На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Происхождение языка

Дм. Добров • 2 января 2013 г.
Содержание статьи
Обезьяний язык

О происхождении языка на протяжении письменной истории человечества высказывались многие лица, ученые или нет, но все эти высказывания имеют общие черты, которые не только не позволяют отнести эти высказывания к научным, обоснованным, но и просто рассматривать их всерьез. Так, все без исключения высказывавшиеся не сумели определить язык, понять его суть, а ведь предположение о происхождении неизвестно чего, знакомого лишь по некоторым внешним проявлениям, не имеет смысла. Также ни единый из исследователей не заметил очевидной связи между языком и разумом, а также языком и рефлексной деятельностью человека. Как мы увидим ниже, существование языка невозможно отделить от разума человеческого и рефлексной его деятельности, а значит, следует рассматривать происхождение языка на фоне происхождения разума и рефлексной деятельности человека, т.е. на фоне происхождения вида. При этом хорошо бы помнить, что мы имеем дело с уникальным процессом — не воспроизводимым в природе, ведь разумных существ на Земле больше нет, а значит, в контексте происхождения человека слово «эволюция» не имеет смысла — если, конечно, понимать под «эволюцией» всеобщий закон природы, а не избирательный божественный промысел. Да и вообще, считать следствием некоей загадочной «эволюции» способность человека к теоретической коррекции рефлексной деятельности (научной) и обмену сигналами, устроенному на основаниях современной математики, способен только очень недалекий человек. Коли это эволюция, сиречь закон природы, то отчего же тогда математика не относится у нас к естественным наукам, природным, как химия и биология? Ну, нормально ли, если теоретические понятия математики считаются естественными по происхождению?

Что такое язык?

Обычный подход господствующих в науке дарвинистов-энгельсистов к изучению языка, включая его происхождение, показательно опирается на невежество — на отказ давать определение языка, но это, как ни странно, не мешает им выносить немотивированные утверждения о языке и считать свои вымыслы научными. Вот, например, чудовищное утверждение из лекции с чудовищным названием «О неизбежности происхождения человеческого языка»:

Может быть, это прозвучит парадоксально, но у лингвистов определения языка нет. Они сами как-то интуитивно понимают, чем они занимаются, и им этого хватает. Для каких-то ясных случаев интуиции достаточно, а на неясные случаи определения нет. И это объяснимо, потому что слово «определить» – от слова «предел». Определить – значит положить пределы, а пределы языка в точности неизвестны.


С. Бурлак. О неизбежности происхождения человеческого языка // Публичная лекция 4 сентября 2008 года в клубе «Bilingua».

«Пределы языка» полагает его теория, грамматика: на конечном множестве слов определено конечное число правил — где тут отсутствие пределов, бесконечность? Подумайте, приведенное утверждение ни малейшего отношения к действительности не имеет — ни малейшего. Увы, таковы уж дарвинисты-энгельсисты: даже совершенно бессмысленные утверждения считаются у них наукой. Ну, как можно доказать «неизбежность происхождения» неопределенной вещи? Ведь это полный абсурд именно с научной точки зрения.

Самое разумное, на мой взгляд, определение языка из существующих у дарвинистов-энгельсистов запутано и неясно, даже отталкивает своей тавтологией, но некоторый смысл в нем все-таки присутствует:

Есте́ственный язы́к – в лингвистике и философии языка язык, используемый для общения людей (в отличие от формальных языков и других типов знаковых систем, также называемых языками в семиотике) и не созданный искусственно (в отличие от искусственных языков).


При этом по ссылке знаковая система открывается следующее определение: «система однообразно интерпретируемых и трактуемых сообщений/сигналов, которыми можно обмениваться в процессе общения».— Да нет никакой «системы сообщений» — есть лишь система правил, по которым строятся однозначные сообщения, «однообразно интерпретируемые и трактуемые сообщения».

Дарвинисты-энгельсисты считают, как видим в определении, что язык возник естественным путем, и называют его естественным, в смысле не искусственным. Увы, естественность языка противоречит однозначности языковых сообщений, утверждаемой в том же определении, а значит, приходится сделать вывод, что объект исследования совершенно не понятен дарвинистам-энгельсистам.

Если в разговорах друг с другом мы понимаем друг друга однозначно, а не гадаем о сказанном, то должно быть очевидно для всякого человека, кроме, конечно, дарвинистов-энгельсистов, что речь наша устроена на строгих математических основаниях, теоретических, а не естественных. Этот вывод можно было сделать даже без понимания теоретической основы языка — его синтаксиса. Если отвлечься опять же от дарвинистов-энгельсистов, то всякий математик подтвердит, что теория обмена информацией, предполагающая построение однозначных по смыслу высказываний, должна иметь формульную основу и может быть описана на языке математики. Именно однозначность высказываний, повторю, свидетельствует о том, что в основе их лежит непротиворечивая система правил, формальная теория. Впрочем, многозначное предложение в принципе возможно, так как слова попадаются многозначные, но построить его сможет далеко не всякий человек, особенно на письме (попробуйте из любопытства).

Язык, разумеется, можно определить «в коммуникативном аспекте», как выражаются лингвисты, а также, разумеется, в любом ином понравившемся, например «потустороннем», но предпочтительным для понимания его сути будет определение в теоретическом аспекте — теория обмена информацией, которая лежит в основе наших рефлексов речи. Принципиально информацией следует считать любое символьное представление действительности, но в случае языка информация — это состоящие из символов слова (звуковых символов или рукописных). Особо следует подчеркнуть, что слова и язык — это разные вещи с точки зрения математики, логики современной науки: слова — это информационное множество, на котором определен синтаксис, непротиворечивые правила организации слов в предложения, а всё вместе и образует язык. Таким образом, происхождение языка отнюдь не сводится к происхождению слов, как полагают дарвинисты-энгельсисты. Более того, происхождение и употребление слов возможно только в том случае, если уже существует теория обмена информацией, синтаксис,— иначе слова просто не нужны.

Очевидно, что поскольку у людей на Земле разные языки, то в основе нашей речевой рефлексной деятельности лежит некая общая теория обмена информацией, на основании которой и построены частные теории, языки. Общая теория, разумеется, не является «праязыком», как выражаются некоторые лингвисты, так как язык, пра- или мета-, должен быть определен на конкретном множестве слов. Да, вполне вероятно, что был у людей некий первый язык, но все прочие произошли не от него, а на основании общей теории обмена информацией. Например, только совершенно невежественный человек, дикарь, способен утверждать, что современный русский язык «развился» из древнерусского, поскольку в синтаксисе у них нет почти ничего общего, причем нет и выводимости новых правил из старых, хотя словарный состав нового и старого языков общий. Ну, каким образом на основании математического вывода из сказуемых рода бысть учя и умерлъ есть можно получить современную систему сказуемого, основанную не на времени действия, а на его совершенности? Ведь сам принцип построения высказывания сменился: теперь время сказуемого в русском языке относительно в смысле известной теории, зависит от совершенности действия (вдумайтесь в словообразование: подделывал и подделал против подделываю и подделаю, время зависит от вида, разное время во второй паре является следствием разного исходного вида, в первой паре). Приведенные же древнерусские формы почти буквально соответствуют современным английским continuous и perfect.

Синтаксис древнерусского языка очень похож на синтаксис современного английского, до буквальных совпадений доходит, прежде всего — в сказуемом и оборотах с неличными формами, а также в отрицании. В той или иной степени похож он также, вероятно, на другие индоевропейские. Синтаксис же современного русского, пожалуй, уникален (если не считать очевидных его производных — украинского и, вероятно, белорусского, хотя по словарному составу тот и другой язык ближе польскому). Ну, и откуда же взялся синтаксис современного русского языка? Неужели формальная математическая теория может быть спонтанным продуктом народного творчества? Это безумие, с этим не согласится ни единый математик и вообще теоретик. Да, но откуда тогда в русском языке появились, например, новые формулы (формы) сказуемого и его оборотов? И ведь произошло это, заметьте, не в седую забытую старину, а в исторический наш период, документированный историческими источниками. Развитие нового языка мы можем проследить по нашим источникам, только вот одного не найдем в источниках — автора нового языка.

Возвращаясь к «праязыку», надо добавить, что вопрос о выводимости теорий, т.е. происхождении языков друг от друга, не имеет практического смысла: даже если теории выводятся друг из друга, то для получения логичной новой теории вывод нужно осуществлять по правилу, по математической точности правилу, иначе люди перестанут понимать друг друга. Общая теория обмена информацией и может быть таким правилом или содержать его.

Таким образом, установим ли мы происхождение языков из общего начала, происхождение ли их друг от друга, это позволит нам лишь судить о возможном содержании общей теории обмена информацией, но не позволит отказаться от предположения о ее существовании, так как происхождение новых языков невозможно вне теоретической его организации. При отсутствии такой организации, повторю, люди перестанут понимать друг друга, так как невозможно вне теории построить формулу однозначного высказывания (предложения любого языка).

И удаляясь от теоретических построений, заметим очевидное: мировая история предлагает нам примеры как рождения уникальных языков, так и преобразования заимствованных. В результате последнего и образуются, вероятно, группы схожих языков. Таким образом, «праязык» существует лишь для каждой языковой группы.

Возникновение уникальных языков — не похожих на иные существующие — можно объяснить, как уже сказано, посредством общей теории обмена информацией. Воспроизвести общую теорию обмена информацией можно, наверно, путем выделения теоретической общности всех языков. В нее должны входить, во-первых, основы своеобразной теории информации, т.е. основы правильного построения слов из символов, основы словообразования (гласные звуки, согласные, формирование слогов и т.д.). Это кажется нам простым только потому, что мы привыкли к словам и словообразованию. На деле же это очень сложное теоретическое представление действительности, по сравнению с которым, например,  языки программирования являются детским лепетом, так как ничего подобного не содержат. И подчеркнем для дарвинистов-энгельсистов: подобное представление действительности естественным образом не доступно самцу обезьяны и оной же самке — в силу теоретического его характера, научного, разумного. О синтаксисе же и говорить нечего: обезьяна ни понять его не в состоянии естественным образом, ни тем более породить.

Во-вторых, общая теория обмена информацией должна содержать теоретическое понятие о предложении, т.е. множестве слов, организованном по правилу сказуемого, синтаксически подчиненных сказуемому. Можно развить определение предложения, употребив понятие современной математики алгебраическая система и прочие, но и без того, надеюсь, понятно, что вне математики такое определение невозможно (попробуйте найти определение предложения — найдете только неформальные соображения «в семантическом аспекте», а то и привычном «коммуникативном»).

В-третьих, поскольку средоточием общей теории обмена информацией является предложение, сам принцип обмена информацией, то в данную теорию должно быть заложено понятие о времени — настоящем, прошедшем и будущем, по каковым временам классифицируются все или почти все сказуемые любого языка. Да, но время — это опять же теоретическое понятие (математическое), область определения физических процессов (последние выражаются математически как функции от времени — что называется, чисто формально). Наверно, надо упомянуть для критики дарвинистов-энгельсистов, что самцу обезьяны и оной же самке чувство времени не доступно в силу теоретического характера этого понятия, научного.

Таким образом, общность языков сводится к следующему:

Можно, конечно, добавить сюда понятие о главных и второстепенных членах предложения, но это понятие, я думаю, входит в определение предложения как множества слов, организованного по правилу сказуемого. Впрочем, грамотнее бы было вести речь не о множестве слов, а о множестве подмножеств (членов предложения), подчинении, структуре, причем сказуемое здесь будет главным подмножеством, основанием структуры. Формальным же критерием истинности данного построения будет однозначность: один второстепенный член предложения — одна синтаксическая связь. «Семантический критерий», впрочем, отменять нельзя, так как высказывание может быть построено формально верно, но при этом не иметь смысла, что встречается у душевнобольных.

Определение предложения пытались дать еще «античные» ученые эллины — «законченная мысль» (что такое мысль?), а неудача их связана исключительно с тем, что они не владели понятиями современной математики, без которых определить предложение невозможно. Вообще, ни единая строгая теория не может быть построена без математики, логики науки.

Теоретическая основа языка не позволяет, конечно, говорить о его естественном происхождении — во всяком случае до тех пор, пока мы не поменяем свои представления о естественном и искусственном. Вместе с тем отсутствие даже в наши дни теоретического (математического) осмысления синтаксиса препятствует считать его опять же естественным произведением человека, собственным, независимым. По-простому говоря, если «праязык» сознательно создали даже не самец обезьяны и оная самка, а дикие люди, не знакомые с наукой, что силятся доказать дарвинисты-энгельсисты, то почему же современная наука все еще не разобралась в этом сознательном творении дикарей? Не слишком ли сложно это для дикарей, не говоря уж о самце обезьяны и оной же самке? Сумеете ли представить себе дикаря, который владеет тремя основными понятиями для создания языка, информация, алгебраическая система и функция? Как это возможно, если, например, понятие информация до сих пор не имеет общепринятого научного определения? Поскольку это совершенно невозможно, совершенно исключено, даже обсуждать здесь нечего, то остается предположить, что основаниями языка человек владеет неосознанно — рефлексно, что, вообще говоря, очевидно, но требует некоторых пояснений.

Язык и рефлексы

Каждый, конечно, знает, как люди обучаются родному языку — в детстве исключительно на рефлексных основаниях. Ну, можно ли говорить о наличии у ребенка уже полноценного разума? Между тем, даже дошкольники уже способны правильно построить предложение, логичное высказывание, т.е. им каким-то образом уже доступны теоретические основания языка, в частности — синтаксис. Поскольку дети у нас даже в школе не изучают теоретических оснований языка (математических), к тому же существуют и существовали народы вообще без образования в нашем смысле, то следует остановиться на том, что теоретические знания, по крайней мере основополагающие, доступны человеку на рефлексном уровне.

С возрастом, конечно, речь развивается на основаниях разума, образования, так как отнюдь не все люди хорошо владеют связной речью, но основополагающие знания возникают на рефлексном уровне. Взрослый человек обладает уже достаточным разумом, чтобы освоить иностранный язык исключительно на основаниях разума. Это ему дается намного тяжелее, чем освоение языка в детстве, но все-таки дается. Кстати, если, несмотря на разум взрослого человека, развитый значительно более, чем разум ребенка, освоение языка взрослому дается значительно тяжелее, чем ребенку, то мы просто обязаны допустить принципиально разные способы освоения ими языка.

Любопытство вызывает тот факт, что ребенок способен говорить на нескольких языках, причем все он осваивает легко (вероятно, если их не слишком много, например два или три). Положим, произносить слова он обучается на основании формирования обычных условных рефлексов, но как же у него возникает понимание синтаксических особенностей разных языков? Кажется так, что для этого в человека должен быть заложен отнюдь не синтаксис определенного языка, а всего лишь основания языкового общения, общая теория обмена информацией. С точки зрения творца это логично, не так ли?

Попытки ребенка заговорить носят явный безусловный рефлексный характер, так как начинаются очень рано и являются лишь реакцией на особенный внешний раздражитель — присутствие людей рядом с ребенком, их речь. Если же людей рядом не будет, ребенок не заговорит, о чем свидетельствуют немногие случаи попадания детей в животный мир — маугли, феральные дети. Поскольку феральные дети, если провели они в обществе животных первые годы жизни, не могут вполне освоить человеческий язык, как принято считать на основании немногих наблюдений, то приходится шатко предположить, что понимание человеком общей теории обмена информацией само по себе не является рефлексом — во всяком случае безусловным (такой рефлекс является врожденной реакцией на внешнее воздействие и не может не проявиться). Шатким же это предположение является потому, что рефлексная деятельность может расстраиваться, например, вследствие психических заболеваний (возможна и утрата безусловных рефлексов, например при шизофрении), а попадание ребенка в животный мир может, вероятно, привести к психическому заболеванию. Увы, хоть что-нибудь положительное по данному вопросу смог бы сказать, пожалуй, только психиатр-клиницист, который наблюдал случаи «синдрома Маугли», но кто же наблюдал их лично во множестве?

Тот факт, что попавшие к животным дети подражают их повадкам и растут по сути животными, свидетельствует о весьма странной природе человека: например, воспитываемые людьми животные, дикие или нет, вовсе не подражают людям. Да, вероятно, дикие животные не приобретают у людей всех рефлексов, которые приобрели бы в дикой природе, но ведь не приобретают они и противоестественных для них рефлексов иного вида, как люди у животных.

Печальный пример феральных детей помогает сделать важный вывод: человек просто в принципе не может сформироваться вне совершенно определенных условий, причем не естественных, а искусственных,— вне общества человеческого, вне его культуры и разума, в частности — речи, устроенной, напомню, на теоретических основаниях, не естественных. Только при этом условии и начинается нормальная рефлексная деятельность человека. Да, но коли так, то при чем же здесь эволюция как закон естественного развития? Разве естественное развитие может привести к необходимости искусственного толчка, культурного? Что же в таком случае естество и что искусство с культурой?

Да, можно, конечно, долго спорить о естественности или искусственности человеческого общения, но ведь это уход от решения вопроса, подмена понятий. Невозможно отрицать тот факт, что естественный механизм нормальной рефлексной деятельности ребенка запускается только искусственным средством — речью, устроенной на теоретических основаниях. Или, может быть, все-таки сойдемся на мнении, что математика является естественной наукой?

Надо добавить, что человеческое общение, при непредвзятом на него взгляде, вовсе не является естественным — в том смысле, что не требуется для выживания вида, не является необходимым для выживания. Последнее очевидно, так как все прочие виды на Земле выживают вне человеческого общения, в том числе похожие на человека обезьяны. Если же предполагать некую цель «эволюции», программу, то чем же это отличается от идеи Бога? Так и в Библии написано. Вместе с тем, безусловно, обмен информацией сильно повышает выживаемость вида, но ведь этот обмен устроен на теоретических основаниях, научных, совершенно искусственных. Наука не может возникнуть естественным путем, например в голове носорога как позыв к великому и прекрасному.

Возникает вопрос: если человеческое общение является необходимым условием существования человека, если вне его человек невозможен, то что же является причиной общения? Получается поразительная вещь, невозможная при естественном развитии: культурное общество людей, производная величина, является необходимым условием формирования нормального человека, исходной величины для формирования общества. Иначе говоря, следствие в данном случае оборачивается причиной — разве это естественно? Мнимый этот парадокс можно разрешить только одним способом — понять, что такое причина и следствие и каков нормальный порядок получения значений, следствий.

Язык и разум

В связи со сказанным выше очевидно, что язык не может сложиться прежде разума, так как для владения языком требуется воспринимать теоретическое понятие время, часть понятия функция, на котором и покоится разум. Классическая функция — формальная зависимость той или иной величины от времени — представляет собой причинно-следственную связь, в которой следствием является значение функции, а причиной — правило получения значения, закон, побуждение к действию. Таким образом, логический вывод, на котором покоится разум человека, есть просто способность человека найти значение по правилу, правильное значение, как подсказывает язык. Буквально так дело обстоит и в математике: если в теории значение получено по правилу, оно является истинным (правила, конечно, можно выдумать, а не установить в действительности, из опыта, но в таком случае теория перестанет быть действительной — будет лишь абстрактной, философской). Все очень просто.

Введя понятия причина и следствие, можно обратиться к заявленному выше мнимому противоречию: каким образом культурное общество людей, производная величина, является необходимым условием формирования нормального человека, исходной величины для формирования общества? Здесь введены отношения между субъектом (человеком) и объектом (обществом), которые не являются причинно-следственными в связи с приведенным определением причины и следствия. В той или иной теории мы можем рассматривать как следствие (значение функции) либо человека, либо общество, но в любом случае причиной будет являться функция, некое правило, которое и приводит человека или общество в его состояние. Причина в любом случае лежит вне ряда значений.

Удобно будет рассматривать всякое упорядоченное на основании языка множество людей (народ) как множество значений неизвестной функции, рефлексной или нет, открывающей человеку путь к общению и, следовательно, к резкому повышению выживаемости людей. Множество людей может сложиться не только на рефлексных основаниях, как, вероятно, собираются в племена дикари, но и на основаниях уже разума, например понимаемой выгоды или идеологии, примеры чему можно найти в мировой истории. Возможно, процесс образования множеств людей подобен постижению человеком языка — сначала рефлексно, а потом на основаниях разума.

Общество как носитель языка, безусловно, должно быть рассмотрено уже как разумная организация — множество людей, обладающих разумом. Впрочем, поскольку для владения речью и разумом нужны одни и те же логические понятия — функция и множество, к которым сводится всё, то можно, вероятно, считать происхождение разума и речи двумя гранями единого процесса. Не только ведь речь человека невозможна без разума, как отмечено выше, но и разум человека был бы невозможен без речи, обмена информацией. Вдумайтесь, мы выражаем нашу мысль только на основании того или иного символьного языка — общения, программирования, математики, нотной грамоты…

Вспомним вопрос ученым эллинам: что такое мысль? Действительно, предложение — это мысль, а мысль — это однозначное информационное сообщение (функциональное символьное), построенное по правилам. Эллинская «законченная мысль» отличается от незаконченной тем, что она имеет значение как функция. Да, в некоторых случаях, например на нотном языке, отличить законченную мысль от незаконченной или бессмысленного набора звуков сможет не всякий, но критерии существуют даже здесь (существует целая наука — гармония). Таким образом, мысль можно определить как однозначное (функциональное) логичное высказывание на каком-либо символьном языке. Получение значения принципиально (функциональность), так как если значения не будет, то не будет и мысли. Например, этим предложение языка общения отличается от словосочетания — функциональностью, предикативностью.

Логический вывод, безусловно, представляет собой функцию, получение нового значения — еще не существовавшего в мире, в каковые рамки уложатся все произведения человечества, от примитивного каменного топора до фортепьянных концертов Рахманинова. Но ведь и предложение языка общения построено на функциональной основе — на основе действия во времени, сказуемого, хотя предложение и представляет собой множество слов. Собственно, основание всякой логики и есть логичное высказывание, предложение на том или ином символьном языке.

Мы не вправе, конечно, отделить язык от разума: язык — это средство разума, как речь — средство языка общения.

Язык и эволюция

Всем, конечно, известно, что «эволюция» — это просто жуткий фетиш дарвинистов-энгельсистов, погружающий их в священный трепет и безумие. «Эволюция» есть крепкое начало всего, все в мире сталось через «эволюцию», но ведь по такому раскладу ее можно назвать просто жизнью или промыслом божьим, в зависимости от контекста. Эволюция есть развитие, но ведь и жизнь (промысел божий) есть развитие — зачем вводить бессмысленный дублирующий термин? Для пущей «научности»? Чтобы не разобрать было, о чем речь? Да, пожалуй. Например, словосочетание теория эволюции звучит отлично, но вот словосочетание теория жизни уже крепко отдает идиотизмом, не так ли? А ведь значение у данных словосочетаний одно.

Дарвинисты-энгельсисты часто употребляют бессмысленное выражение эволюция человека, вкладывая в него вымышленное и бессмысленное значение — процесс физических изменений неких живых существ разных видов, который привел к появлению современного человека. Во-первых, целенаправленный переход нескольких близких видов из одного в другой совершенно фантастичен, не отвечает представлению о биологическом роде как происхождении от единого предка, а во-вторых, в вымыслах дарвинистов-энгельсистов идет откровенное противоречие: современным человеком считается нынешняя его форма, с характерно развитой лицевой частью черепа (грубо говоря, без вытянутой вперед морды), но ведь это развитие возможно было только ввиду упражнения органов речи, т.е. функции, исключительно человеческой. Где же логичные границы рода и вида?

Блестящую «эволюционную» мысль, помогающую установить точные границы вида человек разумный, высказал за полторы тысячи лет до Дарвина и Энгельса св. Григорий Нисский:

Итак, если Писание говорит, что человек создан был последним после всего одушевленного, не иное что означается этим, как то, что Законодатель любомудрствует о душе нашей по необходимой некоторой последовательности в порядке, усматривая совершенное в окончательном. Ибо в словесном заключается и прочее, а в чувственном есть, без сомнения, и естественное, последнее же усматривается только вещественным. Поэтому природа естественным образом, как бы по степеням,– разумею отличительные свойства жизни,– делает восхождение от малого к совершенному.

И поскольку человек есть словесное некое живое существо, то нужно было устроить телесное орудие, соответственное потребности слова. Как видим, что музыканты с родом орудий соображают и музыку, на лире не свиряют и свирели не употребляют вместо гуслей, так подобным этому образом и для слова нужно было соответственное устройство орудий, чтобы, согласно с потребностью речений, изглашалось слово, образуемое голосовыми членами. Для этого-то приданы телу руки. Ибо если можно насчитать тысячами жизненных потребностей, в которых эти досужие и на многое достаточные орудия рук полезны для всякого искусства и всякой деятельности, с успехом служа в мирное и военное время, то преимущественно перед прочими нуждами природа придала их телу ради слова.

Если бы человек лишен был рук, то у него, без сомнения, по подобию четвероногих соответственно потребности питаться устроены были бы части лица, и оно было бы продолговато и утончалось к ноздрям. У рта выдавались бы вперед губы мозолистые, твердые и толстые, способные щипать траву. Между зубами вложен бы был язык, отличный от теперешнего – мясистый, упругий и жесткий, помогающий зубам, или влажный и по краям мягкий, как у собак и прочих сыроядных животных, вращающийся между острыми рядами зубов. Поэтому если бы у тела не было рук, то как образовался бы у него членораздельный звук, когда устройство рта не было бы приспособлено к потребности произношения? Без сомнения, необходимо было бы человеку или блеять, или мычать, или лаять, или ржать, или реветь подобно волам и ослам, или издавать какое-либо зверское рыкание. А теперь, когда телу дана рука, уста свободны для служения слову.

Следовательно, руки оказываются принадлежностью словесного естества; Творец и их примыслил для удобства слову.


Потрясающе, глазам не веришь,— тема «Эволюция в учении святых отцов».

Это значит, что так называемое прямохождение, освободившее руки для разумной деятельности, уже является принадлежностью вида человек разумный. Все без исключения «эволюционные» изменения, приведшие к возникновению у человека нынешних форм, вызваны были появлением у некоего нашего предка разума и речи. Разумеется, у исходного типа речь не могла быть вполне членораздельной, но если бы ее не было вовсе, то не возникло бы в ходе «эволюции» современное строение лицевой части черепа и гортани, которое и позволяет нам владеть членораздельной речью.

Таким образом, мы употребляем слово эволюция осмысленно. В случае человека это жизнь его, развитие его упражняемых органов «от малого к совершенному», как «эволюционно» выразился св. Григорий. Да, наш предок выглядел, пожалуй, именно так, как описал св. Григорий — с вытянутой мордой, обезьяньей, и морда эта изменилась в поколениях и веках благодаря человеческой речи, которой предок овладел по причине, не известной дарвинистам-энгельсистам. Разумеется, и черепная коробка изменялась в связи с упражнением мозга, разумом.

Выше пояснено, на что опирается разум — на логический вывод, функцию, а средством разума, напомню, является язык общения. Это позволит уверенно отличить человека от обезьяны в любом случае. Если, например, на стоянках т.н. человека умелого (homo habilis) находят ручные рубила, то это очевидное свидетельства разума, умения произвести логический вывод, найти на основании правила новое значение — до сих пор в мире не существовавшее. По-простому же говоря, изготовленное ручное рубило имеет определенную функцию, предусмотренную изготовителем, но у животных ничего подобного нет, изготовленные орудия труда они, разумеется, не используют. Спрашивается, если человек умелый постепенно под влиянием своего разума изменялся к нынешнему облику, то почему же мы должны считать его особенным видом? Каким образом единый процесс мог протекать в рамках нескольких видов? И почему, собственно, эти виды вообще выделены? Лишь на основании изменяющихся физических признаков? Но это нелогичное деление, ничем не обоснованное и, следовательно, уводящее от понимания жизни («эволюции»).

По поводу магической «эволюции» следует заметить очевидное: человек как вид не мог родиться «эволюционным путем» — только революционным. Дело в том, что способность сделать логический вывод элементарна (неразложима), т.е. не может «развиваться в ходе эволюции» — либо она есть, либо ее нет. Если она имеется у живого существа, то это человек, как бы внешне он ни отличался от современного, а если ее нет, то это самец обезьяны или оная самка. Что же касается развития («эволюции»), то развивался не человек и его разум, а общество и наука. Да, у человека умелого ниже был уровень жизни, но объясняется это не слабым его разумом, «неразвитым», а лишь плохим развитием общественных отношений в силу плохого развития речи по причинам чисто анатомическим, а также отсутствием в обществе науки. Мне кажется, в смысле мировой науки прогресс человечества, именно человечества, а не только некоторых народов, за письменную его историю очевиден.

Кстати сказать, указанное противоречие — элементарное назначение сложного органа — Дарвин видел, в отличие от его последователей:

Если бы возможно было показать, что существует сложный орган, который не мог образоваться путем многочисленных последовательных слабых модификаций, моя теория потерпела бы полное крушение. Но я не могу найти такого случая.


Ч. Дарвин. Происхождение видов путем естественного отбора, или сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь. Глава VI. Трудности теории.

Таким органом является мозг человека, элементарная способность которого к логическому выводу не могла образоваться «путем многочисленных последовательных слабых модификаций», поскольку она неразложима. Впрочем, является ли наш разум свойством мозга? Если нет, то дарвинисты-энгельсисты могут ликовать: их теория спасена. Впрочем, тогда им придется отказаться от «эволюционного рождения разума», а это тоже большая потеря. Ну, каково после стольких лет слепого обожания отправить папашу Энгельса на свалку науки, к алхимикам и прочим лжеученым?

Не желая расставаться с «теорией» Энгельса и ей подобной ахинеей, дарвинисты-энгельсисты слепо рыщут в попытках найти у животных хотя бы зачатки разума, чтобы тем самым подтвердить «эволюционное развитие разума», но получается из рук вон плохо. Вот характерный для настоящего дня пример из помянутой выше лекции о неизбежности возникновения языка:

Итак, понимание причинно-следственных связей – это один из козырей приматов в эволюции, второй козырь – это поведенческое приспособление. На слайде вы видите японскую макаку, которая научилась мыть клубни в ручье. Теперь они все это собезьянничали, и все успешно моют клубни в ручье.


С. Бурлак. О неизбежности происхождения человеческого языка.

Вскрыть отсутствие смысла в этом заявлении можно было одним вопросом: что такое причинно-следственные связи? У приматов, разумеется, нет и быть не может понимания причинно-следственных связей, т.е. разума, это лженаучное заявление, причем откровенное.

Выше дано определение причины и следствия — функция и значение функции. Функция есть преобразование объекта с получением уже нового объекта, преобразование по правилу (иной раз в целях чисто математических используется понятие правило вывода, которое подчеркивает именно новое значение в итоге преобразования — вывод, следствие). Вдумайтесь, разве же макака преобразует именно объект, клубень, а не покрывшую его грязь? Увы «эволюции», действие макаки не является преобразованием объекта, поскольку на выходе нет преобразованного объекта, нового значения. Данное действие, мытье клубней, является лишь следствием ассоциативной связи между чистым клубнем и грязным, которые можно воочию видеть в природе, а не получить о них представление в ходе логического вывода. По итогам своей наблюдательности макака и устанавливает соответствие — выбор — между двумя объектами через действие, которое тоже можно наблюдать в природе (в воде грязные предметы отмываются от грязи). Здесь нет никакого вывода, нет даже намека на вывод, т.е. на получение логического следствия, значения именно вывода.

Вообще, разница между логической способностью животных и логической способностью человека такая же, как между выбором и выводом. Принципиально вывод отличается от выбора тем, например, что он устанавливает соответствие между классами (множествами), а не между объектами определенного класса, как выбор. Иначе говоря, вывод является правилом соответствия, а не самим соответствием. Скажем, если обезьяна берет палку для выполнения определенной работы, то логическая связь здесь буквальная: палка — объект, но если человек изготавливает каменный топор, то это лишь один объект из множества значений функции, ибо же соответствие здесь не буквальное, а по правилу. Другим важным свойством вывода является его дифференцируемость, т.е. для физических процессов — определенность во времени.

Животные, конечно, способны к сознательной коррекции рефлексной деятельности, но эта коррекция принципиально отличается от логической коррекции рефлексной деятельности, разумной, которая доступна человеку. В сознании животных остаются некоторые виденные ими явления природы и объекты, так что всегда в принципе возможно осуществить выбор из доступных сознанию объектов и построить через действие ассоциативную связь с объектом, существующим в действительности. Вот значительно более впечатляющий пример, чем макака, моющая клубни:

В это время Снамука заметил впереди лису. Она уходила от нас по тропе и, видимо, торопилась добраться до материка, пока еще огонь не вышел из косы. Однако расчет ее не оправдался. Тут были особенно густые травянистые заросли. Как только пал достиг их, сразу взвилось длинное пламя. Вместе с жаром кверху взлетела горящая ветошь, которую забросило в нашу сторону, и тотчас зажгло траву на косе сразу в нескольких местах. Путь лисе был отрезан. Тогда она бросилась к морю в надежде обойти пал по намывной полосе прибоя, но здесь уже стоял удехеец Дюллюнга. Словно сговорившись, мы втроем рассыпались в цепь по всей ширине косы. Заметив наш маневр, лисица побежала влево к озерку с намерением переплыть на другую его сторону, но в это время к берегу подошел Чжан-Бао с собакой. Последняя, увидев лису, бросилась в воду и поплыла к ней навстречу. Таким образом лисица оказалась окруженной со всех четырех сторон. Тогда она вновь вышла на косу. Теперь перед ней была дилемма: или она должна была бежать через огонь и опалить свой пушистый мех, или броситься навстречу охотникам с малым числом шансов уцелеть под обстрелом из трех ружей. Лиса стала метаться, потом вдруг решилась: она быстро погрузилась в воду так, что оставила на поверхности ее только нос, глаза и уши. Собака была от нее уже в нескольких шагах. Тогда, нимало не медля, лиса вылезла вновь на косу и, не отряхиваясь, бросилась к палу, где огонь был слабее. Выбрав момент, она прыгнула через пламя. Я хорошо видел ее, потому что по ту сторону начинался подъем, лишенный растительности. Отбежав от пала шагов двадцать, лиса встряхнулась, оглянулась в нашу сторону и, увидев, что собака выходит из воды на берег, пустилась наутек. Еще мгновение, и она скрылась в чаще леса.


В.К. Арсеньев. В горах Сихотэ-Алиня. Издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая Гвардия», 1937, стр. 166.

Здесь видим принципиально то же самое, что и у описанной выше макаки — ассоциативную связь через действие, но не логический вывод. Лиса сотню раз могла видеть воочию, что мокрое не горит, что вода не горит, и именно это наблюдение лежало в основе ее действия. Это не разумная деятельность, а сознательная. Ну, никто ведь не отрицает, что животные обладают сознанием, как человек, не так ли? К чему же тогда эти факты, доказывающие не разум животных, а лишь их сознание? Стоит ли доказывать очевидное? Иная собака тоже «все понимает», только говорить не может.

Революция разума

Выше мы показали, что для обретения разума как элементарной способности не требовались никакие сложные «эволюционные» процессы — сложное анатомическое развитие человека требовалось лишь для полного овладения речью, и развитие это проходило, разумеется, в пределах вида, т.е. человек умелый был столь же разумен, как человек современный, только речью владел хуже. Выше мы также нашли связь языка с разумом как средства его и неестественный характер языка — теоретический, научный. Следовательно, обсуждение естественного планомерного развития языка с разумом нужно оставить дарвинистам-энгельсистам.

Безусловно, на сегодняшний день самой простой и логичной идеей, объясняющей рождение у человека разума и языка, является божественный промысел. Дело, однако же, не в названии, а в сути явления. Вспомним, разве конструктивно называть жизнь эволюцией? Нет никаких сомнений, что даже непосредственное божественное воздействие на некоего предка человека носило бы вполне естественный характер, а значит, главная задача заключается в том, чтобы установить это воздействие и его последствия, а не дать ему подходящее красивое имя, например «эволюционный фактор».

Дарвинисты-энгельсисты, кажется, все уверены, что язык непременно развивался, т.е. восходил от простого к сложному; некоторые даже указывают грамматические категории или слова, которые явились человеку первыми как наиболее простые, на их взгляд. Увы, подобный подход к решению задачи очень сильно напоминает строительство дома, начатое со второго этажа.

Да, восхождение от простого к сложному составляет, наверно, суть любого развития, но развиваемая и при этом используемая теория обязана быть законченной в любой момент времени, рабочей. Поскольку единицей языка является предложение, упорядоченное множество слов, то оно и должно было возникнуть первым, а потом развиваться. Простейшее логичное и завершенное предложение состоит из подлежащего, сказуемого и дополнения, т.е. значения области определения функции сказуемого — значения, преобразуемого действием сказуемого. Кажется так, что столь глубокая абстракция как пустое множество (отсутствие подлежащего при сказуемом или дополнения) должно было возникнуть много позже названного логического костяка предложения.

Как мы убедились выше на примерах из рефлексной деятельности животных, они отдают себе отчет в своей субъектной сущности (лиса) и в наличии объектов, предназначенных для действий над ними (макака). Даже если предположить, что человек в исходном своем состоянии обладал исключительно животным сознанием, то в его сознании были необходимые субъектно-объектные понятия, чтобы под неким воздействием сформировать из них логический костяк предложения на основании голосовых сигналов, используемых животными. И только после этого человек мог начать формирование множества слов, на котором были бы определены возникшие субъектно-объектные логические отношения. Такова схема возникновения языка — естественная в том смысле, что фантастическим (неестественным) в данном случае является только неизвестное воздействие на человека, приведшее его к пониманию определенных во времени действий.

Описанная схема появления языка является принципиальной — сначала основа синтаксиса, т.е. понимание субъектно-объектных отношений во времени, а уж потом слова и развитие членов предложения. Допустить можно лишь то, что первое предложение состояло не из трех слов, а из одного сигнала, но по смыслу в нем было три слова. Например, предложение «я обработаю камень» могло выражаться одним словом (последовательностью речевых символов, звуков) или даже сигналом вплоть до жеста, но и говорящий, и воспринимающий речь должен был понимать не только то, что речь идет о связи субъекта и объекта через преобразование субъектом объекта, но и то, что это преобразование происходит во времени. Иначе говоря, первое предложение прозвучало уже между разумными существами. Оно и стало стимулом для формирования множества слов и изменения в связи с речью анатомического строения человека до современного состояния.

Особо следует отметить, что человек получил представление о времени, в частности — времени сказуемого, до осознания субъектно-объектных отношений или одновременно. Тонкость состоит в том, что без понимания времени нельзя понять субъектно-объектные отношения как физический процесс, процесс во времени. Ну, животные ведь не понимают этого, и подвижек никаких нет — даже при посильной помощи самых глупых дарвинистов-энгельсистов, которые уже пытались научить обезьяну говорить, а потом и понимать язык символов. Восприятие времени как действительности — это как раз та уникальная особенность, которая отличает человека от животных.

Кажется так, что именно под влиянием полученного восприятия времени человек сумел сформировать четкое представление о субъектно-объектных отношениях в мире, физических процессах, которое и положило начало предложению и языку общения. С иной же стороны это значит зарождение разума человеческого. Ну, выше было отмечено, что язык есть средство разума, неотъемлемая его часть, средство для выражения мыслей как продукта разума.

Таким образом, загадка человека сводится к главному вопросу: посредством каких воздействий или явлений исходный человек мог получить живое представление о времени? Естественным ходом вещей это невозможно, что следует, например, из опыта: нынешние весьма многочисленные на Земле виды животных такого представления не получили, не обладают они разумом, хотя некоторые из них существуют дольше человека. Невозможно это и по указанной выше причине: ни «эволюционные факторы», ни животные не создают теорий обмена информацией. Не мог создать теорию обмена информацией и сам человек, о чем говорит, например, современный русский язык, возникший в исторический период и не имеющий авторов. Неосознанно создать непротиворечивую теорию нельзя, а осознанных действий по ее созданию в человечестве нет и не было, о чем можно судить по состоянию современной науки, представители которой все еще не понимают, что такое язык. А можно ли осознанно создать то, чего не понимаешь? Нет, это фантастика. Или, может быть, от рождения человека идет процесс отупения людей? Нет, развитие в последние несколько тысяч лет науки противоречит данному предположению.

Как мы хорошо знаем, для обостренного восприятия чего-либо, не имеющего особенного значения для нашего сознания, не тревожащего нас в повседневности, нам требуется всего лишь потерять это. Но можно ли потерять время? Да, явление, которое можно воспринять именно так, бывает в полярных широтах — полярная ночь. Полярную ночь можно рассматривать именно как символ потери времени, остановки времени. Впрочем, простейшее это соображение не объясняет, каким образом человеку стала доступна теория обмена информацией на рефлексном уровне, а также не указывает на ее автора, да и живущие в полярных широтах животные, например собаки, что-то не умнеют. Это лишний раз приводит к убеждению, что естественное постижение времени неразумными живыми существами просто невозможно.

Ошибочно, впрочем, считать, что на человека было оказано одноразовое воздействие и далее он развивался уже самостоятельно, естественно. Напомню, языки возникают даже в наши дни, например современный русский, причем без видимого участия человека, вероятно на рефлексном уровне. Это значит, что человек или общество все еще подвергается некоторому воздействию со стороны — именно тому, вероятно, которое и сделало человека разумным. Конечно, странно выглядит избирательное воздействие, например только на русских, но ведь избирательным в данном случае может быть не воздействие, а восприятие…

Некое воздействие на народ при возникновении языка мы должны допустить потому, что не могут разрозненные люди без общего руководства создать непротиворечивый синтаксис, позволяющий строить однозначные высказывания. Это исключено совершенно, тем более при отсутствии необходимого математического образования (современная математика, при помощи которой можно описать предложение, зародилась только в девятнадцатом веке). Нельзя допустить даже постоянную корректировку деятельности каждого невольного создателя языка по деятельности других образованных людей, так как средства массовой информации и широкое народное образование появились не так уж давно.

Можно рассматривать указанное воздействие, в частности, как естественное или искусственное, но кажется так, что лучше будет выразить данное противопоставление в иных понятиях: индивидуальное или нет. Искусственным воздействием будет индивидуальное, а естественным — неиндивидуальное. Индивидуальное воздействие будет разумным (целенаправленным и мотивированным), а неиндивидуальное — случайным.

Впрочем, уместно ли слово воздействие? Может быть, лучше будет использовать слово взаимодействие? Теория возникает на одной стороне, но воплощается-то она в жизнь на другой стороне. Взаимодействие, конечно, не значит именно контакт с индивидуальностью, так как с естественным явлением, явлением природы, тоже можно взаимодействовать. Разумеется, явление природы, порождающее строгие теоретические закономерности, мы оставляем на совести дарвинистов-энгельсистов.

Поскольку выше мы пришли к убеждению, что речь есть средство разума, т.е. информационный обмен есть средство разума, то можно допустить, что помянутое взаимодействие тоже носит информационный характер. Почти наверняка это значит, что воздействие на человека имеет волновую природу, так как для передачи информации требуется периодическое воздействие. Собственно, я к тому веду, что предлагаемая гипотеза принципиально проверяема, в том числе на теоретическом уровне.

Дело в том, что в головном мозге человека формируются электрические колебания крайне низкой частоты (около десяти колебаний в секунду). Взаимодействие с внешним источником возможно, вероятно, через резонанс, но тогда этот внешний источник должен генерировать колебания на чрезвычайно длинных волнах, чрезвычайно низкой частоты, во много раз ниже, чем фиксируемая нами частота колебаний мозга, если она является резонансной (для получения резонанса собственная частота колебаний мозга должна быть равна частоте колебаний внешнего источника). Если частота колебаний нашего мозга резонансная, то проверить это можно будет относительно легко, во всяком случае в теоретическом представлении: нужно будет просто защитить человека от любых волновых воздействий и замерить частоту колебаний его мозга в обычном порядке.

Известные ныне сверхдлинные волны хорошо распространяются и хорошо проникают, например, в толщу воды, на каковом их свойстве построена радиосвязь с подводными лодками. К сожалению, я не представляю, как будут себя вести чрезвычайно длинные волны (может быть, в миллионы километров длины) и возможны ли они вообще, но вопрос это, видимо, обсуждаемый на теоретическом уровне…

Надо добавить, что указанное воздействие распространяется, вероятно, не только на человека, но и на всю природу. Вероятно, сознание животных обеспечено тоже за счет этого воздействия: все же ассоциативная логика, логика выбора подходящего в ассоциацию объекта,— это тоже логика, позволяющая совершать логичные поступки, т.е. корректировать рефлексную деятельность на основании воспринимаемых из внешней среды раздражений (вспомните лису и макаку, описанных выше).

Возможно, указанное воздействие идет на нескольких частотах или носит некий неэлементарный характер, так как в головном мозге человека фиксируют несколько ритмов. Хотя частоты их близки, все же их различают (есть такая дисциплина — электроэнцефалография).

Безусловно, должно существовать какое-то разумное (информационное) воздействие на природу, которое и обусловливает ее развитие, жизнь, эволюцию, так как если сама жизнь является причиной себя, как учат дарвинисты-энгельсисты, то возникнуть она не может ни в коем случае: если нет жизни, то нет и причины ее существования. Отвлекитесь от глупых вымыслов дарвинистов-энгельсистов и обдумайте следующий вопрос: что такое жизнь? Жизнь — это теоретическая организация материи, на строгих научных основаниях, на основаниях разума, свидетельством чему являются естественные науки. Неужели это не очевидно?

Зову живых