На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

7. И еще одно доказательство
авторства Крюкова

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.
Содержание статьи
Ф.Д. Крюков

Вызывает огромное удивление отношение к Крюкову советской власти: он был напрочь вычеркнут из нашей литературы, даже имя его запрещено было к упоминанию, причем даже до выпада Солженицына:

И вот в 1965 г. в ростовской газете «Молот» (13.8.65) появилась статья В. Моложавенко «Об одном незаслуженно забытом имени» — о Крюкове, полвека запретном к упоминанию за то, что в гражданскую войну он был секретарем Войскового Круга. Что именно хочет выразить автор подцензурной пригнетенной газетной статьи, сразу понятно непостороннему читателю: через донскую песню связывается Григорий Мелехов не с мальчишкой‑продкомиссаром, оставшимся разорять станицы [Шолохов не был продкомиссаром, это ложь], но — с Крюковым, пошедшим, как и Мелехов, в тот же отступ 1920 года, досказывается гибель Крюкова от тифа и его предсмертная тревога за заветный сундучок с рукописями, который вот достанется невесть кому: «словно чуял беду, и наверно не напрасно»… И эта тревога, эта боль умершего донского классика выплыла через полвека — в самой цитадели шолоховской власти — в Ростове-на-Дону!.. И не так-то скоро организовали грубое «опровержение», опять партийный окрик, опять из Москвы — через один год и один день. («Советская Россия», 14.8.66, «Об одном незаслуженно возрожденном имени»).


А. Солженицын. Невырванная тайна. Предисловие // И.Н. Медведева-Томашевская. Стремя «Тихого Дона».

Секретарь Войскового круга — достаточная ли причина для забвения писателя, который совсем ничего «контрреволюционного» и «реакционного», не считая пары газетных статей, не написал? В конце концов советская власть стала печатать даже Бунина и Булгакова, «реакционера» и «контрреволюционера», но не Крюкова, причем некоторые художественные сочинения Булгакова трудно определить иначе, чем «контрреволюционные». Не странно ли?

Еще большее удивление вызывает организованная из ЦК КПСС атака на Крюкова в защиту Шолохова — вовлечение в клеветнические заклинания о величии Шолохова холуев из Норвегии и Швеции под руководством товарища Хьетсо, которые для доказательства авторства Шолохова сочинили лживую книгу, см. о ней выше. Шолохов, конечно, как член ЦК КПСС имел там какое-то влияние, но ведь не могло не быть у него и противников… Ну, неужели в ЦК собрались одни ослы, которые не видели, какой тупой и примитивный тип этот Шолохов? И все же, несмотря даже на противников Шолохова, против Крюкова работала государственная машина. Хотя ЦК КПСС трудно представить как банду с круговой порукой, скрывающую преступление одного из своих членов, как же иначе объяснить тайные договоренности с тем же Хьетсо? Как объяснить преднамеренную фальсификацию и ложь? Попыткой защитить «честь советской литературы»? Но могут ли люди в своем уме отстаивать «честь» явления, не говоря уж об отстаивании этой «чести» при помощи лжи? Кажется, затесавшийся в ряды советских писателей и даже в ЦК КПСС вор и негодяй гораздо более был оскорбителен для советской власти, чем Крюков, будь тот даже самым матерым «контрреволюционером». Значит ли это, что в ЦК просто не знали о состоянии Шолохова? Да, но кто же тогда включил в собрание сочинений Шолохова цитированную выше речь его на XVIII съезде ВКП(б), в которой он чуть ли не признается в литературном воровстве? Даже если Шолохов был настолько глуп, что сам включил в свои сочинения обличение себя в воровстве, то неужели не нашлось в его окружении ни единого здравомыслящего человека? Даже если окружали Шолохова такие же тупицы, как он сам, собутыльники (напомню, он был алкоголик), то почему же редактор не подсказал Шолохову, что читатели могут неверно понять некоторые его слова? Как ни странно, компрометирующая речь эта не была исключена из восьмитомника Шолохова — печаталась неизменно, несколько раз. Это, конечно, может быть недоразумением, но возможно и то, что в ЦК у Шолохова были враги, стараниями которых и была напечатана эта речь: «Хорошо ли, Михаил Александрович, отказываться от своих слов? Ленинский ли это подход?»— Ну, что ответишь? А жаловаться пойдешь выше — разбираться начнут…

Чем же обусловлено было включение в борьбу за права Шолохова норвежских и шведских «ученых»? Выходом в Париже малотиражного издания на русском языке «Стремя "Тихого Дона"»? Не слишком ли малый повод, чтобы организовать для отпора международную научную группу на основе двух или более университетов? Увы, великому пролетарскому писарю: по болезням своим (шизофрения и алкоголизм) он не мог осознать слабость и незавершенность обвиняющей его книги, даже прочитать книгу внимательно едва ли смог бы — тем более в состоянии испуга за свою шкуру, ведь автор романа «Тихий Дон» назван был в книге верно. Отсюда и следует истерическая реакция на книгу: для опровержения небольшого сочинения, достойного более критики, чем восхищения, ЦК КПСС нанял чуть ли не целый научный институт под руководством Хьетсо. Это, конечно, устроено с подачи Шолохова: наверняка он в ЦК истерики закатывал и за сердце хватался, требуя «оградить», «пресечь», «восстановить» и т.д. Видимо, не нашлось в ЦК здравомыслящего человека, который бы сказал Шолохову: «Да стоит ли волноваться, Михаил Александрович? Ну, пошумят в Европе и США узкие литературные круги от силы месяц, но потом-то все равно забудут — если им не напоминать, не создавать информационного повода. На любые обвинения, любезный, нужно отвечать коротко и ясно: «Это абсурд». Чем волноваться понапрасну, дали бы лучше интервью какому-нибудь "Шпигелю", порассуждали бы о низости человеческой, о завистниках и клеветниках, о большой человеческой правде…»

Несмотря на вынесенные ему прямые публичные обвинения, Шолохов не ответил нападавшим. Интервью «Шпигелю» вместо Шолохова дал К.М. Симонов, который в ЦК КПСС не состоял (был в пятидесятых годах кандидатом и, видимо, не прошел), но посты в партии занимал высокие (входил в Центральную ревизионную комиссию КПСС в 1956 — 1961 и 1976 — 1979 годах). Выглядело интервью беспомощно: «Такую книгу нельзя украсть» — чушь, какую же можно? Гораздо бы лучше звучало в заголовке, например, следующее весомое высказывание: «Это абсурд. Солженицыну нужно лечиться от ненависти к своей стране и своему народу».— Коротко и ясно, не правда ли? Попытка же «логически» обосновать права Шолохова говорит о том, что Симонов не очень-то и верил в безупречную честность собрата по перу… А отказаться выступать Симонов, наверно, не мог: поди‑ка хорошие люди из ЦК КПСС попросили поболеть за правду. Вообще же, Симонов в роли защитника Шолохова выглядит странно, хотя избрание его на данную роль понятно: «по ту сторону баррикад» он наверняка воспринимался как либерал, например его стараниями был опубликован «контрреволюционный» Булгаков.

Кто же кроме напуганного разоблачением Шолохова и его собутыльников в ЦК КПСС мог организовать скандинавскую фальсификацию «компьютерных исследований», подтверждающих авторство Шолохова? Кто платил негодяям доллары за «исследования»? А кто ранее, в шестидесятых годах, пытался похоронить память о Крюкове? Не указывают ли подлые эти действия на подлеца, воровским образом использовавшего чужую рукопись?

Выдает грязную руку Шолохова и то, что нападки на Крюкова в шестидесятых годах противоречили течению вещей в советской культуре: в шестидесятых в печати появляется даже роман Булгакова, весьма критический в части освещения окололитературных советских нравов, не говоря уж о чуждой в нем «религиозной теме», а далее идет и вовсе фантастика: в 1976 году Басов ставит для телевидения «контрреволюционную» пьесу «Дни Турбиных». Куда уж дальше‑то идти было по пути демократизации? Оставалось только «Собачье сердце» издать миллионными тиражами… В шестидесятые годы происходит освобождение литературы, «открытие» некоторых имен и произведений, похороненных прежде, но простое упоминание о Крюкове, вполне логичное в русле культурных событий, вдруг удостаивается хамского окрика свыше. Разве это нормально по тем временам? Но если это не нормально, то не частное ли это дело Шолохова и его собутыльников из ЦК КПСС? Предание забвению имени Крюкова выгодно было только Шолохову, так как ни единого не только «контрреволюционного», но и «реакционного» художественного сочинения у Крюкова нет, а писал он гораздо лучше, чем подавляющее большинство членов Союза советских писателей.

По поводу демократизации общества в шестидесятых годах могут, наверно, возразить, что тогда прошел нашумевший процесс Синявского и Даниэля, по отношению к которому, кстати, Шолохов отличился — отечески посетовал на мягкость приговора, хотя приговор был отнюдь не мягким (одному, кажется, пять лет заключения, второму семь). Следует, однако, вспомнить, что по данному поводу из культурной среды были главным образом возмущенные отзывы, а Шолохов и некоторые высокопоставленные писатели смотрелись чудом уцелевшими от прошлых времен динозаврами. Случилась странная для советского общества вещь, невиданная: например, высказавшийся С. Михалков был совершенно прав по поводу Синявского и Даниэля — двурушники и негодяи, да и не писатели, прибавим,— так, полуграмотные дежурные писаря, но сажать их за это культурная среда отказывалась, хотя состав преступления в их действиях был, посажены они были законно. Из апологетов власти презрению, впрочем, подвергся только Шолохов, хотя осуждение Синявского и Даниэля в той или иной форме поддержали широко известные в стране люди, скажем тот же Михалков и Симонов. Дело же было в том, вероятно, что Шолохов выступил даже не в поддержку власти, а против общества, против защитников Синявского и Даниэля, против гуманизма:

Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные 20-е годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а «руководствуясь революционным правосознанием», ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни! А тут, видите ли, еще рассуждают о «суровости приговора».

Эти слова, повторю, направлены не против Синявского и Даниэля, и здесь нет предложения пересмотреть приговор: это отеческий укор обществу за ненормальное, по мнению Шолохова, поведение, за неверные нравственные ориентиры.

Шолохов, как видим, в шестидесятые годы отрицал гуманизм и «милость к падшим». Делал он это, вероятно, не по врожденной злобе, а из чувства самосохранения: прежняя власть дала ему все, закрыв глаза на его преступление, а грядущие перемены, очевидные уже для всех, могли бы свалить его с пьедестала… Представьте, если бы в духе идущей гласности в обществе стало возможным открытое обсуждение состояния Шолохова. Что он способен был сказать в свою защиту? Ничего, как мы знаем. Поэтому для него естественно было зажимать людям рты.

Способен ли был честный человек, никак не отреагировав публично на предъявленные публично обвинения в краже романа у Крюкова, затаившись, пресекать упоминания о Крюкове в печати и способствовать выходу клеветнической книги против Крюкова? Да, душевнобольной или психопат мог бы испытывать сложности с социальной адаптацией и, в частности, с публичными выступлениями, но на примере приведенных выше слов, сказанных на съезде партии, мы видим, что Шолохов никаких сложностей не испытывал — выступал публично с предельной откровенностью и легкостью. Как же тогда понимать молчаливый его отказ отвечать на обвинения и одновременные закулисные козни против Крюкова?

Положим, исчерпывающим юридическим образом доказать причастность Шолохова к клевете на Крюкова пока невозможно, но каким же образом объяснить упрямое молчание Шолохова по поводу тягчайших обвинений? Если он считал, что объясняться не нужно, то почему объясняться за него принужден был Симонов? Почему Шолохов сам не дал интервью любой европейской газете? Ведь наверняка в очередь корреспонденты стояли, но из ЦК КПСС наверняка разъясняли: «Михаил Александрович в ужасном состоянии…»— Что ж, допустим, но сколько же лет кряду можно пребывать в ужасном состоянии без дара речи?

Шолохов если и не организовал, то по меньшей мере контролировал «исследования» под руководством Хьетсо: сохранилось и опубликовано коротенькое письмо Шолохова Хьетсо — «13 ноября 1977 г. Вешенская. Буду рад видеть вас Вешенской. Добро пожаловать. Михаил Шолохов» [1]. В ноябре 1977 года «исследования» Хьетсо шли еще полным ходом, а закончены были только в октябре 1982 г. О чем же беседовал «исследователь» с объектом своего «исследования»? Докладывал о проделанной работе? Во всяком случае видим, что общаться с людьми Шолохов был в состоянии и с равным успехом мог бы пообщаться с независимым европейским журналистом. Также видим, что Шолохову отнюдь не безразлично было «восстановление своего честного имени», за которое и боролся Хьетсо. Но если не безразлично ему было мнение о себе людей, то почему же тогда молчал он в ответ на обвинения? Нечего сказать было?

В связи с приездом Хьетсо к Шолохову в декабре 1977 года любопытно выглядит письмо Шолохова Брежневу от 27 января 1976 года [2], в котором Шолохов отпрашивался в Финляндию на неделю с женой и детьми. Да, вполне возможно, что в Финляндию Шолохов отправился из пылкой любви к финской природе, но возможно и то, что в Финляндии он встречался с норвежцем Хьетсо или с кем иным из шведско-норвежских «исследователей» — очень хорошее место. Если же понадобилась личная встреча, то вполне вероятно, что это для передачи денег — неучтенных, чаевых вдогонку к финансированию, чтобы быстрее обслужили.

На основании личных связей Шолохова и Хьетсо можно допустить, что Шолохов сам финансировал «исследования» Хьетсо, хотя без помощи «передового отряда партии», подчинявшегося только ЦК КПСС, это было бы несколько обременительно. Денег же у Шолохова было столько, что просто девать их было ему некуда. Например, в 1980 году вышло два издания его восьмитомника, каждое тиражом 500 000 экземпляров, т.е. всего восемь миллионов книг по цене 2 рубля 20 копеек. Продать ужасающую эту кучу великой литературы едва ли смогли, но гонорар автор получил сполна, можно не сомневаться. Едва ли в СССР книги хоть одного иного писателя издавали столь огромными тиражами. И это только один пример хорошей жизни. Также получал Шолохов зарплату как член ЦК КПСС, депутат Верховного совета и член Академии наук, на каковые средства он, наверно, табор цыганский мог кормить и одевать. Если же проявлял он еще и некоторую предприимчивость…

Как член ЦК КПСС Шолохов, конечно, обладал очень большими возможностями: эта небольшая партия в партии управляла государством, и любой из членов ЦК, поддерживаемый той или иной группой товарищей, представлял собой высшую государственную власть в СССР (вспомните, например, как легко скинули Хрущева «по его просьбе»). Любой из членов ЦК, наверно, имел возможность обделывать под видом государственной надобности личные свои дела, но отнюдь не все этим пользовались. Шолохов при поддержке некоторых членов ЦК КПСС имел возможность организовать фальшивые «компьютерные исследования» в свою пользу и против Крюкова даже с участием КГБ, причем выгодно это было только ему лично, а не народу, не советским писателям, не коммунистической партии и тем более не ЦК КПСС.

Шолохов, вероятно, планировал издание книжонки Хьетсо в СССР, так как после появления ее в печати в Осло и Нью-Джерси на английском языке Хьетсо кинулся рассылать свое англоязычное творение советским газетам и журналам, см. об этом у помянутого выше Ф. Кузнецова, большого поклонника правды, но посылочки бдительно изъяли на границе: граница, как обычно, была на замке. Но ведь наверняка Хьетсо действовал по плану, утвержденному Шолоховым: ну, не окончательный же он был идиот, не знавший советской жизни вовсе? Едва ли и Шолохов не уладил в ЦК вопрос с книгой Хьетсо. Если же задержали посылочки на границе — значит, т.н. «генеральная линия партии» резко изменилась, дав кривизну. Вероятно, в ЦК возобладали враги Шолохова: книга Хьетсо вышла незадолго до смерти Шолохова, но поскольку диагноз его был наверняка известен всему ЦК КПСС — рак горла, то враги Шолохова, скорее всего, сочли его уже покойником, с которым считаться не обязательно. Да и правильно: зачем ему была жалкая эта клеветническая книжонка, если перед ним лежала вечность?

Шолохов едва ли мог не знать, что на СССР вещают несколько вражеских радиостанций. Безусловно, он знал или предполагал, что вражеские радиостанции надлежащим образом осветили в своих передачах вышедшую в Париже книгу И.Н. Медведевой-Томашевской, благословленную Солженицыным, а значит, как он должен был заключить, вражеские радиостанции опозорили его перед советскими людьми. Да, можно думать, что вражеские радиопередачи слушали немногие, но кто же точно знал количество их слушателей? Шолохов вполне бы мог допустить самое худшее, тем более — по психическим его особенностям, а значит, он наверняка считал себя обязанным ответить на оскорбление…

Увы несчастному, даже если бы задуманный им ответ удался, он бы произвел обратное впечатление. Можно себе представить удивление советского читателя, если бы книга Хьетсо вышла в СССР до «перестройки»: до появления ее не было по вопросу шолоховского плагиата ни единой публикации в открытой печати, а тут вдруг появляется целая книга с сенсационным заглавием «Кто написал "Тихий Дон"?» (The Authorship of The Quiet Don). Ей-богу, задумать столь сокрушительный эффект мог только сумасшедший. Советские читатели сразу бы решили, что раз власть уже прямо утверждает авторство Шолохова, то написал роман, естественно, Крюков и это давно уже всему миру известно. Кроме того при массовой публикации книги, а Шолохов, пока был в силе, мог уверенно сулить своему холую миллионные тиражи в СССР, появилась бы и масса критических замечаний об использованных для «исследования» математических методах, т.е. многолетняя халтура норвежских и шведских товарищей была бы мгновенно пущена на смарку.

Еще во всех этих грязных делишках удивляет несоответствие сроков «исследования» и полученных результатов. Работа Хьетсо и компании продолжалась несколько лет, с 1974 или 1975 по 1982 г.,— слишком долго для получения того жиденького материала, который представлен в книге. Даже если разрабатывалось для «исследований» программное обеспечение, то один год на данную разработку представляется более чем достаточным сроком — тем более что задачи перед «исследователями» стояли предельно простые с точки зрения алгоритмической, проще даже не выдумать (найти, например, в тексте определенные «словоформы» или посчитать коэффициенты). Чем же ребята занимались несколько лет? Своими делами, а Шолохова кормили лживыми обещаниями? Если же учесть еще и подгонку результатов под требуемое решение, авторство Шолохова, ссылку на проверочную работу см. выше, то книжонку Хьетсо можно было сочинить за месяц-другой. Видимо, так и было, только вот результаты ребята подогнали плохо — допустили возможность опровержения книги из помещенных в ней данных.

Видимо, ребята под руководством Хьетсо нагло обманули Шолохова: вытянули кучу долларов на работу, но работы-то нет, только дешевая ее имитация. Поскольку же «передовой отряд партии» ребята обманывать бы не посмели, испугались бы… Вероятно, стало быть, что кашу эту заварил лично Шолохов, без посторонней помощи, во всяком случае работящие ребята имели дело с ним лично. Что ж, он заказал ложь — и получил ложь. По-своему это даже логично, не правда ли?

Воровские деяния Шолохова по поддержанию дутого его авторитета и указывают на воровство его — краденый роман. С чего бы вдруг честный человек стал обороняться при помощи наймитов и их лжи? Честный бы человек честно и ответил Солженицыну с Медведевой-Томашевской: «Да, в молодости я был совершенно безграмотным человеком. Я не получил никакого образования и писал с грубейшими грамматическими ошибками. Я не имел представления о литературном языке и употреблял слова вроде выгинается и вобратый. Но я очень хотел стать писателем и много работал над собой…»— Ну, отчего же не сказал Шолохов все открыто и честно, если уж пошли обвинения в воровстве романа? Отчего же не объяснил, где он в самых тонких подробностях познакомился с дореволюционной жизнью донского крестьянства? Что могло бы помешать честному человеку? Увы вору, о жизни крестьянства он не имел вообще никакого представления. Посмотрите, например, какой ужас печатали в «Тихом Доне»: «упираясь в обод ногой, затягивал супонь», кн. 1, ч. 2, гл. IV. Супонь — это ремень, которым стягивают клешни хомута под шеей лошади; представляете ли, как можно ее затягивать, упираясь ногой в обод колеса телеги? Нога в таком случае будет длиннее тела лошади. Мог ли этакую чушь написать человек, знакомый с жизнью крестьянства?

Что ж, вывод по воровскому делу Шолохова можно сделать очень простой: попадись этот молодчик с черной совестью в памятные 20-е годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а «руководствуясь революционным правосознанием», ох, хорошую меру наказания получил бы этот оборотень!

Заключение

Роман «Тихий Дон» постигла просто исключительная участь: незавершенные авторские черновики были обезображены душевнобольным. Случай это, возможно, единственный в мировой истории и уж точно единственный в русской: столь чудовищного надругательства над письменным памятником русской культуры не было еще никогда.

Несмотря на то, что шизофренические измышления неорганичны в романе — постоянно входят в противоречия с замыслом автора, устранить их оттуда можно будет только через новую редакцию романа, редакцию нового автора,— иначе ничего не выйдет. «Тихий Дон» придется кому-то переписать заново — раскрыв авторскую тему и приведя к логичному завершению авторские художественные образы. В нынешнем же виде роман напоминает картину, разорванную псами злобесными в клочья и кое-как сложенную затем трудолюбивым обывателем, который отчего-то возомнил себя художником… И хотя прорехи в картине, крупные ниточные швы обывателя и неверно вставленные им куски видны издалека, все же видно и то, что картина до уничтожения была написана талантливо. К несчастью, Крюков не успел закончить свою картину тихого Дона, но завершить великий труд его все еще можно и нужно.


Зову живых