На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

4. Проза Ф.Д. Крюкова и «Тихий Дон». Формальный анализ

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.
Содержание статьи
Ф.Д. Крюков

На радость «профессионалов», изучавших гениальность Шолохова, в семидесятых годах по мановению ЦК КПСС была сделана попытка формально доказать авторство Шолохова, каковая фальсификация доказательств у нас была опубликована только под закат «перестройки»: Хьетсо Г., Густавссон С., Бекман С., Гил С. Кто написал «Тихий Дон». М.: Книга, 1989.

В связи со сказанным выше понятно, разумеется, что Шолохов не мог ничего написать, даже переписать не мог местами, но в указанном издании на основании весьма туманных «исследований» утверждается авторство Шолохова. Эта книга является оплаченной ложью, для понимания чего достаточно лишь поближе познакомиться с товарищем Хьетсо. Дело в том, что он переводчик, переводчик с русского языка, даже профессор, и вполне вероятно, что он переводил на норвежский язык «Тихий Дон», а если и не переводил, то все равно ведь читал по-русски — хотя бы для своих клеветнических «исследований», а значит, не мог не видеть отмеченных выше ошибок. Русский читатель может пропустить ошибку, осмыслив прочитанное лишь в общих чертах: он читает для развлечения и допускает, что может чего-то не знать, слова или выражения, но переводчик относится к непонятному в тексте месту совсем иначе: его всегда должно интересовать, как будет правильно, ведь он должен не просто в общих чертах уяснить текст, а точно перевести его на свой язык. Можете не сомневаться, товарищ Хьетсо видел и распознал в «Тихом Доне» не только перечисленные выше ошибки, но и вообще все до единой. Спрашивается, какой же вывод он сделал из обнаруженных в романе чудовищных глупостей, к русскому языку отношения не имеющих? Понял наконец, как гениален Шолохов?

Но положим, что товарищ Хьетсо счел тяжелые отклонения от нормы русского языка в романе действительными. В таком случае он должен бы был поинтересоваться, как же все-таки правильно понять эти места, ведь перевести-то все-таки нужно, да и для повышения собственного образовательного уровня разве это не важно? Увы, где бы он ни пытался выяснить смысл бессмысленных выражений, ждала его неудача. Но неужели и после неудачи он свято верил в гениальность юного Мишеньки? Неужели даже на миг не усомнился? А после выхода в Париже книги Медведевой-Томашевской под псевдонимом Д* неужели не задумался? Ну, это уж не человек, а какой-то краткий курс молодого большевика, явление природы.

Разумеется, переводчику, читавшему «Тихий Дон», прежде всего пришло бы в голову, что книга полна опечаток. Он взял бы другое издание, но ведь там он обнаружил бы буквально то же самое. Он не сдался бы и взял более раннее издание, но и там оказалось бы все в прежнем виде… Положим, он добрался бы до первого издания, где обнаружил бы глупостей еще больше. Что должен был подумать человек в своем уме? Или, может быть, г-н Хьетсо находился не в своем уме? Что ж, это очень даже может быть.

Также как доказательство фальсификации можно отметить то очевидное обстоятельство, что указанное Хьетсо финансирование работы могло идти только от «передового отряда партии». Вот он пишет: «В Швеции до 1977 года исследование финансировалось факультетом гуманитарных наук Стокгольмского университета, а позднее аналогичным факультетом Упсальского университета. В Норвегии финансирование программы осуществлялось Норвежским советом по естественным и гуманитарным наукам».— Что же ребята «исследовали»? Математическую статистику? Работа Хьетсо и компании — это отнюдь не фундаментальное научное исследование, а совершенно определенная прикладная задача — доказательство права Шолохова на роман при помощи дымовой завесы математических методов, созданных ранее другими людьми. С какой стати правительства Норвегии и Швеции финансировали эту работу? Из чистой, непорочной любви к России и русской литературе? С какой стати для решения прикладной задачи, совершенно не значимой для шведского и норвежского народов, был создан по сути дела научный институт, соединивший для работы филологов, переводчиков, математиков, программистов и наверняка кучу всякой обслуги? Не говоря уж о бессмысленной трате денег на «исследования», возникает вопрос: в чем причина столь решительных действий? В Париже вышла небольшая книжка на русском языке тиражом поди-ка аж тысяча экземпляров? Ладно бы в ЦК КПСС, но неужели в правительствах Норвегии и Швеции сидели сумасшедшие?

Так и видится, как ко Хьетсо сотоварищи приходит посланец «с той стороны баррикад», как говаривали в светлые денечки,— мужичок в кубанке с голубым верхом и малиновым кантом, в разорванной на груди тельняшке и матросских клешах, с бородой и с ручным пулеметом на веревке за плечами: «Хайл, бойз! Маленько ли я правильно говорил по-норвежскому? Я есть маленько из «передовой отряд партии», по-вашему — Кей-Джи-Би. Вы любит американский доллар? О-о! Я знаю, вы любит американский доллар! Но чтобы получайт много-много американский доллар, нужно маленько работайт на благо партия и народ. Ферштейн?»

В мире идет очень много научных исследований, все они финансируются, причем отнюдь не всегда правительствами. И если некий факультет гуманитарных наук или совет по естественным и гуманитарным наукам финансирует некую научную работу, отсюда никоим образом не следует, что факультет или совет вкладывает в дело бюджетные деньги: даже если на факультет или совет имеется отдельная статья бюджетного расхода, тратить государственные деньги черт знает куда ему никто не позволит. В таких случаях могут привлекаться частные источники финансирования, целевые — выделяемые спонсором под совершенно определенную работу. Для финансистов из «передового отряда партии» не было ничего проще, чем организовать товарищу Хьетсо финансирование даже через правительственные организации, которые тоже, конечно, с удовольствием получили часть спонсорских долларов, причем никакого нарушения закона здесь нет,— все честно, даже происхождение денег было наверняка честное (были у ЦК КПСС свои коммерческие организации в Европе и США). Спонсором у Хьетсо был, наверно, американец, во всяком случае книга вышла не только в Осло, но и в Нью-Джерси, поскольку Солженицын, раздражавший ЦК, был больно уж популярен в США, да и для скандинавских правительственных организаций, принимавших участие в операции, это было хорошо: они воочию увидели, что все сделано честно, что выделенные на исследование деньги спонсор попытался вернуть и приумножить путем издания книги Хьетсо. Задумает если кто из «передового отряда» воспоминания написать — в подробностях узнаем, как работали с товарищем Хьетсо.

На вненациональный характер финансирования трудов и дерзаний товарища Хьетсо указывает то обстоятельство, что итог исследований был опубликован в книге на английском языке, а не на норвежском и шведском, т.е. ни норвежцам, ни шведам глупые измышления товарища Хьетсо не требовались, а значит, и финансировать ложь ни норвежское, ни шведское правительство не могло. Увы ЦК КПСС и его холуям, лживую книжонку товарища Хьетсо для уяснения истины можно бы было даже не читать.

Читатель, пожелавший проверить глупые измышления товарища Хьетсо и компании, столкнулся бы с непреодолимыми трудностями. Во-первых, ему пришлось бы самостоятельно обработать огромный материал, значительная часть которого содержится в недоступных ему изданиях 1907 года. Во-вторых, «исследователи» приводят результаты, но не указывают конкретно того материала, на котором получены результаты: «При помощи таблицы случайных чисел в каждом тексте были определены страницы, с которых предполагалось отбирать указанные 500 предложений после того, как было проведено расслоение, гарантирующее равную вероятность выбора страниц в обеих половинах исследуемых произведений».— Отсюда следует полная невозможность проверки: чтобы проверить лживые измышления товарища Хьетсо, нужно проделать заново всю работу, проделанную группой людей на протяжении нескольких лет, но даже в этом случае расхождение результатов может быть объяснено загадочной «таблицей случайных чисел», т.е. иным материалом, принятым для проверки расчетов, или «ненаучной выборкой», ведь у читателя нет «научной» «таблицы случайных чисел». Даже если «таблица случайных чисел» использовалась не всегда, то принятые для сравнения тексты слишком велики по объему для самостоятельной проверки всех якобы проведенных «исследований».

Чтобы осознать всю рекламную пустоту книжонки Хьетсо, представьте для сравнения физика, который в отчетной статье о революционном эксперименте не указал ни условий эксперимента, ни экспериментальной установки, зато математически обработал полученные неизвестным образом результаты. Это чушь, заклинания духов, а не наука. Впрочем, в ЦК КПСС так и было принято: решение задачи было известно заранее, а от привлеченного «исследователя» требовалось лишь «правдиво отразить» решение.

Книга Хьетсо не рассчитана на критическое ее прочтение, как и любое «правдивое отражение». Предложенный им метод не выдерживает проверки даже на представленных им в книге данных, фальсифицированных, подогнанных под требуемый результат:

Мы показали, что предложенная скандинавскими авторами методика определения автора по «богатству словаря» приводит к совершенно абсурдным результатам. Еще раз обратим внимание, что мы всего лишь добросовестно воспроизвели их методику для анализа всех пар выборок из рассматриваемых 7 текстов. […] Заметим также, что ко всем этим выводам добросовестные и компетентные авторы могли и должны были придти в процессе их работы. Нужно было просто сравнить все пары текстов! Если авторам это не пришло в голову, то приходится говорить о вопиющей некомпетентности. Если же они это сделали, но не обнародовали результаты, которые однозначно говорят о непригодности предложенного метода, то речь идет уже о прямой фальсификации научных исследований. Обратим еще раз внимание на то, что именно коэффициент типичности знаков (т.е. число различных словоформ) рассматривается авторами как «наиболее надежный параметр для решения проблемы авторства «Тихого Дона» (с. 119). Степень «надежности» этого параметра мы рассмотрели выше.


Даже если отвлечься от явной фальсификации результатов группой Хьетсо (доллары, доллары), то о предложенном методе «исследований» ничего хорошего сказать нельзя. Главная ошибка указанной книги, перечеркивающая все без исключения расчеты, фальшивые или нет, принципиальна: в основу исследования было положено странное предубеждение, что роман «Тихий Дон» написан или Шолоховым, или Крюковым, но это не отвечает даже простейшим представлениям о действительности, совсем уж детским. Как мы воочию видели выше, Шолохов очень деятельно правил чужой текст, приспосабливая его под свое патологическое видение мира. В романе, таким образом, мы наблюдаем текст одного человека, исправленный другим в той или иной степени, нам не известной. Стало быть, логичный математический расчет должен учитывать данное обстоятельство. Но что же способен предложить нам товарищ Хьетсо, кроме «правдивого отражения» мнимой действительности? Да ничего. Методологически сочинение его совершенно беспомощно — детский сад. Увы, ребята старались совершенно напрасно — если, конечно, разуметь науку, а не полученные за клевету на русского писателя доллары.

Кроме того следует заметить, что статистические методы исследования текстов доказательством авторства не являются и являться не могут. Представьте себе для примера, что на некоем воображаемом заборе сидят четыре вороны. Это много или мало? Будем считать для примера, что это много и что «вероятность» данного события исчезающе мала (посчитать ее не удастся, но здорового потребителя это глупое утверждение зачарует). В таком случае, если мы найдем или выдумаем иной забор, где тоже сидят четыре вороны, мы должны будем считать его тем же самым, что и первый. Логично? Нет, мы сравниваем всего лишь ворон, а не отождествляем заборы. Так где же логика?

Статистиков обычно интересует признак какого-либо множества, обусловленный случайностью, где под случайностью чаще всего понимается критическое отклонение от заданной функции, нормы, например брак в партии заводских изделий (один из самых поэтичных примеров — выточенные на токарном станке валы). Если, положим, мы имеем две равные выборки выточенных валов с одинаковым распределением вполне определенного брака, то можно ли сказать, что эти валы выточил один человек? Нет, потому как мы не можем утверждать, что ошибка не обусловлена сложностью процесса изготовления детали и не является более или менее общей для всех токарей определенной квалификации.

Если теперь рассмотреть сравнение текстов, то нетрудно заметить, что товарищ Хьетсо с купленными им математиками пошел по пути счета ворон на заборе: считали они статистические показатели текстов, но заключение-то на основании якобы совпавших статистических показателей сделали об авторстве, т.е. правиле построения текстов. Логично ли? Если, положим, у нас есть два множества, некие статистические показатели которых совпадают, то можем ли мы утверждать на основаниях логики, что данные множества построены по единому правилу, являются единым классом? Я не понимаю, разве это очевидно? Где же у товарища Хьетсо теоретическое обоснование примененного метода? А зачем холуям теоретическое обоснование, если для «правдивого отражения» оно не требуется? Мне кажется, ребенок бы догадался, школьник из кружка по математике, что для точного заключения о правиле построения множества сравнивать нужно такие величины, при помощи которых построено множество. И это уже очевидно, не так ли? Да, но дальше бы у ребенка случился стопор — он бы не догадался, каким образом при анализе текста можно перейти к дифференциалам, хотя самая мысль ему вполне доступна.

С формальной точки зрения текст является набором предложений, а предложение с той же точки зрения — алгебраической системой, т.е. значимым множеством, связи которого замыкаются на сказуемое, см. подробнее ст. «Сложности современной грамматики». Набор алгебраических систем, повторение предложений, мы можем рассматривать как обычную математическую функцию, т.е. функцию сказуемого. Для вычисления же дифференциала как показателя функции сказуемого следует сначала найти среднее число сказуемых в предложении (это приращение функции, шаг), а потом отнести полученное к среднему количеству слов в предложении (приращение аргумента, на котором и определена функция сказуемого). Чтобы найти среднее количество сказуемых в предложении, мы должны число всех сказуемых текста, главных и второстепенных, поделить на число его предложений, т.е. на число главных сказуемых, а чтобы найти среднее число слов в предложении, мы должны количество слов текста поделить на количество предложений, т.е. тоже на число главных сказуемых. Число главных сказуемых в отношении сократится: (а/c) : (b/c) = a/b, и останется отношение числа главных и второстепенных сказуемых к числу слов — так сказать, квант действия, количество действия на слово в усредненном предложении. Преимущество данного показателя состоит в том, что даже если плагиатор испортил текст, переиначивая, например, главные и второстепенные сказуемые, но не удаляя их, что изменило бы и описанную картину, а значит, создало бы лишние творческие трудности, то дифференциал сказуемых останется прежним или почти прежним, если плагиатор добавил или удалил лишь небольшое количество слов (много слов добавить или удалить без сказуемых тоже не удастся). Собственно, указанным путем мы вычисляем не характеристику текста, а характеристику его построения, т.е. автора.

Еще одним определяющим показателем нарисованной писателем картины, помимо приращения действия, является количество объектов. Поскольку же на объектах обычно определены прилагательные и причастия, то мы можем взять отношение количества прилагательных и причастий исследуемого текста к количеству его объектов. Исключить из рассмотрения следует предикативные причастия — определяющие сказуемое. Впрочем, предикативное причастие может определять и подлежащее, но исключать его из рассмотрения объектных отношений, видимо, не стоит: подлежащее тоже объект.

Показателей подобных можно, конечно, выделить еще некоторое количество (попробуйте сами, это очень легко, стоит лишь разобраться, как построено предложение), но нам для доказательства очевидного авторства Крюкова хватит и двух.

Предложенный метод, кстати, с иной стороны вскрывает представленную выше глупость метода товарища Хьетсо. Подумайте, с бессмысленной точки зрения товарища Хьетсо среднее количество слов в предложении является весьма значимым показателем авторского стиля, причем это никак не объясняется, читатель вынужден верить заклинанию истины, но в предложенной выше логичной и понятной даже школьнику аналитической модели авторского предложения эта величина значения не имеет, хотя мы использовали ее для получения показателя… Если же «интуитивно логичный» показатель товарища Хьетсо смысла сам по себе не имеет, то можно ли утверждать осмысленность прочих его показателей? Где, повторю, у товарища Хьетсо теоретическое обоснование метода? Где смысл произведенных математических действий? Так не следует ли наконец согласиться с тем простым утверждением, что если математический показатель не имеет, как говорится, физического смысла, то он вообще никакого смысла не имеет и использоваться в логичном представлении не может?

И вообще следует заметить, что нефункциональный анализ смысла не имеет, как и жалкие аналитические построения Кантора, см. указ. ст., который, кажется, даже приблизительно не знал, что такое функция и почему функциональность важна не только в логике, но и в любой теории, в первую очередь формальной, математической. Почему совершенно бессмысленные утверждения, пусть и «доказанные», и столь же бессмысленные методы используются для доказательства? Каким еще образом, помимо функционального, можно сравнить два значимых множества? Вот для примера один из тестовых вопросов на шизофрению: «Чем отличается самолет от моторной лодки?»— Ну? Как будем устанавливать отношения между системами, множествами? Если идти в духе Кантора, не имевшего ни малейшего понятия о функции, то следует каждому элементу одного множества поставить в соответствие элемент иного, где уже и найти сходство или отличие, но именно такой ассоциативный и нефункциональный подход в патологической психологии считается шизофреническим (некоторые математики, вероятно, будут возмущены, но могу выразить только сочувствие). Только шизофреник не способен осознать, что самолет — это средство передвижения по воздуху (функция), а лодка — по воде, в чем и состоит их отличие — в способе перемещения пассажиров или грузов, в функции, в назначении. Вот типичный ответ больного: «У самолета крылья, а у моторной лодки эти, перепонки» (что имеется в виду, решайте сами).— Да, этот ответ может быть «умнее» (он не так уж и плох, ибо же названы в отличии функциональные, по мнению больного, признаки), можно сопоставить вообще все части самолета и лодки, но разве же суть от того поменяется? Так стоило ли математикам отказываться от ненавистного некоторым «здравого смысла» ради шизофренической «формальности»? Это ли не безумие?

Может показаться, особенно людям невежественным вроде товарища Хьетсо, что для точности определения авторского стиля значение имеет величина исследуемого текста, а не логическая его завершенность (следовательно, и стилистическая). Но речь ведь идет не о том, чтобы установить нечто абсолютное и неповторимое, а всего лишь о том, чтобы сравнить два множества, построенных по определенным правилам. И важна здесь не абсолютная величина исследуемого материала, а лишь приблизительное равенство исследуемых текстов по количеству слов, их логическая завершенность и единая эмоциональная окраска, скажем лирическое описание природы.

Я повторяю важнейшую вещь: невозможно выделить даже одну уникальную характеристику какого-либо текста, т.е. принципиально невозможную в иных текстах, но можно, конечно, сравнить тексты двух определенных авторов, которые уникальны будут друг относительно друга.

Для примера я покажу сначала, как легко определяется единое авторство даже самых коротких текстов.

Простейший пример
синтаксического анализа

Рассмотрим два предельно коротких текста, один из которых принадлежит «Тихому Дону», а другой взят из дореволюционного литературного журнала 1910 года, в котором Мишенька Шолохов был еще ребенком:

— На отводе горели сухостойные бурьяны, и сладкая марь невидимым пологом висела над Обдоньем. Ночами густели за Доном тучи, лопались сухо и раскатисто громовые удары, но не падал на землю, пышущую горячечным жаром, дождь, вхолостую палила молния, ломая небо на остроугольные голубые краюхи.

— Роятся звезды вверху, меж черными ветвями старых груш, играют трепетным светом. Чутко дремлют темные кусты и деревья. Густой запах идет от черной полыни, которой покрыт шалаш. Звенит пестрый хор в траве, в ветвях, и безбрежно разлита его буйно-радостная песнь в теплом дыхании звездной ночи.

Если подходить к рассмотрению данных отрывков неформально, то не найдется совершенно никаких оснований приписать их разным авторам: в них совершенно единое мироощущение. Нас, однако же, интересует картина формальная — не смысл сказанного и не полученное впечатление, а синтаксические связи, формальная организация мыслей.

В первом отрывке мы находим 6 главных по форме сказуемых на 42 слова текста, а во втором 7 на 44 слова текста, но из них одно в придаточном предложении — «которой покрыт шалаш», что не относится к развитию главного действия, а является определением, так как его можно заменить на определение без ущерба для смысла: …полыни, покрывшей шалаш. Стало быть, заключаем, что в обоих отрывках по 6 главных сказуемых соответственно на 42 и 44 слова текста. Отсюда нетрудно будет вычислить среднюю длину в словах предложения каждого текста как последовательности слов, принадлежащих каждому главному сказуемому.

Вдумайтесь, как рассматриваем мы текст. Нас не интересуют авторские знаки препинания, в частности точки в конце авторского предложения,— их мы не рассматриваем даже факультативно, так как для формального анализа это совершенно лишние сведения. Текст является последовательностью сказуемых с их зависимыми словами, а условное авторское деление между сказуемыми может быть любым. В анализе текста с большим числом слов можно даже считать все второстепенные сказуемые единым классом — именно в расчете на действия плагиатора.

Обратим внимание на причастные сказуемые в отрывках, не разделяя их на классы. В первом отрывке три причастия: «невидимым», «пышущую» и «ломая» (это деепричастие может быть в данном случае заменено на причастие — ломающая). В втором отрывке определения действия иные, но их тоже три, как ни странно: «трепетным» (трепет — это отглагольное существительное), «покрыт» в придаточном предложении и «дыхании» (отглагольное существительное, от глагола дышать).

Если же говорить об отношении причастий и прилагательных к существительным, то здесь тоже обнаружим весьма странное сходство: в каждом отрывке по 15 существительных, но во втором заметно больше определений, отчего он и смотрится более развитым стилистически. В первом отрывке отношение будет 8/15, а во втором — 10/15, но оба эти значения весьма велики, чем и схожи. Вдумайтесь в смысл данного коэффициента: при значении отношения 1/2 на два существительных приходится одно причастие или прилагательное, а это уже много. Впрочем, число-то объектов в отрывках тоже совпадает буквально, и это, безусловно, тоже показатель стиля.

Теперь посмотрим на определения сказуемых. В каждом отрывке по три наречия: в первом — «сухо», «раскатисто» и «вхолостую», а во втором — «вверху», «чутко» и «безбрежно». В первом имеется три определения сказуемых в творительном падеже — «пологом», «ночами» и «жаром», а во втором только два — «ветвями» и «светом», но имеется третий творительный — «которой», имеющий, впрочем, иную синтаксическую связь — не со сказуемым непосредственно. В первом отрывке имеется деепричастие, ломая, но во втором идет повторение сказуемых, роятся звезды — играют, где второе сказуемое по сути равно деепричастию, является определением первого. Также в обоих отрывках по одному предложению сложносочиненному — через союз И. Любопытно также, что в обоих отрывках содержится по одному образу из четырех слов: «остроугольные голубые краюхи» и «теплом дыхании звездной ночи».

Стало быть, на основании очень простого разбора мы видим, что приведенные отрывки едины не только тематически, но и в весьма значительной степени синтаксически. Точность эта более чем удовлетворительна для столь малых по числу слов отрывков. Отсюда, на основании общности тематической и синтаксической, нетрудно заключить, что оба отрывка написал один человек.

Остается сообщить, что первый отрывок взят из романа «Тихий Дон», кн. 1, ч. 3, гл. I, стр. 252 по указанному выше изданию, а второй из рассказа Федора Крюкова «В камере № 380», Русское богатство. 1910. № 6, см. также иные сочинения Крюкова по адресам:

Сравнение литературных стилей
Шолохова и Крюкова

Рассмотрим для формального анализа принадлежности Шолохову или Крюкову украденный юным Мишенькой отрывок, который был включен в его «Поднятую целину»:

Сбочь дороги — могильный курган. На слизанной ветрами вершине его скорбно шуршат голые ветви прошлогодней полыни и донника, угрюмо никнут к земле бурые космы татарника, по скатам, от самой вершины до подошвы, стелются пучки желтого пушистого ковыля. Безрадостно тусклые, выцветшие от солнца и непогоди, они простирают над древней, выветрившейся почвой свои волокнистые былки, даже весною, среди ликующего цветения разнотравья, выглядят старчески-уныло, отжившие, и только под осень блещут и переливаются гордой изморозной белизной. И лишь осенью кажется, что величаво приосанившийся курган караулит степь, весь одетый в серебряную чешуйчатую кольчугу.

Летом, вечерними зорями, на вершину его слетает из подоблачья степной беркут. Шумя крылами, он упадет на курган, неуклюже стукнет раза два и станет чистить изогнутым клювом коричневый веер вытянутого крыла, покрытую ржавым пером хлупь, а потом дремотно застынет, откинув голову, устремив в вечно синее небо янтарный, окольцованный черным ободком глаз. Как камень-самородок, недвижный и изжелта-бурый, беркут отдохнет перед вечерней ловитвой и снова легко оторвется от земли, взлетит. До заката солнца еще не раз серая тень его царственных крыл перечеркнет степь.

Куда унесут его знобящие осенние ветры? В голубые предгорья Кавказа? В Муганскую степь ли? В Персию ли? В Афганистан?

Зимою же, когда могильный курган — в горностаевой мантии снега, каждый день в голубино-сизых предрассветных сумерках выходит на вершину его старый сиводуший лисовин. Он стоит долго, мертво, словно изваянный из желто-пламенного каррарского мрамора; стоит, опустив на лиловый снег рыжее ворсистое прави́ло, вытянув навстречу ветру заостренную, с дымной черниной у пасти, морду. В этот момент только агатовый влажный нос его живет в могущественном мире слитных запахов, ловя жадно разверстыми, трепещущими ноздрями и пресный, все обволакивающий запах снега, и неугасимую горечь убитой морозами полыни, и сенной веселый душок конского помета с ближнего шляха, и несказанно волнующий, еле ощутимый аромат куропатиного выводка, залегшего на дальней бурьянистой меже.

В запахе куропаток так много плотно ссученных оттенков, что лисовину, для того чтобы насытить нюх, надо сойти с кургана и проплыть, не вынимая из звездно искрящегося снега ног, волоча покрытое сосульками, почти невесомое брюшко по верхушкам бурьяна, саженей пятьдесят. И только тогда в крылатые черные ноздри его хлынет обжигающая нюх пахучая струя: терпкая кислота свежего птичьего помета и сдвоенный запах пера. Влажное от снега, соприкасающееся с травой перо лучит воспринятую от травы горечь полынка и прогорклый душок чернобыла, это — сверху, а от синего пенька, до половины вонзающегося в мясо, исходит запах теплой и солонцеватой крови…

…Точат заклёклую насыпную землю кургана суховеи, накаляет полуденное солнце, размывают ливни, рвут крещенские морозы, но курган все так же нерушимо властвует над степью, как и много сотен лет назад, когда возник он над прахом убитого и с бранными почестями похороненного половецкого князя, насыпанный одетыми в запястья смуглыми руками жен, руками воинов, родичей и невольников…

Стоит курган на гребне в восьми верстах от Гремячего Лога, издавна зовут его казаки Смертным, а предание поясняет, что под курганом когда-то, в старину, умер раненый казак, быть может тот самый, о котором в старинной песне поется.


Поднятая целина. Ч. 1, гл. XXXIV // М. Шолохов. Собрание сочинений в восьми томах. Т. 5. М.: Правда, стр. 290 — 292.

Первым на весьма занятную черту данного описания обратил внимание З. Бар-Селла в работе «“Тихий Дон” против Шолохова»: собственно, какое же географическое или, может быть, иное отношение к Дону да описанной в романе напряженной классовой борьбе на деревне имеют Персия и Афганистан? Беркут, конечно, обитает на Кавказе, в Иране и Афганистане, но в этих районах беркут ведет оседлый образ жизни (откочевывают к югу лишь самые северные беркуты — живущие севернее широты Москвы, когда объекты их охоты впадают в зимнюю спячку). Так с какой же стати донской беркут мог бы оказаться в Иране или Афганистане? Вполне логично З. Бар-Селла заключил, что ни к птице, ни к Шолохову, ни к героям его, ни даже к обострению классовой борьбы в колхозе упоминание Персии и Афганистана отношения не имеет, зато помянуты эти страны в послужном списке служившего в Туркестанском военном округе Л.Г. Корнилова, могилы которого — Смертного кургана — нет на белом свете (большевицкие дегенераты раскопали ее, так как думали, что «кадеты» спрятали в земле золото, но поскольку золота в могиле Корнилова не было, они в бешенстве надругались над телом и сожгли его).

Некоторое удивление в связи с Корниловым вызывает Муганская степь, пролегающая в Азербайджане от Карабаха до Каспия, но З. Бар-Селла вспомнил другую очень известную степь — обозначенную на картах начала двадцатого века белым пятном Степь Отчаяния в Иране, как назвали ее персы, Дешт-и-Наумед, которую Корнилов пересек во главе отряда из четырех человек. Вполне вероятно также, что в исходном авторском тексте приведенного отрывка были названы Индия и Китай, упоминания о которых тоже найдутся в послужном списке Корнилова… Любопытно, что один раз наблюдения Корнилова вышли даже книгой — «Кашгария и Восточный Туркестан».

Описание орла на вершине кургана напоминает установленный в 1905 г. в Севастополе памятник кораблям, затопленным на входе в рейд при обороне города в Крымской войне. Памятник представляет собой небольшой искусственный курган, сложенный в воде метрах в десяти от берега из гранитного рваного камня, почти не обработанного, на котором кургане возвышается колонна на постаменте, увенчанная капителью и раскинувшим крылья орлом, держащим в клюве лавровый венок. Если полагать, что севастопольский орел изображен в натуральную величину — размах его крыльев 2,67 метра, то это может быть только беркут, самый крупный беркут. Трудно при чтении приведенного отрывка из «Поднятой целины» не вспомнить севастопольского орла, как бы взлетевшего над курганом, и не подумать о возможной мемориальной роли донского орла… К тому же обороной Севастополя командовал вице-адмирал Корнилов, героически погибший на Малаховом кургане — тоже Смертном кургане. И хотя дворянин В.А. Корнилов не родственник казаку Л.Г. Корнилову (он из Казахстана, даже мать его была казашка), ассоциация по фамилии между двумя героическими командующими и смертью каждого из них в бою возникает немедленно. Связан вице-адмирал Корнилов и с затопленными на входе в рейд кораблями, которые топить он поначалу отказался, полагая выйти в море… При попытке командования его отстранить и назначить Станюковича адмирал заявил, что окруженного Севастополя не оставит и подчиняется; корабли были затоплены. Не напоминает ли поведение вице-адмирала Корнилова «Корниловский мятеж», по выражению большевиков? Ассоциация, согласитесь, полная.— Мишенька, стало быть, подобно своим товарищам по классовой борьбе тоже осквернил память о Л.Г. Корнилове — литературный ему памятник.

Весьма занятно, что не только беркут на кургане сравнен с самородком: «как камень-самородок, недвижный и изжелта-бурый», но и генерал Корнилов в «Тихом Доне»:

«Какое лицо! Как высеченное из самородного камня — ничего лишнего, обыденного…»


Тихий Дон. Ч. 4, Гл. XIV.

И в беркуте тоже нет ничего лишнего.

Загадку составляет второй образ отрывка — лисовин зимой на кургане, но умный Мишенька этого написать не мог просто в принципе, так как встречаем в отрывке обычный для него дезориентированный образ (точнее — неопределенный): «…а от синего пенька, до половины вонзающегося в мясо, исходит запах теплой и солонцеватой крови…»— От какого пенька и в какое мясо? Чья кровь имеется в виду? О чем вообще речь-то? Помилуйте, несчастный даже переписать чужой текст не смог правильно… Какой дурак зачислил его в великие писатели? Сталин опять виноват?

Да, поход лисовина на гнездо куропаток по снегу и, возможно, исключенная Мишенькой из отрывка гибель лисовина тоже вызывает слабую ассоциацию с ледяным походом, но уж больно непрочная и неопределенная тут связь, если полагать ее истинной. Впрочем, Мишенька же поработал рученькой… Увы, восстановить авторский текст уже не удастся: как иронично заметил Бар-Селла по поводу данного текста, «черновики, как обычно, отсутствуют» (это написано до великого обнаружения «черновиков» Мишеньки).

Для сравнения с приведенным отрывком возьмем отрывок из рассказа Ф. Крюкова «Жажда»:

Когда вышли на гору — так называли отлогие холмы, старый высокий берег Медведицы,— родной угол оказался таким просторным, неожиданно восхитительным в мягких красках весны, что все как будто в первый раз увидели его. Домики станицы с потемневшими, серыми соломенными крышами виднелись отсюда маленькие-маленькие и жались друг к другу, как в жаркий день запыленные шленские овцы. А в середине — неподвижный пастырь в белой рубахе — церковка, и полуоблезшие главы ее играют и смеются на солнце. Дальше — дымчатые рощицы левад, а за ними — широкие полосы веселой зелени — дубовый лесок, похожий отсюда не на кустарник даже, а так — на мох, на лишаи. Чародей-художник небрежно набросал в сияющей и жаркой шири эти крошечные, как игрушки, людские жилища, мельницы с крыльями, станицы, хутора с сизыми рощицами, излучины Медведицы, играющие серебристыми переливами, жемчужную полоску нагорного берега Дона в лиловой вуали и безбрежный серо-зеленый ковер, раскинутый во все стороны, мягко окутанный тонкой дымкой голубого тумана в незнакомых и любопытных далях. И простенький узор прибавил: бледное золото песчаных полянок, пестрый изумруд извилистых балок и редкие точки задумчиво-молчаливых курганов, кудрявых яблонек и черных полевых хаток.

И над этим чарующим тихой лаской простором раскинут лазурный шатер, бездонный и ясный, весь в горячих алмазных лучах…

Вот она — земля-кормилица… Изборождена мелкими, колеблющимися бороздками, усеяна засохшими комьями неразбитого дерна, исхожена, изъезжена, полита потом, повита робкими, трепетными надеждами — лежит тихая, загадочная, безответная мать всего живущего…

Сушит ее солнце, развевает ветер — вон побежал стороной от дороги, с шаловливым проворством закрутил столб пыли с танцующей в нем прошлогодней колючкой… Размывают вешние воды лицо ее — вон какие глубокие морщины с медно-красными боками ползут с горы вниз, в долину, и сколько песку и глины наволокли они туда… Но все та же она, не иссякающая, вечно производящая, неустанная, неизменная, великая мать-кормилица…

Копошатся люди на ней, как муравьи, темные, серые люди, отдают ей свои скудные силы и несложные помыслы и ждут, с упованием и тревогой ждут. И вон плод их трудов — тощая, реденькая зелень, тоненькие былинки хлебов, извилистыми строками подрагивающие на комковатой черной пашне. Редки, скудны, жалки они вблизи, едва дышат… Но уходят дальше — густеют, хорошеют и сливаются в одну зеленую, тихо ликующую песню — весны. И над ними звенят-заливаются, трепеща сквозящими на солнце крылышками, жаворонки, кружат ястреба и луни вдали, широко взмахнув крыльями, поднимается красавец дудак…


Ф. Крюков. Жажда. «Русское Богатство», 1908, № 6.

Именно отсюда, из единения с землей и природой родного края, родился «Тихий Дон». Это восприятие мира может показаться очень уж простым, например в сравнении с запутанным классовым мировоззрением колхозного писаря, больного шизофренией, но именно здесь и рождается подлинное величие человеческого духа, опору ищущего не в идеологии и политике, а в самом естестве жизни. Что же может быть естественнее и проще, земнее, чем жизнь и люди, описанные в «Тихом Доне»?

Что ж, давайте сравним приведенные тексты по определенному выше методу: возьмем предикативные их основы, включая второстепенные сказуемые, а также объектно-предикативные. Предикативной же основой будем считать только то, что относится к главному сказуемому, т.е. некоторую часть второстепенных сказуемых из предикативного ядра исключим. Может быть, в высшем смысле это и неправильно, но подобные вещи, право же, есть лишь предмет договоренности.

Прежде подсчетов, однако, следует оговориться, что формальной теории языка не существует, даже у математиков представления о формальном подходе оставляют желать, мягко говоря, лучшего, см. о чудовищных препятствиях ст. «Сложности современной грамматики». Поэтому мыслящий человек для критического восприятия предложенного метода должен представлять теоретические сложности хотя бы на самом примитивном уровне, как это описано в указанной статье. Следует четко понять, что такое предложение — алгебраическая система в смысле, указанном в статье, функциональная система слов, дающая значение. Далее для понимания расчета предикативного показателя следует представлять себе связи сказуемого, в частности — что такое второй именительный падеж, см. грамм. ст. «Двойные падежи», какового понятия в современных грамматиках нет, хотя второй именительный в языке используется, например он пришел усталый, где причастие представляет из себя сохранившуюся древнюю форму второго именительного, предикат: он пришел, устав или даже он пришел устало, каковые наречия, укладывающиеся во второй именительный формально, мы тоже выделим в ядро. Следует также учитывать, что второй именительный синтаксически равен творительному: он пришел усталым, т.е. предикаты в данном творительном тоже войдут в ядро (но не в ином синтаксически творительном). Все предикаты второго именительного без исключения мы отнесем к сказуемому, к ядру, как и все причастия сказуемого с инфинитивами (исключим, конечно, причастия, определяющие прочие члены предложения).

Во втором именительном могут встретиться сложные связи, но объектные, а не предикативные, например: «И только тогда в крылатые черные ноздри его хлынет обжигающая нюх пахучая струя: терпкая кислота свежего птичьего помета и сдвоенный запах пера».— С одной стороны, приложение здесь относится к подлежащему, да, но с другой стороны, связь с подлежащим у него объектная — основанная на тождестве подлежащего и его объектного определения. Поскольку это противоречит искомым именно предикативным связям, следует такие сказуемые исключить из предикативного ядра.

Прямо не относятся к главному сказуемому и некоторые прочие сказуемые приложения, например: «даже весною, среди ликующего цветения разнотравья, выглядят старчески-уныло…»— Все это относится к творительному весною, который не равен современному второму именительному, хотя и является определением сказуемого. Это определение определения, как и в предыдущем случае, прямой предикативной связи со сказуемым выглядят не имеет. В сущности это придаточное, когда ликуя цветет разнотравье, а потому мы учтем его в ядре, просто на иных основаниях.

Затруднение может вызвать, например, следующий творительный падеж: «ловя жадно разверстыми, трепещущими ноздрями пресный, все обволакивающий запах снега».— Здесь творительный ноздрями является подлежащим причастного оборота, а стало быть, его определения предикативны по отношению к исходному деепричастию: ловили запах разверстые и трепещущие ноздри.— Поскольку глубину вложений мы не учитываем ввиду весьма вероятных художеств Мишеньки, эти сказуемые тоже следует прибавить к предикативному ядру.

Вообще, второй именительный ныне вводит личные отношения, свойства подлежащего, субъекта, поэтому связи, не укладывающиеся в личные отношения, выделять в предикативное ядро не следует, например: «когда возник он над прахом убитого и с бранными почестями похороненного половецкого князя, насыпанный одетыми в запястья смуглыми руками жен, руками воинов, родичей и невольников…»— Слово насыпанный составит определение подлежащего и сказуемого во втором именительном, но вот слово одетыми уже не войдет в предикативное ядро, так как в главном нет субъекта действия, лица, как в случае с лисовином: когда возник он насыпанным руками жен…— Личное с неличным не соединяется органично: квасу хочу, да морда в крынку не лезет. В связи с этим внимание следует обратить на творительные со своим подлежащим, но в личном предложении: «И над этим чарующим тихой лаской простором раскинут лазурный шатер, бездонный и ясный, весь в горячих алмазных лучах…»— По сути синтаксической это соответствует древним причастным оборотам, имевшим свои подлежащие, см. грамм. ст. «Самостоятельные причастные обороты». Поскольку же эти обороты ушли из языка, да и в личные отношения они тоже не укладываются, как и предыдущий пример, то второй объект в подлежащем мы считаем обособленным, самостоятельным, а определение его — не относящимся к ядру, тем более что и присоединен объект через предлог, прямую связь разрушающий. Вообще, предикативное определение творительным любого объекта, не имеющего отношения к подлежащему (во втором именительном это невозможно), мы в предикативное ядро включать не станем (примеру с лисовином это не противоречит: там личные отношения). Так, мы можем сказать: Пушкин — поэт (является поэтом), учитывая, что поэт есть качество Пушкина, но не говорим же, как в летописи написано: Прозвалась русская земля новгородцы,— мы заменяем древний второй именительный на творительный, новгородцами. Стало быть, за основу классификации мы берем, как и сказано, именительный падеж, падеж подлежащего, а творительный с его предикатами признаем частью ядра только при совпадении его по сути со вторым именительным — когда возникает в подлежащем и падеже единый объект (либо когда творительный образует самостоятельное придаточное, как выше: «среди ликующего цветения разнотравья» = творительному «весною»). Это, кстати, согласно со сделанным выше выводом о непредикативности приложения подлежащего, так как связь его с подлежащим именно объектная, т.е. нерасторжимого единства объекта нет.

В предикативную основу предложения следует включить не только краткие предикативные причастия в прямом определении сказуемого, например было сделано, где считаем, обратите внимание, два слова, но и полные предикативные причастия во втором именительном или творительном падеже, например был сделанный (сделанным), так как это действие прямо относится к сказуемому (прилагательные и существительные в том же падеже считать действиями, конечно, не будем — если, конечно, они не выражают действия, например цветение). Учтем в подсчете также причастия в первом именительном падеже, определяющие подлежащее, главный член предложения наряду со сказуемым, так как в большинстве случаев их можно заменить деепричастиями. Следует также считать опущенные в настоящем времени сказуемые, например это сделано [есть], так как определение сказуемого не может заменить сказуемого, опущенная связь все равно существует, и мы обязаны ее учесть. Также включим в предикативную основу все главные по форме сказуемые придаточных предложений, деепричастия и, конечно, инфинитивы; глубину же вложения, например определение к определению, учитывать, как и сказано, не станем. Столь общий подход принципиален — учитывает любую стилистическую переработку плагиатора. Впрочем, данное отношение логично выглядит и из прочих соображений — теоретических, так как описывает предикативное ядро предложения целиком, т.е. сказуемое и область его определения в действиях. Определения сказуемых в наречиях мы учитывать не будем, так как они не предикативны — не несут в себе действия (если они не выражают, например, второй именительный или деепричастие).

По поводу составных сказуемых вообще следует заметить, что нынешний язык не предполагает их цельности в отличие от древнего, например умерлъ есть, что вполне подобно, например, нынешним сказуемым английского языка (причастие с глаголом-связкой). Об утере цельности составного сказуемого свидетельствует переход былых причастий в класс глаголов, полноценных сказуемых, например ныне уже бессмысленно предложение умер был, да и сам принцип выражения времени и действия отдельно, в два слова, смысла уже не имеет, см. об относительности времени нашего сказуемого, зависимости его от выраженного в сказуемом действия, ст. «У времени в плену». Поэтому мы и считаем выражения вроде было сделано за два слова, главное и его причастное определение. Если же главное опущено, что случается и в прошедшем времени, его следует учесть при подсчете — как в предикативной части, так и в общем количестве слов.

Следует также отличать причастия, употребленные в смысле прилагательных, не предикативно: «станет чистить изогнутым клювом коричневый веер вытянутого крыла или устремив в вечно синее небо янтарный, окольцованный черным ободком глаз», что невозможно с деепричастием, с откровенным предикатом: станет чистить, изогнув клюв или устремив глаз, окольцевав ободком, так как клюв у беркута не гнется, а глаз не кольцуется, это неотъемлемые свойства, прилагательные по сути, а не причастия. Да, это неформально, но верно: нас интересуют все же не «словоформы», как некоторых, а действия в предложении.

Некоторое недоумение может вызвать распространенное дополнение: «…ловя жадно разверстыми, трепещущими ноздрями и пресный, все обволакивающий запах снега, и неугасимую горечь убитой морозами полыни, и сенной веселый душок конского помета с ближнего шляха, и несказанно волнующий, еле ощутимый аромат куропатиного выводка, залегшего на дальней бурьянистой меже».— Здесь возможно придаточное, но это не отвечает нашей цели — поиску дифференциала главного сказуемого: придаточные мы должны рассматривать только те, которые так или иначе относятся к сказуемому, а не «формально». Выделенное слово можно исключить из текста без ущерба для смысла: …выводка на дальней бурьянистой меже. Вообще же подобные вещи являются предметом договоренности, введенного правила: логичное действие есть действие по правилу, правильное. При этом правила должны, разумеется, отвечать действительности, а не вымыслам своего воображения, особенно шизофренического.

И наконец следует сказать о выражениях, присоединенных через союз как. Если подобное выражение относится к сказуемому и содержит подлежащее, то это придаточное: сделал, как другие [делают]. Если оно содержит определение сказуемого, например сделал, как надо, то к определению добавляется инфинитив: сделал, как надо [делать], каковое добавление следует включить в предикативное ядро (связь имеется, просто слово опущено). Если же существительное присоединяется через как к причастию, например как камень-самородок, недвижный и изжелта-бурый, беркут отдохнет , то все остается на местах: в предикативное ядро ничего, кроме выделенного слова, не добавляется — пропусков нет, вставить ничего нельзя: недвижный и бурый как самородок.

Как видите, принцип прост, но в частностях возможны сложности, даже неразрешимые, так как формальной теории языка пока не существует. Поэтому к подсчету предикативных членов следует подходить крайне внимательно: в приведенных ниже подсчетах могут быть, выражаясь языком товарищей Шолохова по классовой борьбе, не только «упущения и недочеты», но даже «ошибки и перегибы». Второй же рассчитываемый показатель уже предельно прост, «интуитивно ясен», как выражаются «современные ученые».

Повторю, в любых изысканиях действовать следует по правилам, например по правилам синтаксиса, как мы теперь. Исключительно по правилам мы и выделяем в предикативное ядро предложения лишь те второстепенные сказуемые, которые относятся к подлежащему и сказуемому — главным членам предложения. Да, мы допускаем даже глубокую структурированность второстепенных сказуемых, подчиненных главным, но не включаем в ядро сказуемые, связанные с главным сказуемым только через объекты и не составляющие с ним общего действия. Единственный объект, для которого мы сделали исключение,— это подлежащее — главный член предложения наряду со сказуемым.

Действие по правилу, повторю, и является правильным, что подтверждает сам язык. Результат, полученный по итогам правильного действия — действия по правилу, не может быть назван случайным, ибо же он закономерен. Как ни странно, здесь и укрывается истина: истинное значение может быть получено только по действительному правилу — действительному, подчеркну, а не вымученному в вымыслах воспаленного разума. Это единственный возможный ответ на знаменитый вопрос Пилата: «Что есть истина?»— И если результат получен правильным действием — выполненным по действительному правилу, то метод не нуждается в теоретическом обосновании. Если же действовать не по правилам, а по вымыслам своего воображения, то результат естественным образом окажется не только необъясним, но и непредсказуем.

Приведенные выше тексты с выделенными главными и второстепенными сказуемыми, составляющими предикативное ядро, я поместил в отдельные файлы формата редактора WORD, что позволяет обойтись без утомительного подсчета слов, грозящего ошибкой: программа считает и количество слов в тексте, и число выделенных вхождений каждого стиля.

  1. Предикаты в отрывке XXXIV главы «Поднятой целины».
  2. Предикаты в отрывке рассказа «Жажда».

В первом отрывке 481 слово, учитывая опущенные, и 74 сказуемых ядра (из них 43 главных и 31 прочих). Коэффициент предикативности: 74/481 = 0,1538.

Во втором отрывке 370 слов и 57 сказуемых ядра (из них 46 главных и 11 прочих). Коэффициент предикативности: 57/370 = 0,1541.

Совпадение, как видите, почти буквальное.

Безусловно, рассчитанный коэффициент мы сделали очень общим в силу художеств Мишеньки, но ведь с той же меркой для сравнения мы подойдем и к несомненному тексту Мишеньки, который вводит благодарного пролетарского читателя в мир грозовой поэтики классовой борьбы:

Ночь…

На север от Гремячего Лога, далеко-далеко за увалами сумеречных степных гребней, за логами и балками, за сплошняками лесов — столица Советского Союза. Над нею — половодье электрических огней. Их трепетное голубое мерцание заревом беззвучного пожарища стоит над многоэтажными домами, затмевая ненужный свет полуночного месяца и звезд.

Отделенная от Гремячего Лога полутора тысячами километров, живет и ночью, закованная в камень, Москва: тягуче-призывно ревут паровозные гудки, переборами огромной гармони звучат автомобильные сирены, лязгают, визжат, скрегочут трамваи. А за ленинским мавзолеем, за кремлевской стеной, на вышнем холодном ветру, в озаренном небе трепещет и свивается полотнище красного флага. Освещенное снизу белым накалом электрического света, оно кипуче горит, струится, как льющаяся алая кровь. Коловертью кружит вышний ветер, поворачивает на минуту тяжко обвисающий флаг, и он снова взвивается, устремляясь концом то на запад, то на восток, пылает багровым полымем восстаний, зовет на борьбу…

Два года назад, ночью, Кондрат Майданников, бывший в то время в Москве, на Всероссийском съезде Советов, пришел на Красную площадь. Глянул на мавзолей, на победно сияющий в небе красный флаг и торопливо сдернул с головы буденовку. С обнаженной головой, в распахнутом домотканном зипуне стоял долго и недвижимо…

В Гремячем же Логу ночью стынет глухая тишина. Искрятся пустынные окрестные бугры, осыпанные лебяжьим пухом молодого снега. В балках, на сувалках, по бурьянам пролиты густосиние тени. Почти касается горизонта дышло Большой Медведицы. Черной свечой тянется к тягостно высокому черному небу раина, растущая возле сельсовета. Звенит, колдовски бормочет родниковая струя, стекая в речку. В текучей речной воде ты увидишь, как падают отсветившие миру звезды. Вслушайся в мнимое безмолвие ночи, и ты услышишь, друг, как заяц на кормежке гложет, скоблит ветку своими желтыми от древесного сока зубами. Под месяцем неярко светится на стволе вишни янтарный натек замерзшего клея. Сорви его и посмотри: комочек клея, будто вызревшая нетронутая слива, покрыт нежнейшим дымчатым налетом. Изредка упадет с ветки ледяная корочка — ночь укутает хрустальный звяк тишиной. Мертвенно-недвижны отростки вишневых веток с рубчатыми серыми сережками на них; зовут их ребятишки «кукушкиными слезами»…

Тишина…

И только на зорьке, когда с севера, из-под тучи, овевая снег холодными крылами, прилетит московский ветер, зазвучат в Гремячем Логу утренние голоса жизни: зашуршат в левадах голые ветви тополей, зачиргикают, перекликаясь, зазимовавшие возле хутора, кормившиеся ночью на гумнах куропатки. Они улетят дневать в заросли краснобыла, на песчаные склоны яров, оставив возле мякинников на снегу вышитую крестиками лучевую россыпь следов, накопы соломы. Замычат телята, требуя доступа к матерям, яростней вскличутся обобществленные кочета, потянет над хутором терпко-горьким кизешным дымком.


Поднятая целина. Ч. 1, гл. XIX // М. Шолохов. Собрание сочинений в восьми томах. Т. 5. М.: Правда, стр. 139 — 141.

С данным отрывком, где никаких грамматических сложностей нет, я проделал те же самые операции, что и с отрывками выше. На выделенные сказуемые вы можете посмотреть тоже в файле формата WORD:

В данном отрывке 403 слова и 80 сказуемых ядра (из них 54 главных и 23 прочих). Коэффициент предикативности: 80/403 = 0,1985.

Разность между приведенными выше коэффициентами, 0,1538 и 0,1541, составляет 0,0003, тогда как разность между коэффициентом данного отрывка и ближайшим к нему из рассмотренной выше пары составляет 0,0444, что на два порядка больше первой разности — в сто раз.

Мы получили объяснимый и вполне закономерный итог: начертания Шолохова о грозной поэтике классовой борьбы, во-первых, чушь страшенная, а во-вторых, предикативность их почти укладывается в предикативность разговорной речи (там относительно много сказуемых и мало прочих слов), т.е. никакой он не писатель. Чем более художествен текст, тем меньше его предикативность, например:

Не лепо ли [есть] нам, братцы, старым слогом открывая начало известий тяжких о полку Игоревом, Игоря Святославича, начать же его песней по делам того времени, а не по вымыслу Бояна? Боян ведь вещий если кому хотел песнь творить, то раздавался мыслию по древну, серым волком по земле да ловчим орлом под облаками, поминая его в речи о первых времен усобице. Когда пускал он десять соколов на стаю лебедей, какого догоняя, с тем первым песнь подхватывая старому Ярославу, храброму Мстиславу, который зарезал Редедю перед полками касожскими, да красному Роману Святославичу, Боян же, братцы, не десять соколов на стаю лебедей пускал, а свои вещи персты на живые струны накладывал, и пальцы сами князьям славу мятежили.

Здесь 113 слов, 8 главных сказуемых и 6 второстепенных, т.е. коэффициент предикативности 14/113 = 0,1239, заметно меньше, как видите, чем у Крюкова, что тоже понятно и закономерно, не так ли?

Из любопытства попробуйте стилистически преобразовать данный короткий отрывок из Слова о полку Игореве, проследив, как будет меняться коэффициент предикативности, количество действий. Если вы не удалите из картины действия и не сократите прочее, то коэффициент останется прежним или близким при любом стилистическом преобразовании. Статистические же характеристики текста, например длину предложений, изменить будет очень легко. Вот для примера неверный перевод того же отрывка Слова о полку Игореве, предельно ужасный, где коэффициент предикативности, однако, почти тот же самый:

Не пристало ли [есть] нам, братья, начать старыми словами печальные повести о походе Игоревом, Игоря Святославича? Пусть начнется же эта песнь по былям нашего времени, а не по замышлению Бояна!

Ведь Боян вещий, если хотел кому песнь слагать, то растекался мыслию по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками. Помнил он, говорят, прежних времен усобицы. Тогда напускал он десять соколов на стаю лебедей, и какую лебедь настигали — та первой и пела песнь старому Ярославу, храброму Мстиславу, что зарезал Редедю перед полками касожскими, прекрасному Роману Святославичу. То Боян, братья, не десять соколов на стаю лебедей напускал, но свои вещие персты на живые струны воскладал, а они уже сами славу князьям рокотали.


Слово о полку Игореве. Л.: Советский писатель. Ленинградское отделение, 1967, стр. 57.

Здесь 15 сказуемых (одно вставлено произвольно) и 112 слов, т.е. коэффициент предикативности 15/112 = 0,1339.

Найдем теперь во всех трех текстах отношение к существительным объектных предикатов, т.е. прилагательных и причастий, исключая, конечно, деепричастия и предикативные причастия, например земля [была] истоптана. Можно бы было не учитывать подлежащие с их определениями, но это ведь тоже существительные… Для простоты лучше учесть.

Выделение объектов тоже можно посмотреть в отдельных файлах прежнего формата:

  1. Объекты и их свойства в отрывке XXXIV главы «Поднятой целины».
  2. Объекты и их свойства в отрывке рассказа «Жажда».
  3. Объекты и их свойства в отрывке XIX главы «Поднятой целины».

В первом отрывке содержится 115 причастий с прилагательными и 165 объектов. Передаточное отношение: 115/165 = 0,697.

Во втором отрывке содержится 100 причастий с прилагательными и 124 объекта. Передаточное отношение: 100/124 = 0,806.

В третьем отрывке содержится 87 причастий с прилагательными и 155 объектов. Передаточное отношение: 87/155 = 0,561.

Разрыв уже не так велик: разница между первыми двумя коэффициентами составляет 0,109, а между коэффициентом несомненного шолоховского текста о бурях классовой борьбы и ближайшим к нему из пары сходных — 0,209. Следует, однако, учесть, что для Шолохова вычисленный коэффициент, 0,561, максимален, а для Крюкова вычисленные значения нормальны. Коэффициенты текстов Крюкова, 0,697 и 0,806, крайне высоки и вообще, а для Шолохова просто недосягаемы.

При оценке полученных результатов следует помнить простейшую вещь: коэффициенты функциональны, т.е. отнюдь не постоянны для всего творчества автора, а зависят от художественной окраски исследуемого отрывка (мы ведь и хотели получить показатели авторского стиля). Поэтому мы вполне естественно и сравнили лирико-философские картинки Крюкова с поэтикой классовой борьбы Мишеньки.

Поскольку коэффициент предикативности мы определили как очень и очень общий показатель, то у Мишеньки найдутся совпадения значений с рассчитанными выше для лирических описаний Крюкова. Следует, однако, помнить, что сравнивать следует одинаково окрашенные стилистически тексты, т.е. лирические с лирическими, бытовые с бытовыми и т.д. Совпадения же помянутые будут просто разными функциями, давшими одно значение. Например, старик бегает трусцой со скоростью 5 км/ч, а молодой человек ходит с такой скоростью. Значение одно и то же, да, но можем ли мы на данном основании сделать вывод о равенстве физических возможностей старого и молодого?

Вот еще один несомненный текст Крюкова, но уже не из «Поднятой целины», а из романа «Тихий Дон»:

Вызрел ковыль. Степь на многие версты оделась колышущимся серебром. Ветер упруго приминал его, наплывая, шершавил, бугрил, гнал то к югу, то к западу сизо-опаловые волны. Там, где пробегала текучая воздушная струя, ковыль молитвенно клонился, и на седой его хребтине долго лежала чернеющая тропа.

Отцвели разномастные травы. На гребнях никла безрадостная выгоревшая полынь. Короткие ночи истлевали быстро. По ночам на обугленно-черном небе несчетные сняли звезды; месяц — казачье солнышко, темнея ущербленной боковиной, светил скупо, бело; просторный Млечный Шлях сплетался с иными звездными путями. Терпкий воздух был густ, ветер сух, полынен; земля, напитанная все той же горечью всесильной полыни, тосковала о прохладе. Зыбились гордые звездные шляхи, не попранные ни копытом, ни ногой; пшеничная россыпь звезд гибла на сухом, черноземно-черном небе, не всходя и не радуя ростками; месяц — обсохлым солончаком, а по степи — сушь, сгибшая трава, и по ней белый неумолчный перепелиный бой да металлический звон кузнечиков…

А днями — зной, духота, мглистое курево. На выцветшей голубени неба — нещадное солнце, бестучье да коричневые стальные полудужья распростертых крыльев коршуна. По степи слепяще, неотразимо сияет ковыль, дымится бурая, верблюжьей окраски, горячая трава; коршун, кренясь, плывет в голубом — внизу, по траве, неслышно скользит его огромная тень.

Суслики свистят истомно и хрипло. На желтеющих парных отвалах нор дремлют сурки. Степь горяча, но мертва, и все окружающее прозрачно-недвижимо. Даже курган синеет на грани видимого сказочно и невнятно, как во сне…

Степь родимая! Горький ветер, оседающий на гривах косячных маток и жеребцов. На сухом конском храпе от ветра солоно, и конь, вдыхая горько-соленый запах, жует шелковистыми губами и ржет, чувствуя на них привкус ветра и солнца. Родимая степь под низким донским небом! Вилюжины балок суходолов, красноглинистых яров, ковыльный простор с затравевшим гнездоватым следом конского копыта, курганы, в мудром молчании берегущие зарытую казачью славу… Низко кланяюсь и по-сыновьи целую твою пресную землю, донская, казачьей, не ржавеющей кровью политая степь!


Тихий Дон. кн. 3, ч. 6, гл. VI // Указ. соч., Т 3, стр. 65.

Данные для вычисления показателей данного текста также можно почерпнуть в следующих отдельных файлах:

  1. Предикаты в отрывке из т. 3. ч. 6 гл. VI романа «Тихий Дон»
  2. Объекты и их свойства в отрывке из т. 3. ч. 6 гл. VI романа «Тихий Дон»

Этот текст выполнен в несколько иной стилистической манере — манере разговорной речи, обращения, что, разумеется, отразилось на коэффициенте предикативности, но объектный коэффициент остается для Шолохова недосягаемым.

В данном отрывке 303 слова и 67 сказуемых ядра (из них 36 главных и 31 прочих). Коэффициент предикативности: 67/303 = 0,2211, что соответствует низкой предикативности разговорной речи в художественном произведении.

Также здесь содержится 75 причастий с прилагательными и 104 объекта. Передаточное отношение: 75/104 = 0,721.

Первый коэффициент нормален для разговорной речи и никаких ярких особенностей стиля в данном случае не передает (если, конечно, не считать таковой предикативность, слишком высокую для художественного описания), но второй крайне высок: у Шолохова ничего подобного нет, да и у многих иных авторов данный коэффициент едва ли будет столь высок.

Помимо математики для установления авторства приведенного отрывка из романа «Тихий Дон» следует вспомнить, кто такой Шолохов. Он не казак, да и казаков он ненавидел просто люто. Не мог он написать следующие строки, даже если бы окончательно свихнулся: «Низко кланяюсь и по-сыновьи целую твою пресную землю, донская, казачьей, не ржавеющей кровью политая степь!»— Ничто Шолохова с этой степью не связывало, и совершенно никакой причины считать ее своей, казачьей, у Шолохова просто не было. Для бредовой же идеи это слишком просто, действительно и не значимо: бредовая идея отличается от ошибочной своей заведомой ложностью, недействительностью, принципиальной невозможностью воплощения (обычны, например, идеи о коварных поползновениях республики Марс, о вживленных в голову врагами микросхемах и т.п.).

Вот несколько примеров описания юным Мишенькой Шолоховым казаков, где вся его ненависть налицо:

Вечером в станицу пригнали толпу пленных красногвардейцев. Шли они тесно, скучившись, босые, в изорванных шинелишках. Казачки выбегали на улицу, плевали в серые, запыленные лица, похабно ругались под грохочущий хохот казаков и конвойных.

[…]

Когда нанимался, шумели казаки:

— Это Анисимов сын! Не надо нам таких-то! У него брат в Красногвардии и мать, сука, пленных кормила. На осину его, а не в бахчевники!

— Он, господа старики, платы не просит. Говорит, за Христа ради буду стеречь бахчи. Будет ваша милость — дадите кусок хлеба, а нет — и так издохнет…

— Не дадим, нехай издыхает!..

Но атамана все же послушались. Наняли. Да и как же не нанять обществу мирского батрака: никакой платы не просит и будет стеречь станичные бахчи круглое лето за Христа ради. Прямая выгода…

[…]

Твердо было решено между ними: как только смеркнется — завязать Федору покрепче раненую ногу и знакомыми стежками лесными кружно пройти до Дона, переплыть на ту сторону, к тем, у кого правда живет, кто бьется с казаками за землю и бедный народ.


Бахчевник // М. Шолохов. Собрание сочинений в восьми томах. М.: Правда. Т. 7, стр. 289, 293, 295.

— Я, мамаша, как офицер и верный сын тихого Дона не должен ни с какими родственными связями считаться. Хоть отец, хоть брат родной — все равно передам суду…

— Сыночек!.. Митенька!.. А я-то как же?.. Всех вас одной грудью кормила, всех одинаково жалко!..

— Без всяких жалостей!..— Глазами повел строго на сынишку Игнатова:— А этого щенка возьмите от стола, а то я ему, коммунячьему выродку, голову отверну!.. Ишь смотрит каким волчонком… Вырастет, гаденыш, тоже большевиком будет, как отец!..

[…]

— Хотелось бы ваше г-ешающее слово услышать, подъесаул. Г-азумеется, мы обязаны их г-асстг-елять, но как-никак, а это ваши отец и бг-ат… Может быть, вы возьмете на себя тг-уд ходатайствовать за них пег-ед войсковым наказным атаманом?..

— Я, ваше высокоблагородие, верой и правдой служил и буду служить царю и Всевеликому войску Донскому…

С жестом трагическим:

— У вас, подъесаул, благог-одная душа и мужественное сег-дце. Дайте я вас по г-усскому обычаю г-асцелую за вашу самоотвег-женность в деле служения пг-естолу и г-одному наг-оду!..

Троекратный чмок и пауза.

— Как вы полагаете, дог-огой подъесаул, не вызовем ли мы г-асстг-елом возмущения сг-еди беднейших слоев казачества?

Долго молчал подъесаул Крамсков Михаил, потом, головы не поднимая, сказал глухо:

— Есть надежные ребята в конвойной команде. С ними можно отправить в Новочеркасскую тюрьму. Не проговорятся ребята… А арестованные иногда пытаются бежать…

— Я вас понимаю, подъесаул!.. Можете г-ассчитывать на чин есаула. Дайте пожать вашу г-уку!..


Коловерть // Там же, стр. 380, 382 — 383.

Обратите внимание, например, на весьма характерное выражение юного Мишеньки: «у кого правда живет, кто бьется с казаками за землю и бедный народ». Да и вообще, казаки поданы у юного пролетарского писаря не только как богатые враги какого-то загадочного «бедного народа», будто они к народу и не относятся, но также как весьма непривлекательные личности, отталкивающие.— И неужели человек, писавший о казаках примитивные гадости, мог возвышенно беспокоиться о пролитой казачьей крови, по-сыновьи целуя родимую степь?

Недостаток использованных показателей состоит в том, что они слишком общие и под некие средние их величины попадет, видимо, значительное число текстов, т.е. пригодны они отнюдь не для каждого возможного случая. Полученному нами результату, впрочем, это ничуть не мешает, так как мы сравниваем не вообще тексты, а лишь избранные — двух человек, произведения одного из которых не укладываются в значения, высчитанные для произведений второго. Даже если расширить число претендентов на авторство «Тихого Дона» до всех, когда-либо названных, то количество сравниваемых авторов едва ли превысит десяток. Иначе говоря, решаемая задача конечна, число сравниваемых текстов строго ограничено, что очень важно. Если вдруг случится чудо и найдется еще один претендент, в текстах которого высчитанные показатели совпадут с показателями Крюкова, то разобраться без фанатизма будет уже намного проще, чем с юным пролетарским писарем, склонным к воровству.

Итак, Шолохов не мог написать приведенный отрывок из 34-й главы «Поднятой целины» и отрывок из 6-й главы 6-й части «Тихого Дона», так как данные отрывки совершенно не характерны для него стилистически: ничего подобного у него просто нет. Несовпадение показателей и можно бы было числить маленькой причудой гения, если бы показатели стиля не совпали с показателями отрывков из произведений Крюкова. Увы пролетарской литературе, Мишенька воровал не только у любимой власти, и это доказано выше формально.

Разумеется, едва ли удастся доказать принадлежность каждой страницы «Тихого Дона» Крюкову: следует помнить, что умалишенный мерзавец ведь переписал роман своей рукой, вставляя в повествование целые сцены на основе подражания и придав ему свой дегенеративный характер. Но предложенным выше методом, расширив, если потребуется, количество показателей стиля, можно вычленить неизгаженные шизофреником строки Крюкова, как это сделано выше.

5. Проза Ф.Д. Крюкова и «Тихий Дон».
Неформальный анализ

Выше мы сравнивали общие значения — значения характеризующих текст формул, но возможно будет логичное и показательное сравнение также частностей, в нашем случае — величин непериодических и вообще несистематических. Это сравнение может быть как формальным…— Читать дальше

Зову живых