоятельного клиента, где и милиция присматривала, и бойцы невидимого фронта. Появись этот умный мальчик где-нибудь в «Метрополе», через пять минут поступил бы в милицию «сигнал» от таких же фуфлыжников, но с большими животами и бумажниками… Потом бы еще возмущались полчаса «падению нравов» перед каким-нибудь постовым сержантом, который бы не знал, как он них наконец избавиться.

В столь известных гостиницах, как «Метрополь», «Националь», «Украина», «Россия» и прочих, иностранец находился на виду и мог вызвать «нездоровый интерес» у самых разных личностей, пасущихся там, включая сотрудников КГБ или, боже упаси, американских спецслужб, да и нежелательные встречи там могли произойти, так как иностранцев в Москве было очень много, туристов. Если бы в те времена нужно было поселить иностранца без возбуждения в ком-либо «нездорового интереса», то избрать следовало дешевую, неизвестную и непривлекательную гостиницу, не обозначенную в рекламе «Интуриста», что очень подходит к описанию мадам. Сгодилась бы, конечно, и конспиративная квартира, но это уж слишком. Мелкий фуфлыжник в дешевой гостинице, конечно, мог появиться, но у него «нездоровый интерес» был только к деньгам… У советских же командированных инженеров в такой гостинице наша парочка тоже едва ли сумела бы вызвать «нездоровый интерес», да и языками иностранными они в большинстве своем не владели на разговорном уровне. Разумеется, в ту же гостиницу запихали и всю группу из Финляндии, так как люди ехали малообеспеченные (обеспеченные не путешествуют автобусом) и возражать бы против низких цен не стали — даже напротив, были бы рады. Следует помнить, что в Финляндии был тогда сухой закон и финские группы, особенно в дешевых турах, интересовались почти исключительно выпивкой: «нездоровый интерес» у этих людей был только к водке. Вообще, с точки зрения КГБ трудно даже выдумать лучший путь проникновения в СССР, чем в финской группе, где уже после пересечения финской границы наверняка началось повальное пьянство.

Столь же нагло, как и мадам, врет маэстро, например по поводу встречи его с каким-то «профессором статистики» в Москве, фамилию которого он благоразумно не назвал — просто отказался назвать без объяснения причин. Он пишет, что «профессор статистики» пригласил его пообедать в «преподавательском клубе» Московского университета, причем маэстро с женой пришел туда первым, а «профессор» немного опоздал… Боже мой, да можно ли так нагло и глупо врать? Ведь это же не Чикаго, батенька ты мой, а Москва. В Московском университете была всего лишь профессорская столовая на втором этаже (от прочих столовых она отличалась только тем, что посетителей там обслуживали официанты; пускали туда, впрочем, и студентов, если были свободные места), но чтобы попасть в здание университета, следовало предъявить на входе пропуск… Представляете, как выпучили бы глаза в Первом отделе университета, если бы «профессор статистики» вдруг попросил пропуск для американцев: «А кто санкционировал посещение? Зачем? Пообедать? Извините, здесь государственное высшее учебное заведение, а не ресторация. Рекомендую вам и вашему американскому гостю прекрасный ресторан в гостинице «Метрополь» (иди, иди: у нас там все оборудовано для записи и всегда присутствуют наши сотрудники, да еще и куча осведомителей из московских «сознательных» жуликов)».

Даже если допустить, что маэстро разрешили посетить университет и это было надлежащим образом «санкционировано» (тут ведь как у прокурора, не меньше), то как могло все ограничиться обедом в столовой? Да это совершенно немыслимо. Почему не показали американцу, каких успехов советская власть добилась в высшем образовании? Государство тогда содержало студентов на свой счет, причем неплохо содержало. Каждому, например, иногороднему студенту Московского университета предоставлялась отдельная комната в общежитии — небольшая, но отдельная, размещенная в блоке со второй, причем, что поразительно, в каждом блоке стоял телефон. Были, разумеется, и большие кухни, и гостиные. Стипендия на первом курсе в пятидесятых годах составляла 290 рублей, примерно на половину которых можно было купить абонемент, позволявший питаться в университетской столовой месяц, и питаться совершенно полноценно три раза в день; далее, на следующих курсах, стипендия немного повышалась. Разве же это не любопытно бы было экономисту?

И возникает вопрос, кто же и с какой целью привез корифея «экономики» в СССР? Зачем, собственно, светило «науки» понадобилось кому-то из ЦК КПСС? Что из ЦК КПСС — это точно, ведь обеспечивал поездку «передовой отряд партии», причем вполне грамотно (уехал маэстро совершенно иным путем — самолетом улетел из Киева). Зачем приложено было столько усилий, чтобы Фридман смог незаметно для американских спецслужб и потому безопасно для себя въехать в СССР? Неужели его избрали в качестве консультанта? Стало быть, это неизвестное проявление «волюнтаризма и субъективизма»? Обратите внимание, печальные события в Новочеркасске, вызванные экономической политикой Никиты, в том числе, обращаю ваше внимание, финансовой, «деноминацией» 1961 г., произошли в течение 1 — 2 июля 1962 г., а уже в сентябре Фридман ловко появляется в СССР (мадам поминает посещение московской синагоги на еврейский Новый год, который отмечается с 5 сентября по 5 октября; каждый год он рассчитывается вроде Пасхи, я не знаю правил).

Если допустить, что Фридмана привозили в Москву в качестве финансового консультанта, то были и другие консультанты, которых также должны были привозить в Москву примерно в то же время, с весны 1961 г. или даже года с 1958 по осень 1964 г., когда волюнтариста наконец освободили от всяких обязанностей «по его просьбе». Несколько странным может показаться, что маэстро упомянул о посещении СССР в своих воспоминаниях, которых ему вообще писать не следовало (до восьмидесяти шести лет держался — и не утерпел), но это же «логика»: не напишешь о поездке в СССР, так еще возьмут да скажут, а что это ты, товарищ дорогой, о поездке в СССР не помянул? Стыдно, может быть, стало, что продался «коммунистическим палачам»? Согласитесь, «коммунистических тиранов» отругать надо было, что маэстро и сделал на пару с женой.

Самое поразительное даже не то, что среди всего этого «экономического» сброда не нашлось ни одного честного человека. Все они, конечно же, получили за свои услуги большие деньги от ЦК КПСС, и с каждым из них, безусловно, провели в «соответствующих органах» «разъяснительную беседу», суть которой сводилась к тому, что люди, совершающие «необдуманные поступки», долго не живут — как и все их родственники. Разумеется, шутить с ними никто не думал, и они наверняка поняли это хорошо: шаг влево, шаг вправо — и шлепнут, церемониться не будут. Наверно, им разъяснили также, что Советский Союз может исчезнуть, всякое в жизни бывает, но вот обязательства их перед ЦК КПСС останутся до тех пор, пока живы они сами и, разумеется, все их родные: никто вас, товарищ, за шиворот сюда не тянул — сами согласились сотрудничать, а договор у нас, у русских, дороже денег. Самое здесь поразительное, что многие западные экономисты, вот эти самые наемные консультанты, прекрасно знали, что такое советская хозяйственная система, но тем не менее дружно продолжали лепетать о недостатках «плановой экономики» и преимуществах какого-то загадочного «рынка»… Где эти умники вообще могли видеть «нерыночную экономику»? В джунглях на Амазонке? В сказочных лесах далекой и прекрасной Австралии? Понимать ли данное недоразумение так, что в «разъяснительной беседе» с каждым был оговорен и этот пункт?

Обычно люди знают своих героев, но кто же породил современную либеральную финансовую систему? Какой черт дернул Никиту за локоток примерно в 1958 — 1960 годах? Какие еще «экономисты» были причастны к тем событиям? Что там вообще у них было и почему наши главные герои скромно пожелали остаться неизвестными? Мы ничего не знаем, но почему-то многие поклонники «свободы» склонны считать это выдающимся решением на пути развития человечества. А с какой, собственно, стати? На каких вообще основаниях была введена в СССР эта либеральная денежная система? Разве люди, которые делают хорошее, скрывают свои дела и скрываются сами?

Является ли либеральная денежная система не только определяющей чертой «рыночной экономики», но и причиной хоть одного успеха в экономике? Такие вещи никто не доказывает и даже не подвергает сомнению, полагая, что поскольку «рыночная экономика» управляема была «невидимой рукой рынка», как выразился один из безумцев, то ничего плохого она породить не может. Увы, либеральную денежную систему действительно ввела «невидимая рука», но вот только не «рынка», а ЦК КПСС и его «передового отряда»,— разница, полагаю, есть. Первый обвал этой системы случился в восьмидесятых годах, что, конечно, было не единственной причиной кончины СССР — внутренние политические причины преобладали. Что-то будет дальше?

Никто теперь не знает, до чего доведет мировая «перестройка», чем это все кончится. Мы живем в придуманном мире, где очень мало действительных величин — все более относительные, иррациональные, мнимые. И беда наша, видимо, не в господствующем политическом строе, не в том, кто управляет деньгами: раньше это были классические «фатеры», потом буйные революционеры, теперь циничные спекулянты, которые постепенно превратятся в классических «фатеров»… Беда и не в денежном либерализме, устраняющем привычную и естественную роль денег: коли уж это выгодно, коли позволяет наживаться, то будет это всегда и везде; было это даже, как вы видели выше, при советской власти. Главная, на мой взгляд, беда отмечена выше у Генри Форда. Это «ложная мечта, что в золоте счастье» и основанный на ней «сверхкапитализм», современный финансовый строй. Финансовый строй современного мира родился именно из этой ложной мечты — наживаться, наживаться, наживаться…

Конечно, жажда наживы является одной из немногих «общечеловеческих ценностей», как их называют либералы, но все же такого, как сейчас, не было никогда. Подумайте, родилась даже целая «наука», названная по старинке «экономика», призванная воспевать жажду наживы и спекулянтов, поясняя доверчивому ее поклоннику, что без подобных вещей жить он просто не сможет, ибо же естественны они словно туман над Лондоном. Например, тот же Фридман в своих рассуждениях об инфляции докатился до того, что использовал совершенно обезличенное понятие «рост денежной массы». Впечатление складывается такое, что в «экономике» денежная масса растет по тем же законам, что и грибы после дождя. Вместе с тем сегодня едва ли можно встретить много людей, не говоря уж об «ученых», которые бы называли современную экономическую «науку» идеологией жажды наживы и отводили бы ей заслуженное место — при «удобствах», как выражался гений бытописания. Человеку всеми доступными средствами внушают, что текущие в современной «экономике» процессы совершенно естественны, что управляют финансовыми потоками не люди, а «невидимая рука рынка». Соответственно и последствия этого управления, глупые или умные, следует расценивать всего лишь как явление природы. Посмотрите, например, на гигантский обвал в США при Буше, вызвавший мировой кризис. Кто виноват? Да никто, судьба такая, диалектика природы… Это крепко напоминает притчу об идеальном здоровом потребителе у Стругацких.

Возможно, прежде и были понимающие люди, но теперь все или почти все заврались до такой степени, что уж невозможно представить экономиста, который сумел бы коротко и доступно объяснить людям, что такое деньги, инфляция, «рыночная экономика», зачем нужен фондовый рынок. А ведь эти понятия лежат в основе его науки. Люди управляются с понятиями, которые лишены для них смысла, но при этом считают себя учеными (уж не варнаками безграмотными, будьте покойны).

Надо заметить, что идеология жажды наживы и «свободы», вдалбливаемая ныне здоровому потребителю в качестве единственной верной и неповторимой, чрезвычайно опасна. Усвоенная идеология жажды наживы разобщает людей, рушит общественные связи или не позволяет им возникать вне единственной цели, ради которой должен жить человек — наживаться, наживаться, наживаться… Современный человек в общем случае настроен довольно агрессивно по отношению к ближнему своему, и причины этой агрессивности, возможно, далеко не так очевидны, как кажется с первого взгляда. Например, уже не только в США можно отметить пока еще отдельные патологические случаи проявления откровенной ненависти к обществу: человек берет оружие и начинает убивать всех подряд, буквально первых встречных. Нетрудно предположить, что во многих иных случаях эта неприязнь к обществу проявляется не столь откровенно, и заметить ее отнюдь не так просто, как стрельбу по людям из винтовки. Человек пытается отомстить обществу за нанесенные ему душевные увечья, за сам образ жизни, к которому его «демократически» вынуждают. Если вдруг ненависть будет нарастать и множиться в людях, то нетрудно догадаться, чем кончит свои дни такое общество.

Любопытно бы было сравнить количество людей с психическими проблемами в обществе потребления и обществе патриархальном, живущем себе спокойно под своим «фатером» и гораздо более свободном, чем пригрезилось г-ну Хайеку в каком‑то ночном кошмаре. Идеальной парой для сравнения в текущей действительности являются США и Куба. Не менее любопытно бы было сравнить количество внесоциальных типов (наркоманов, алкоголиков, преступников, тунеядцев и т.п.). И еще более любопытно будет услышать, что скажут нынешние идеологи вроде г-на Хайека, если отличие составит сотни раз, а то и более. Думаете, много?

Общество наживы и потребления вообще устроено истерически. Ему не понять спокойного и культурного развлечения у «фатера» — общего чтения книжечки с картинками по вечерам. Представляете ли себе «фатера», который бы читал своей семье книжечку, где на картинках изображены полуголые девки в лапах драконов, сцены кровавых убийств и все такое прочее из увлечений общества наживы? Большинство из общества наживы, я думаю, невольно ищет не досуга и даже не развлечения, а забвения. Вероятно, господствующая в обществе наживы литература и кино хорошо помогают забыться. Если же отнять у людей возможность забыться, «снять напряжение», то последствия могут быть непредсказуемы. И патологическая любовь большинства людей общества наживы к насилию и прочему необходимому в кино и литературе объясняется только тем, вероятно, что пробрать человека и увлечь уже не просто: ему трудно сосредоточиться хоть на чем-нибудь, не захватывающем его целиком… Да «фатер»-то по сравнению с нами ангел: он ведь не для себя, заметьте, старался — для потомков.

Всякому нормальному современному человеку наверняка покажется, что в его страданиях и беспокойстве виновата совсем не жажда наживы и не идеология общества, идеалы его, а нечто совсем иное, более глубокое и сложное, отрицательно влияющее на его тонкую психику, например «темп жизни» или мерзавцы эти, которые каждый день кровь у него пьют на работе. Нет, даже и не надейтесь: тут не «темп жизни» и даже не оголтелые эти мерзавцы, которых что-то много развелось в последнее время. Попробуйте из любопытства найти хоть одно широко известное духовное учение, которое бы не отрицало жажду наживы: если человек хочет иметь здоровую душу и продвинуться по духовному пути, ему следует решительно отказаться от наживы, ибо нет ничего более разрушительного для души человеческой. Да что там выдающиеся духовные учения — было очень много хороших писателей, которые написали о том, как губит человека жажда наживы и даже общество наживы, толкающее человека в пропасть, причем были такие писатели и в США. Идеалы наживы несут гибель не только человеку, но и обществу. Собственно, это и есть дьявол, «сверхправительство», а продвигающие дьявольские идеалы в общество — это бесы, черти.

Автора «Апокалипсиса» можно понять так, что не только поклонники зверя погибнут в страшной катастрофе, чем-то напоминающей ядерную войну, но и сам мир наш, планета Земля, прекратит свое существование вместе со зверем. Спокойнее бы было думать, конечно, что все это дремучие басни и россказни, «поповщина, батенька», но едва ли можно не поверить человеку, который через века прозрел определяющие черты нашей жизни. Вместе с тем не стоит рассматривать сочинение как предупреждение: вряд ли автор его наивно полагал, будто потомки, прочитав эту страшную сказку и перепугавшись до смерти, немедленно выберут себе «фатера», до того честного, что подходить к нему страшно, и станут жить да поживать безгрешно, откладывая гульдены на лучшие времена. Немыслимо также предположить, что откровение дано и записано для утешения праведников: праведники обычно не злы и от страданий даже великих грешников удовольствия не получают. Так с какой же целью было дано и записано откровение? Неужели и правда есть люди, которые вполне осмысленно проводят звериное обольщение мира? Что ж, в таком случае они должны знать: безнаказанными их действия не останутся. Здесь, согласитесь, и правда укрыта мудрость.


[1] См. http://aad.archives.gov/aad/record-detail.jsp?dt=893&rid=7757231 или сохраненную копию данной страницы (234 Кб) в формате MHTML, который читают обозреватели Internet Explorer и Opera.

Зову живых