На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

3. «Тихий Дон», Шолохов и каратели

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.
Содержание статьи
Шолохов

Главный вывод, который можно сделать из приведенных выше патологических построений Шолохова, заключается в том, что роман «Тихий Дон» несет выраженную амбивалентную черту (шизофреническую): исходный авторский материал посвящен был казачеству и осуждению большевицкого террора на Дону, но Шолохов, сохранив исходное, добавил оправдание террора и осуждение казачества. Главному герою романа были также приписаны немотивированные поступки, опирающиеся лишь на любовь Шолохова к большевикам. К несчастью, сочинение в нынешнем его виде может быть оценено лишь как грубая поделка шизофреника, наделенного к тому же истерическими чертами или, может быть, бредом величия в плохо выраженной форме. Да, во многом роман сохранил авторский замысел, но и шизофреник поработал на славу, все же проведя воровскую свою линию на осуждение жертв большевицкого террора.

Любое сочинение, литературное или научное, предполагает тему и раскрытие автором этой темы, но в «Тихом Доне» этого нет: роман так и остался бесформенным собранием авторских рукописей, измазюканных шизофреником и требующих завершения — раскрытия темы с удалением патологической мазни. Пока это не роман, а всего лишь механически соединенные отрывки романа, которые еще можно соединить в роман — все же воплотить авторский замысел.

Хотя я заметил, возможно, не все выверты сознания юного Шолохова, отмеченного вполне достаточно для уяснения психологического типа великого пролетарского писаря. Безусловно, психические его отклонения лежали в области шизофренической, да еще и маниакальным душком шибали — графоманией, которая в шизофреническом состоянии, пожалуй, нормальна. Подтверждают шизофреническое состояние Шолохова и жизненные его обстоятельства: он не сумел закончить даже среднюю школу и больше никогда не учился, рано потерял работоспособность и страдал алкоголизмом. Заболел он, видимо, в раннем возрасте, как это часто случается, и поездка в Москву на лечение «глазной болезни», как в профессиональных-то кругах выражаются, связана была, видимо, с лечением пакостной душевной заразы. Увы пролетарской литературе и профессиональным ее поклонникам, болезнь эта очень тяжелая, даже сегодня уверенно не лечится, а уж в начале двадцатого века избавиться от нее можно было только истинным чудом — тем более если она осложнена была загадочной «глазной болезнью», точнее, вероятно, зрительными галлюцинациями.

Душевное состояние Шолохова прекрасно видно и в его творении под названием «Поднятая целина». Вот, например, проявление то ли шизоидной психопатии, то ли вялой шизофрении (отличие между данными формами, как полагал Ганнушкин, только в деградации личности при шизофрении, т.е. в патологических процессах вроде рассмотренных выше новых «прочтений»):

За неделю пребывания в Гремячем Логу перед Давыдовым стеною встал ряд вопросов… По ночам, придя из сельсовета или из правления колхоза, разместившегося в просторном Титковом доме, Давыдов долго ходил по комнате, курил, потом читал привезенные кольцевиком «Правду», «Молот» и опять в размышлениях возвращался к людям из Гремячего, к колхозу, к событиям прожитого дня. Как зафлаженный волк, пытался он выбраться из круга связанных с колхозом мыслей, вспоминал свой цех, приятелей, работу; становилось чуточку грустно оттого, что там теперь многое изменилось и все это в его отсутствие; что он теперь уже не сможет ночи навылет просиживать над чертежами катерпиллерского мотора, пытаясь найти новый ход к перестройке коробки скоростей, что на его капризном и требовательном станке работает другой — наверное, этот самоуверенный Гольдшмидт; что теперь о нем, видимо, забыли, наговорив на проводах уезжавших двадцатипятитысячников хороших, с горячинкой, речей. И внезапно мысль снова переключалась на Гремячий, будто в мозгу кто-то уверенно передвигал рубильник, по-новому направляя ток размышлений. Он ехал на работу в деревню вовсе не таким уж наивным горожанином, но разворот классовой борьбы, ее путаные узлы и зачастую потаенно-скрытые формы все же представлялись ему не столь сложными, какие увидел он в первые же дни приезда в Гремячий. Упорное нежелание большинства середняков идти в колхоз, несмотря на огромные преимущества колхозного хозяйства,— было ему непонятно. К познанию многих людей и их взаимоотношений не мог он подобрать ключа. Титок — вчерашний партизан и нынешний кулак и враг. Тимофей Борщев — бедняк, открыто ставший на защиту кулака. Островнов — культурный хозяин, сознательно пошедший в колхоз, и настороженно-враждебное отношение к нему Нагульнова. Все гремяченские люди шли перед мысленным взором Давыдова… И многое в них было для него непонятно, закрыто какой-то неощутимой, невидимой завесой. Хутор был для него — как сложный мотор новой конструкции, и Давыдов внимательно и напряженно пытался познать его, изучить, прощупать каждую деталь, слышать каждый перебой в каждодневном неустанном, напряженном биении этой мудреной машины…


М. Шолохов. Собрание сочинений в восьми томах. Т. 5. М.: Правда, стр. 102 — 103.

Выраженной патологии здесь нет, но сравнительные художественные образы несут в себе яркие особенности психики шизоида. Мышление шизоида схематично, «формально» в ругательном значении этого слова, т.е. бессмысленно, часто опирается на случайные с точки зрения здорового человека ассоциации.

Рассмотрим первое образное выражение — «стеною встал ряд вопросов». Это образ не патологический, но тоже недействительный, абстрактный. Из любопытства попытайтесь себе представить, как стеною встает «ряд вопросов» — не получится, ибо же образ абстрактен, недействителен. Вытекает он, между тем, не столько из патологического мировосприятия, сколько из невежества и особенностей психики шизоида: грамотные люди пишут не «встал вопрос», т.е. поднялся во весь рост, а стал вопрос, появился, возник, стал быть. Далее же на невежественный штамп речи шизоид накручивает свою абстрактную образность, далеко не всегда примитивную, как в данном случае: если «встал», то стеною, конечно же, да и не один вопрос «встал», а целый ряд: так крепче. Это совершенно типичное проявление шизоидной психопатии.

Второй образ в приведенном тексте уже очень близок к патологическому, но все еще допустим как шизоидный, «формален»: «Как зафлаженный волк, пытался он выбраться из круга связанных с колхозом мыслей».— Как же «зафлаженный волк» пытается выбраться из облавы? Да никак, в лучшем случае лишь мечется из стороны в сторону, потеряв голову от смертельного ужаса: бежать-то ему некуда, обложен со всех сторон флажками и охотниками. Но какой же тогда смысл имеет сравнение с загнанным на смерть волком правильного коммуниста, а не поганого правого троцкиста? Никакого смысла здесь нет, это буквально и бездумно заимствовано из «Тихого Дона»: «Зачем металась душа, как зафлаженный на облаве волк, в поисках выхода, в разрешении противоречий?» Да шизоиду смысл и не требуется: мир он видит несколько иначе — «формально». И уж полным издевательством Шолохова над самим собой является то обстоятельство, что волка загоняют на красные флажки: загнанный своими же символами коммунист — это сильный художественный образ, особенно для будущего члена ЦК КПСС. Обычно во всех неудачах и гадостях коммунистов были виноваты «враги народа» и «вредители», что очень хорошо отражено в романе «Поднятая целина».

Третий образ тоже шизоидный, «формальный»: «мысль снова переключалась на Гремячий, будто в мозгу кто-то уверенно передвигал рубильник».— И этого человека советские критики сравнивали со Львом Толстым? Да неужели последний способен был закатить такую дулю — «в мозгу кто-то передвигал рубильник»? Образ этот недействителен, но и не абстрактен, как первый. Патологии здесь нет: это тоже штамп речи полуграмотных людей, примитивное сравнение. Впрочем, «внезапные переключения» мысли без причины, по случайной ассоциации, едва ли могут быть признаны нормальными.

И последний в приведенном отрывке образ является просто визитной карточкой шизоида, эпиграфом к его психике: «И многое в них было для него непонятно, закрыто какой-то неощутимой, невидимой завесой. Хутор был для него — как сложный мотор новой конструкции…»— Действительно, шизоид с большим трудом понимает людей, и бессмысленное сравнение их с бездушным мотором совершенно в его духе, «формальном».

Шизоид или шизофреник иначе воспринимает и видит мир, чем т.н. нормальный человек; понять его иной раз бывает затруднительно. Вот, например, принадлежащие Шолохову откровенные слова, которых бы вор в своем уме никогда не произнес — даже перед товарищами по классовой борьбе на съезде партии и даже в состоянии опьянения:

В частях Красной Армии, под ее овеянными славой красными знаменами, будем бить врага так, как никто никогда его не бивал, и смею вас уверить, товарищи делегаты съезда, что полевых сумок бросать не будем — нам этот японский обычай, ну… не к лицу. Чужие сумки соберем… потому что в нашем литературном хозяйстве содержимое этих сумок впоследствии пригодится. Разгромив врагов, мы еще напишем книги о том, как мы этих врагов били.


Из речи на XVIII съезде ВКП(б) // М. Шолохов. Собрание сочинений в восьми томах. М.: Правда, 1980, Т. 8, стр. 80.

Если интересуетесь патологической психологией, попробуйте понять, почему у этого гения из чужой сумки «обычай» бросать сумки назван японским. Это простая задачка (обычай мог быть назван также германским).

В данном изречении гения воровства очень хорошо отражен мир шизоида — бессвязность его мировосприятия, шизис: он даже и помыслить не мог, что найдутся забубенные троцкистские головушки, которые воспримут эту его пламенную речь как признание в воровстве,— тем более что лично он никогда в боевых действиях не участвовал (да и правильно, убьют еще). Но как же иначе расценить эту речь? Разве существует не только у нас, но и в мире хоть один писатель, который бы собирал литературные материалы столь странным способом? Да и возможно ли это в принципе? Неужто же сумки с романами сплошь по полям сражений валяются? Да, для шизоида это очевидно.

Следует еще добавить, что у Шолохова была дурная психическая наследственность в роду — психически больной отец, что установлено М.Т. Мезенцевым по официальным документам:

«Донпродкомиссару тов. Миллеру.

Доклад Заведующего Заготовительной конторой 32 Донпродкома.

12 июня сего года на окружном съезде Верхне-Донского округа я помимо моей воли и согласия бывшим окрпродкомиссаром тов. Кучеренко был назначен на должность заведующего Заготовительной конторой в ст. Каргиновскую. Все мои мотивы и доводы на неспособность, как старика 63-летнего возраста и отсутствие навыка и опыта в продовольственном, так точно и в административно-технических делах оказались бесполезными. Съездив в Ростов на продсовещание, я почувствовал по своей дряхлости слабость и болезненное состояние. 16 сего сентября я обратился к местному медицинскому врачу для осмотра и оказания помощи. Врач осмотром установил нервное состояние на почве психического расстройства с галлюцинациями и что службу нести не способен. Вследствие чего я 20 сентября впредь до особого вашего распоряжения заведывание конторой передал своему помощнику и политкому конторы тов. Менькову Василию Андреевичу.

Докладывая о сем, прошу вас, тов. Миллер, в интересах общего дела от должности заведующего Заготконторой 32 меня по старости лет и болезненному состоянию освободить или проверить мою болезнь медицинской комиссией на месте в ст. Каргинской, т. к. поездку куда-либо совершить я по болезни не могу.

1921 г. 21. IХ.

Зав. Заготконторой 32 Александр Шолохов»


ГАРО Ф. 1891. оп. 2, д. 322, л. 40.
М.Т. Мезенцев. Молодой Шолохов // Вечерний Ростов. 11 октября 1991 г. № 192—193, с. 6.

Психические заболевания родителей, увы, предрасполагают к психическим заболеваниям детей, как принято считать. В тексте, обращаю ваше внимание, не сказано, что галлюцинации у отца Шолохова были зрительные (обычно галлюцинации представляют именно так). Для шизофрении характерны слуховые галлюцинации (голоса) и в меньшей степени прочие.

Любопытно также с точки зрения психологии, что Шолохов с ранних лет избрал антисоциальную адаптацию, криминальную, что тоже было установлено М.Т. Мезенцевым документально:

В автобиографии, написанной 5 апреля 1949 года для Вешенского райвоенкомата, есть такие строки: «В 1922 году был осужден, будучи продкомиссаром, за превышение власти: 1 год условно» [ссылка: Русская литература, 1986, № 4, с. 196.].

Из документов видно, что Шолохов никогда продкомиссаром не являлся, выше станичного налогового инспектора он не поднялся.

Вот как комментирует настоящую анкету М.П. Шолохова: «Мария Петровна Шолохова в беседе… (с В.Н. Запеваловым в 1986 году — М.М.) в ответ на мой вопрос, в чем состояло «превышение власти», в сердцах сказала: «Какое там «превышение власти»! Михаил Александрович пострадал за человечность свою, за то, что старался всех понять, быть справедливым…»

«Мария Петровна рассказала, что Михаил Александрович, определяя размеры посевной площади, не допускал формализма, организовывал тщательную проверку поступивших от хлеборобов сведений, в отдельных случаях снижал налоговые показатели… Далее Мария Петровна добавила: «Принимая во внимание несовершеннолетие, дали год условно таково было решение суда» [ссылка: Русская литература, 1986, №4, с. 197.]

Теперь обратимся к документам Донпродкома. Раз в две недели составлялись «поселенные списки», где против фамилий хозяев станицы и близлежащих хуторов заносились сведения о проценте налога со всех видов получаемой продукции — растениеводства, животноводства. «Поселенные списки», как правило, составлялись объективно: на основе обмеренного и взвешенного выставлялся процент налога. Списки утверждались на заседании исполкома, каждый составлялся в двух экземплярах.

Я изучил все, хранящиеся в фондах Верхне-Донского окрпродкома. Они писались от руки. Шолохов получал оба экземпляра. Один он отправлял в окрпродком, в Вешенскую. Второй оставался в работе налоговой инспектуры, затем, после исполнения, передавался на хранение в Букановский исполком.

Пояснения А.Д. Солдатова помогли мне установить технику работы со списками налогового станичного инспектора М.А. Шолохова.

Скажем, напротив фамилии П.Я. Громославского значился процент взимаемого налога, который реально и объективно отражал события — 18 процентов. Шолохов к «единичке» приписывал той же ручкой, какой составлялся список, «полпалочки», получалась цифра «4». Операция не для слабонервных: между цифрами 4 и 8 он ставил запятую. Получалось, что с Громославского следует взыскать не 18 а 4,8 процента налога. Более чем в три раза меньше.

Постепенно навыки совершенствовались, а круг лиц, которым подобным образом снижался налог, расширялся. Делалось все не бескорыстно. Приведу только два случая, зафиксированные в отечественной литературе. Их насчитывается значительно больше. На многих «поселенных списках» подчистки и исправления обнаруживаются почти в каждой строчке.


Там же.

Принято считать в связи с пояснениями самого Шолохова, что уголовной ответственности он избежал по малолетнему возрасту, но логично ли это? Большевики уж в чем-чем, а в гуманности никогда замечены не были, даже по отношению к малолетним: расстреливали их так же решительно, как и взрослых, тем более если мерзавец нагло обокрал любимую власть. Воровать, значит, возрастом вышел, а отвечать — нет? Освободить же юного гения от ответственности могла, например, справка из психиатрической лечебницы или даже экспертное обследование, т.е. никакого условного срока юный Мишенька, видимо, не получил: у него вообще судимости не было, так как перед судом он оказался невменяем в связи с тяжелым его психическим заболеванием, наследственным даже, что он мог доказать. Мне кажется, это значительно более вероятно, чем беспричинная гуманность большевицкого суда: все же по бумажке могли еще снисхождение явить, тем более к своему, «пролетарию» писчему, хотя «по революционной совести» шлепнуть следовало жулика. Противоречие, видите ли, в том, что в деле Шолохова столкнулись два правовых понятия — «революционная совесть» и «классовое чутье»…

Любопытно выглядит одно событие в жизни Шолохова: в 1955 году его, как говорят теперь, госпитализировали по поводу алкоголизма (в психиатрическое, конечно же, отделение), но незадолго до того, в 1952 г., в Европе начал применяться синтезированный, кажется, французами аминазин (это нечто вроде интеллигентного топора, которым бьют по голове, чтобы глупости туда не лезли, или «продуктивная симптоматика»), а затем стали в массовом порядке появляться и прочие препараты этого класса, названные нейролептики. Данные препараты — это самое мощное «лечение», которые возможно при шизофрении, и в пятидесятые года на него возлагали, видимо, огромные надежды… Если у Шолохова была шизофреническая «продуктивная симптоматика», то лечился он не от алкоголизма, да и непринудительное лечение алкоголиков сводится обычно к выведению из запоя — если, конечно, еще не пошла «продуктивная симптоматика» вроде чертей по углам.

Еще одна заметная черта Шолохова — это совершенно неуемная страсть к позированию, самовлюбленность, что очень хорошо видно на его фотографиях. Даже среди артистов подобная «любовь к себе в искусстве» — большая редкость, благодаря Станиславскому, полагавшему, что нужно, наоборот, любить «искусство в себе»; даже женщины в целом менее склонны к столь выраженному кокетству. Возможно, у Шолохова это истерическая черта, но шизофрении она по меньшей мере не противоречит (бред величия).

Фотографии вообще много открывают о человеке. Вот, например, весьма любопытная и нехарактерная для Шолохова за отсутствием позирования фотография, опубликованная на сайте Фонда Крюкова [1], где Шолохов изображен у здания ОГПУ в Миллерове с главой ОГПУ Донецкого округа в 1927 — 1929 гг. С.А. Болотовым:

М.А. Шолохов с главой ОГПУ Донецкого округа в 1927 — 1929 гг. С.А. Болотовым

Полюбуйтесь, от счастья герой наш просто расцвел и васильками, должно быть, запах… Большая человеческая правда.

Кроме приведенной фотографии по указанному в сноске адресу размещены еще две фотографии — служебного удостоверения Болотова и, вероятно, обратной стороны приведенной, где теми же фиолетовыми чернилами написано следующее:

Северо-Кавказский край

г. Миллерово

Шолохову 27 лет, писал «Тихий Дон» 1-ю книгу.

Фотографировались во дворе ОГПУ г. Миллерово.

Это довольно любопытно, так как по сведениям самого Шолохова он родился в 1905 году, а не в 1900, как указано здесь. Вероятно, впрочем, что это описка, связанная с тем, что дело было в 1927 году.

Удивление вызывает странного свойства связь между деревенским писарем, подвергнутым уже советской властью наказанию за мелкое мошенничество, и главой ОГПУ Донской области. Фотографируются вместе обычно либо друзья, либо сослуживцы, но ни друзьями они быть не могли — ввиду хотя бы заметной разницы в возрасте, социальном положении и образовании, ни сослуживцами (в ГПУ Шолохов не служил — он бы не стал скрывать столь героическую страницу своей биографии, а с «внештатным» осведомителем главный чекист Дона фотографироваться бы не стал; осведомители — это вообще не его уровень). Так что же связывало этих людей?

Приходит, конечно, мысль, что черновики романа «Тихий Дон» Шолохов получил лично от начальника окружного Донецкого политического управления Болотова. Вероятно, передача рукописи Крюкова Шолохову для списывания была оформлена как «операция» по идеологической пропаганде и углублению революционного сознания в массах, но дело было, вероятнее всего, не столько в «операции», сколько в красивых глазах юного Шолохова, полюбившихся начальнику ОГПУ «в дурном смысле». Видимо, юный Шолохов был на содержании у начальника ОГПУ Болотова, и связывали их большие человеческие отношения любовного характера, сексуального. Посмотрите на чистый его влюбленный взгляд и просто девичью стеснительность…

При советской власти подобные отношения между мужчинами осуждались, причем даже в буквальном смысле — сажали в тюрьму, но поскольку теперь общественного осуждения нет, то и говорить об этом можно без ложной скромности, открыто. Осуждению и презрению подлежат не данные отношения: каждый волен жить по своему выбору, если он не мешает жить иным,— осуждению подлежит воровское использование чужой рукописи, ставшей, вероятно, наградой за любовные утехи.

В связи с высказанным предположением о физической близости Болотова и Шолохова заслуживает внимания тот факт, что в 1929 году Болотов был приговорен большевицким Особым совещанием (только «судом» — без участия обвинения и защиты, без процедуры) к 10 годам тюрьмы, как указано на странице по приведенной выше ссылке, что даже в беззаконные правила не укладывается — произвол кромешный, и в том же 1929 году была приостановлена публикация третьей книги романа «Тихий Дон» в журнале «Октябрь». Вероятно, передача рукописи Шолохову была расценена соратниками Болотова по классовой борьбе как измена: большевики-то в романе откровенно показаны как палачи народа, а шизофренические оговорки переписчика звучат весьма бледно и неубедительно — «схематично», как очень верно отметили неудовлетворенные коллеги Шолохова по верноподданной писанине, ошибившись лишь самую капельку: следовало бы сказать — «формально».

У Болотова, однако, были очень хорошие связи в институтах советской власти: в частности, за него вступился известный большевицкий палач Берман. По второму странному совпадению, Болотов был освобожден только в 1932 году, когда вышла в печати первая часть уже верноподданного и, главное, собственного романа Шолохова «Поднятая целина», где коммунисты показаны уже «правдиво, открыто и честно». Видимо, вышестоящие товарищи сказали Болотову в 1929 году: сидеть будешь, пока твой мерзавец ваши ошибки не исправит. Шолохов же, надо заметить, строчил новый роман просто со скоростью швейной машинки, чего с ним более никогда уже не случалось: например, вторая книга «Поднятой целины» появилась в печати почти через тридцать лет после первой (1960 г). Вполне вероятно, что для создания первой книги нового романа нанимали кого-то в подмогу, хотя по всей примитивности сего создания… Ну, в любом случае первую книгу «Поднятой целины» Шолохов создал предельно быстро — примерно за два-три года, но медленнее, конечно, чем накатал с чужих черновиков первые три книги «Тихого Дона». После выхода «Поднятой целины» четвертую книгу «Тихого Дона» он писал еще семь лет — вероятно, расстрел уже не грозил, да и деньги появились, но работу над ошибками все же следовало продолжить. Что ж, даже семь лет на книгу было для него очень быстро, так как потом он уже почти совсем не писал — отчасти, возможно, по состоянию здоровья, отчасти наверняка по лени, так как устроился в жизни отлично.

Вообще, уровень образования Шолохова, в том числе самообразования (нулевой), и психическая его организация (истерик с вялой шизофренией) позволяют предположить, что написать без посторонней помощи он мог разве что свои «рассказы» — серые, глупые и примитивные заклинания, насквозь пропитанные идеологией. Эту мысль подкрепляет поистине потрясающее наблюдение Зеева Бар-Селлы [2]. Он обратил внимание на крайне любопытную вещь в отрывках из романа «Они сражались за родину» — героев романа, навевающих воспоминания об образах классической литературы: первой встречается любимая в ином сочинении самым известным в мире идиотом Настасья Филипповна, далее — купивший в ином сочинении вишневый сад Лопахин, «Я купил!», и наконец — Поприщенко, фамилия которого напоминает фамилию автора «Записок сумасшедшего», Поприщина. И кажется, как заметил З. Бар-Селла, что сами герои Шолохова говорят нам: «Идиот, я купил записки сумасшедшего».— На данном основании можно, конечно, полагать, что работавший на Шолохова литературный «негр», как называли подобного наемника в светлые денечки, таким образом посмеялся над глупым хозяином, привыкшим издавать чужие сочинения под своим именем. Увы, великий пролетарский писарь не читал Достоевского и не видел пьесы Чехова «Вишневый сад».

Любопытны также слухи о совершенно мифической государственной комиссии, созданной большевиками якобы в ответ на обвинения Шолохову в краже рукописи. Распускал глупые эти слухи прежде всего сам Шолохов, вот, например, отрывок из письма его жене от 23 марта 1929 года:

Все это уже рассеивается. В печать пойдет в воскресенье опровержение РАППа (Серафимович, Фадеев и др. изучали мои черновики и записи), а клеветников привлекают к партийной ответственности, и дело о них фракция РАППа передает в КК.


Патологический лгун часто принимает желаемое за действительное, а врать он с легкостью может кому угодно — жене, детям, родителям, брату, свату, первому встречному… Как указано в примечании к данному сообщению, «центральная (ЦКК) и местные (КК) контрольные комиссии существовали в ВКП(б) с 1920 по 1934 гг. в целях разбора конфликтных дел и «очищения партии от чуждых элементов». Данные о передаче партийной организацией РАПП этого дела на рассмотрение контрольной комиссией неизвестны».— Следовало бы еще добавить, что следов изучения Серафимовичем, Фадеевым и другими «черновиков и записей» Шолохова в природе тоже не существует.

Помянутое Шолоховым «опровержение» действительно вышло из печати немедленно вслед за приостановкой публикации шестой части «Тихого Дона» в марте 1929 г., но это был отнюдь не отчет о работе комиссии, а рык натравленных псов:

ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ

В связи с тем заслуженным успехом, который получил роман пролетарского писателя Шолохова «Тихий Дон», врагами пролетарской диктатуры распространяется злостная клевета о том, что роман Шолохова является якобы плагиатом с чужой рукописи, что материалы об этом имеются якобы в ЦК ВКП(б) или в прокуратуре (называются также редакции газет и журналов).

Мелкая клевета эта сама по себе не нуждается в опровержении. Всякий, даже не искушенный в литературе читатель, знающий изданные ранее произведения Шолохова, может без труда заметить общие для тех его ранних произведений и для «Тихого Дона» стилистические особенности, манеру письма, подход к изображению людей.

Пролетарские писатели, работающие не один год с т. Шолоховым, знают весь его творческий путь, его работу в течение нескольких лет над «Тихим Доном», материалы, которые он собирал и изучал, работая над романом, черновики его рукописей.

Никаких материалов, порочащих работу т. Шолохова, нет и не может быть в указанных выше учреждениях. Их не может быть и ни в каких других учреждениях, потому что материалов таких не существует в природе.

Однако мы считаем необходимым выступить с настоящим письмом, поскольку сплетни, аналогичные этой, приобретают систематический характер, сопровождая выдвижение почти каждого нового талантливого пролетарского писателя.

Обывательская клевета, сплетня являются старым и испытанным средством борьбы наших классовых противников. Видно, пролетарская литература стала силой, видно, пролетарская литература стала действенным оружием в руках рабочего класса, если враги принуждены бороться с ней при помощи злобной и мелкой клеветы.

Чтобы неповадно было клеветникам и сплетникам, мы просим литературную и советскую общественность помочь нам в выявлении «конкретных носителей зла» для привлечения их к судебной ответственности.

По поручению секретариата Российской ассоциации пролетарских писателей:

А. Серафимович

Л. Авербах

В. Киршон

А. Фадеев

В. Ставский


Правда. 29 марта 1929 г. № 72

Забавно пишут: «мы просим литературную и советскую общественность помочь нам в выявлении «конкретных носителей зла» для привлечения их к судебной ответственности». Ну, кто же «выявлять»-то стал бы и «привлекать»? Писатели или все-таки «соответствующие органы», карательные? Или разницы никакой нет, если уж просят «помочь нам»? А что значат закавыченные «конкретные носители зла»? Неужели это цитата из произведения известного своими литературными трудами палача? Или из сочинения Ленина?

Даже намеком в приведенном письме не сказано, что Серафимович и прочие изучали рукописи Шолохова, представленные Шолоховым комиссии для изучения,— есть лишь ссылка на безымянных пролетарских писателей, якобы товарищей по перу, которые всё знают. Да и не странно ли смотрится вывод литературной комиссии, сопровожденный угрозами судебного преследования и проклятиями врагам? Обычно люди используют угрозы и ругательства, когда сказать-то больше нечего. Да и мотивация «заявления возмущенной общественности» в письме указана ясно: «мы считаем необходимым выступить с настоящим письмом, поскольку сплетни, аналогичные этой, приобретают систематический характер, сопровождая выдвижение почти каждого нового талантливого пролетарского писателя».— Это, конечно, наглая ложь: ни единого больше писателя, кроме Шолохова, в плагиате не обвиняли. Это всего лишь предлог, но в чем же причина появления сей угрожающей заметки, от которой никто не пострадал?

Следует помнить, что советская власть вела беспощадную борьбу с «клеветническими слухами» только в том случае, если слухи касались ее лично, но ведь Шолохов даже коммунистом тогда не был: какое, собственно, дело до него было верхушке партии, чьим священным рупором и была «Правда»? Мало ли какие слухи в обществе ходят? А если бы «Правда» взялась опровергать «клеветнические слухи», например, о смерти Ленина от сифилиса? Есть ли в этом смысл? К тому же и романом Шолохова некоторые пролетарские писатели были раздражены, справедливо полагая, что коммунисты в нем изображены плохо.

Если не допустить вмешательства в дело тов. Бермана или кого-то из прочих высокопоставленных палачей для защиты Болотова, то события представляются просто фантастическими…

Два человека из подписавших приведенную заметку в защиту Шолохова входили в число купленных карательными органами вместе с Шолоховым, как было установлено А.В. Венковым:

Имя Шолохова всплывает 4 апреля 1937 года. Некто Цилинский докладывает «совершенно секретно» начальнику 1-го отдела ГУГБ НКВД, комиссару госбезопасности 2-го ранга Паукеру о хозяйственных расходах 2-го отделения АХУ НКВД СССР.

Речь идет о спецрасходах, имевших место с 1 января по 1 октября 1936 года, на содержание наркома Г.Г. Ягоды и его ближайшего окружения. Вопрос встал после того, как 26 сентября 1936 года Ягода был смещен с поста Наркома внутренних дел СССР, а 28 марта 1937 года арестован.

Цилинский перечисляет, куда шли деньги. Называет имена родственников и любовниц бывшего наркома, указывает дачи и объем их содержания. Среди родственников всплывают отец Григорий Филиппович, Леопольд Авербах и Леонид Авербах… Есть статья расхода «Писатели», по которой за девять месяцев ушло 80 тысяч рублей (это — копейки; всего на содержание Ягоды и его клана потратили 3 718 500 рублей). Писателей трое — Киршон, Афиногенов и Шолохов. «Шолохову купили разных предметов из ширпотреба на сумму около руб. 3000» [ссылка].

[…]

О некоторых из них Ягода на следствии дал такие показания: «Затем я подвел к Горькому группу писателей: Авербаха, Киршона и Афиногенова… Это были мои люди, купленные денежными подачками, связанные антипартийными настроениями…, игравшие роль моих трубадуров не только у Горького, но и вообще в среде интеллигенции. Они культивировали обо мне мнение, как о крупном государственном муже, большом человеке и гуманисте. Их близость и влияние на Горького было организовано мною и служило моим личным целям» [ссылка].


Обратите внимание, кто фигурирует в темных делишках палачей: Авербах и Киршон, подписавшие заметку в защиту Шолохова. По поводу же «предметов ширпотреба», купленных Шолохову на специальные средства, видимо из Иудина фонда, можно заметить, что подобные «предметы» запечатлены даже на приведенной выше фотографии 1927 года — английские бриджи и английские сапоги. Шолохов, что любопытно, даже будучи уже при деньгах в тридцатых годах, продолжал по возможности паразитировать на народные деньги.

Видим, стало быть, из кого состояла мифическая «комиссия» по оправданию Шолохова: Серафимович и Фадеев как сотрудники редакции «Октября» были заинтересованные лица, поскольку печатали в журнале предоставленный Шолоховым роман, а Киршон с Авербахом — наемники палачей. Кто такой Ставский, я не знаю.

Вполне можно допустить, что к 1929 году Серафимович уже давно умел писать без грамматических ошибок, а потому, случись ему даже участвовать в комиссии по расследованию преступлений Шолохова, он бы без напряжения увидел в черновиках руку безграмотного болвана. Вот грамматические ошибки только с первой страницы рукописи Шолохова:

  1. Просторечное «Стрямя Дона» вм. литературного стремя, как «бяда» вм. беда.
  2. «крашеные прозеленью» вм. крашенные.
  3. «за гумном, обнесенном красноталовыми плетнями» вм. обнесенным.
  4. «живущой продорожник» вм. живучий подорожник.
  5. «Покрыл его камышем» вм. камышом.
  6. «улюлюкала Прокофию в след» вм. вслед.
  7. «кованными спогами» вм. коваными.
  8. Просторечное «жевлаки» вм. литературного желваки.
  9. Не выделенные запятыми деепричастные обороты и даже придаточные предложения.

Может быть, прежде чем романы сочинять, следовало хотя бы писать без грамматических ошибок научиться? Мог ли Серафимович поверить, что этот полуграмотный болван способен сочинять лучше, чем прочие балбесы того же уровня? Разумеется, мог, но только в том случае, если из ЦК или ГПУ приказали верить.

Поскольку «Тихий Дон» в шолоховской редакции амбивалентен и просто в принципе не может быть воспринят однозначно, то нашлись, разумеется, недовольные читатели, увидевшие в публикации «ползучую контрреволюцию». Наверняка был донос в партийные органы, в котором содержались магические выражения вроде «прославление реакционного казачества», «отсутствие пролетарских идеалов», «частнособственнические антипартийные инстинкты», «отказ от ленинских норм и принципов» и прочая чушь (частная собственность была разрешена, отменили ее только во второй половине тридцатых годов в связи с уничтожением правых троцкистов). Для сведения следует заметить, что цензуры и «самоцензуры» в двадцатых и даже тридцатых годах еще не было, как и «проработок» писателей по партийной линии, а стало быть, ранее публикации доносить в ЦК об «ошибках и перегибах» или «упущениях и недочетах» редакционной политики было просто некому. Поскольку же публикация романа осуществлялась центральным средством массовой информации, то в конце концов донос дошел до ЦК ВКП(б), который только и мог приостановить публикацию — через ГПУ или прямо, по телефону. Так что редактор «Октября» Серафимович, защищая Шолохова, защищал в том числе свою шкуру, которая, впрочем, едва ли большую ценность имела с точки зрения мировой революции. Положение Серафимовича, проявившего по меньшей мере «политическую близорукость», было крайне опасным — для жизни опасным, так как времена наступали весьма тяжелые.

Шолохова наверняка забрали в ГПУ после решения о приостановке публикации «Тихого Дона», и он наверняка в тот же день продал своего покровителя Болотова. Работящие ребятишки доложили, конечно, в Москву, в ЦК, и затем взяли Болотова, не велика птица под небом голубым, но ведь у этого-то, в отличие от Шолохова, были связи и высокие покровители вроде Бермана… Речь-то шла всего лишь о существе опубликованного романа: для освобождения Болотова требовалось лишь доказать, что доблестный советский чекист осуществлял «операцию» по углублению в массах трудящихся революционного сознания и что роман Шолохова пролетарский, но с особенной силой это видно будет в его конце.

В ответ на аресты покровители Болотова, наверно, и запрягли пролетарских писателей, мол тебя, Серафимович, к одной стенке с Шолоховым поставят — не радуйся, а если вдруг забудут, мы напомним. Публикация же именно в «Правде» отпора пролетарских писателей говорит о том, что покровители Болотова были в силе, в большой силе. Здесь, конечно, очень кстати пришлись «клеветнические слухи» о воровстве Шолохова, который сам, наверно, хвалился по кабакам да пьянкам, в том числе в Москве, своим высоким покровителем Болотовым и своим «писательством». Шолохова наверняка побаивались односельчане и знакомые в столице, и наверняка ему это было приятно (у выраженных психопатов и душевнобольных возникают проблемы с социальной адаптацией, их редко уважают и ценят в коллективе, причем вне зависимости от развития личности и нравственных качеств).

Болотова потому, вероятно, не могли освободить сразу, как Шолохова, что каратели из ОСО сгоряча влепили ему 10 лет по доносу, превысив все мыслимые полномочия (значит, было указание большого начальства). А ведь советская власть не могла ошибаться, это было исключено напрочь. Потребовалось, конечно, время для реабилитации «честного человека», и в 1934 г. под напором Бермана его даже восстановили в карательных органах, снова выразив ему высшее доверие. Оказано было высшее доверие и Шолохову, которого в 1932 году приняли в стройные ряды ВКП(б) — вероятно, в связи с публикацией верноподданного романа о борьбе уже настоящих большевиков с «врагами народа» и «вредителями».

Я думаю, юный Мишенька должен был Берману подметки ботинок целовать за благодеяние, ведь Берман его не только от смерти спас, «ползучая контрреволюция» — это серьезно, но и великим пролетарским писателем сделал, после чего Шолохов стал даже членом ЦК. Впрочем, Берман едва ли опустился бы до знакомства с Мишенькой. Он, конечно, рисковал, пытаясь спасти Болотова, и это говорит о нем очень хорошо (редкий начальник способен рисковать головой ради подчиненного).

Ключевым событием жизни Шолохова является приостановка публикации «Тихого Дона», и это всякого исследователя воровских дел должно бы было навести на размышления о связи и сущности вещей. В марксистской советской науке приостановка публикации, конечно, получила прекрасное научное объяснение: в семидесятых годах какой-то К. Прийма установил, что публикацию великого пролетарского романа прервали троцкисты, мерзавцы эти, которым не выгодно было открытие народу правды-матки истинной о Донском восстании против большевиков. Не зараженному бредовыми идеями человеку, конечно, не понятно будет, какое отношение именно троцкисты имеют к описанным в романе событиям.

Шолохову, я думаю, очень крупно повезло, что в дело вмешался ЦК ВКП(б) и лично кое-кто из его высоких руководителей, вероятно Сталин, так как одна из его исторических заслуг, по советской правде, состоит в уничтожении троцкистов, мерзавцев этих. В связи с крахом мировой революции, приходом к власти в Германии Гитлера и неизбежной будущей войной страну следовало переводить обратно на национальные рельсы, восстанавливать разрушаемую революционными дегенератами национальную русскую культуру и сознание, а интернационалистов уничтожать, «ленинскую гвардию», так как иного способа избавить народ от этой хищной банды дегенератов не было. Большевики, в том числе Сталин, всегда действовали по «целесообразности», это даже правовое понятие большевизма, но существование верных ленинцев с конца двадцатых годов стало совершенно нецелесообразным, ненужным: дело свое они сделать не сумели, а грабить далее страну и уничтожать культуру было уже смертельно для власти (Гитлер открыто объявил чуть ли не крестовый поход на большевиков, и поведи он себя немного иначе, мог бы найти в СССР большую народную поддержку). Разумеется, партии следовало, как говаривали большевики, «самоочиститься» (очаровательное слово, для понимания всей его сути сравните его по форме со словом «самозастрелился»). И партия в лице Сталина с его группой поняла это. «Самоочищение» последовало перед войной, массовое уничтожение правящего партийного аппарата. В конце концов на смену полному отсутствию государственной политики и даже государственным бредовым идеям пришли вполне реалистичные, как мы знаем теперь, взгляды Сталина о построении социализма «в отдельно взятой стране». Конечно, до идеала было далеко, большевикам вообще бы следовало, как они тоже говаривали, «самораспуститься», но все же со Сталиным страна приобрела хотя бы надежду на будущее… В условиях восстановления культуры и решилась судьба Шолохова: как автор написанных ранее рассказов Шолохов подлежал уничтожению за полной его нецелесообразностью в национальном государстве, но как автор национального русского романа… Сильно повезло, например, также Булгакову, который без участия Сталина кончил бы очень плохо, так как дегенераты надобности в нем не ощущали. Отсюда, стало быть, вполне вероятно, что троцкисты и правда были против Шолохова.

Другой бредовой идеей, беспокоящей профессионалов, являются глупые выдумки Шолохова о проверившей его работу комиссии, хотя ни единого достоверного сообщения о ней, повторю, не существует:

Была создана писательская комиссия во главе с А.С. Серафимовичем. Изучив представленные Шолоховым материалы и рукописи, комиссия пришла к выводу, обнародованному в «Письме в редакцию» в газете «Правда»: автором «Тихого Дона» является М.А. Шолохов.


Кузнецов Ф.Ф. «Тихий Дон»: судьба и правда великого романа. М.: ИМЛИ РАН, 2005, стр. 6.

Тов. Кузнецов производит здесь на читателя весьма неприятное впечатление, как не сказать крепче. Дело в том, что комиссия — это официальное собрание, итоги деятельности которого всегда оформляются актом — отчетом о произведенных действиях, а не воплощенными в печать воплями негодования и угрозами врагам. Где же тов. Кузнецов видел акт о проверке представленных Шолоховым «материалов и рукописей»? В вымыслах своего воображения? Если бы ЦК ВКП(б) вдруг единодушно сошел с ума и поручил бы разбирательство в столь простом вопросе не ГПУ, как и принято было, а какому-то Серафимовичу, тем более замешанному в «ползучей контрреволюции», то существовал бы отчет комиссии Серафимовича, направленный в ЦК ВКП(б). Такого отчета в природе не существует — во всяком случае о нем ничего не известно. Публикация же в «Правде» холуйских воплей Серафимовича и прочих была проведена в защиту Болотова — других логичных объяснений этому социальному камланию нет.

Спрашивается, откуда же Кузнецов узнал о комиссии?— В подобных случаях «современный ученый» уверенно и с капелькой презрения к обывательщине отвечает: «Это общеизвестный факт».— Да нет, дорогой, это не факт, а бредовый вымысел. Человек, утверждающий подобного рода «факты», находится в индуцированном бредовом состоянии — наведенном, т.е. он нормален, а патологические идеи распространяет в силу увлеченности, презрения к врагам, любви к правде-матке истинной и т.п. С течением времени ученый поклонник «факта» через печать индуцирует прочих, и довольно скоро ничем не подтвержденный «факт» становится общепринятой истиной, а человека, подвергающего «факт» сомнению, считают сумасшедшим, отрицающим действительность. Иным примером бредовой идеи, заразившей многих, является помянутое выше обвинение троцкистам.

Другой бредовой идеей, вполне разделяемой многими филологами по сей день, является представление об использовании или даже появлении вынесенных Шолохову обвинений в политических целях:

И тем не менее, спустя сорок пять лет версия об авторстве «Тихого Дона» была вновь реанимирована. […] Это случилось на пике «холодной войны», и публикации против Шолохова сразу же приобрели ярко выраженную политическую окраску.

И вот уже в «Энциклопедическом словаре русской литературы с 1917 года» немецкого литературоведа В. Казака, изданном в 1988 году в Лондоне, читаем: «С 1928 года по 1940 под именем Шолохова (подчеркнуто мной.— Ф.К.) публиковался роман в 4-х книгах “Тихий Дон”...» В 1974 году Солженицын возобновил догадки, существовавшие в конце 20-х гг. о том, что настоящим автором этого романа являлся Федор Крюков, умерший в 1920 году, известный казачий офицер, который, очевидно, не мог опубликовать сам как “белогвардеец”.


Там же, стр. 7.

Солженицын не называл известного русского писателя почему-то «казачьим офицером», т.е. не писателем, да и политической окраски поддержанная им в 1974 г. книга литературоведа Д* «Стремя “Тихого Дона”» не имела совсем, т.е. в книге не оспаривалось ни заклинание, что мир кончит коммунизмом, ни даже идея о превосходстве советской власти над любой иной мыслимой властью. Обратите, кстати, внимание на выражение Кузнецова «вновь реанимирована», которое подобно отмеченному выше патологическому выражению «возобновилось сызнова». Очень нехорошо и тревожно, если человек не понимает смысла употребляемых им слов.

Голословно провозглашая обвинения Шолохову как политические, наведенные темными силами извне, должно быть опять неистребимыми троцкистами, живучие и совершенно непробиваемые бронтозавры советской науки вроде Кузнецова уравнивают тем самым признание Шолохова гением и патриотизм, хотя на деле патриотизм и любовь к Мишке Шолохову ничего общего не имеют. К сожалению, люди, очарованные поступью бронтозавров и охмуренные некоторыми бредовыми идеями ушедшего века, этого совсем не понимают.

Кузнецов по поводу Шолохова написал в одиночку чуть не новый талмуд — восемьсот с лишним страниц, не каждый даже прочесть сможет (тоска возьмет, зараза). Судьба и правда этой великой по объему книги, а также боль ее и печаль обычны для наших филологов: о логике многие филологи не имеют ни малейшего представления, даже самого отдаленного. Например, для доказательства авторства Шолохова Кузнецов без малейших сомнений сравнивает с прозой Крюкова прозу Шолохова, а именно «Тихий Дон», полагая, стало быть, доказываемое доказанным. Изысканно, ничего не скажешь, но смысл эти выверты могут иметь только для очень уж горячих поклонников советской власти. Это лишь следствие отличного советского воспитания: результат «исследования» часто был известен заранее — заказан партией, и требовалось его лишь «правдиво отразить».

Типично по-советски книга Кузнецова полна совершенно диких немотивированных утверждений о гениальности Шолохова и низости Крюкова как писателя, например:

О рассказах Крюкова никак не скажешь то, что о рассказах молодого Шолохова говорила академическая наука: «В “Донских рассказах” намечаются зародыши основных психологических коллизий, которые в следующие литературные эпохи ознаменуются крупнейшими достижениями психологического анализа». В рассказах Ф. Крюкова нет даже слабого намека на подобную возможность.


Там же, стр. 682.

Знакомый уже образ мыслей, не правда ли? Какие же именно «зародыши» в рассказах Шолохова были «ознаменованы» позже «крупнейшими достижениями психологического анализа»? Что вообще такое «ознаменованный зародыш» или даже «ознаменованная коллизия»? Понять ли загадочное это словоизвержение так, что «зародыши коллизий» Шолохова кто-то сделал знаменитыми? Поразительно, просто ужас: люди еще не научились выражать свои мысли, да и мыслей-то еще нет, но уже берутся рассуждать о литературе… И словоблудие свое они называют наукой — не слишком ли самоуверенно?

«Академическая наука» — это какая-то Драгомирецкая Н.В., мнение которой приравнивать к науке едва ли позволительно. Увы, тов. Кузнецов, «правдивое отражение» в привычном советском словоблудии давным-давно осталось позади: сейчас для доказательства требуются факты и, главное, выводы из них на основаниях логики, а не вымыслов своего воображения. Идеологические же заклинания штамповать в наше время и стыдно, и глупо.

Коньком бронтозавров является доказательство авторства Шолохова знакомством его с «прототипом» романа Харлампием Ермаковым, каковое знакомство подтверждают письмом Ермакову, написанным от имени Шолохова третьим лицом (почерк не его — жена, говорят):

Москва.

6/IV—26 г.

Уважаемый тов. Ермаков!

Мне необходимо получить от Вас некоторые дополнительные сведения относительно эпохи 1919 г.

Надеюсь, что Вы не откажете мне в любезности сообщить эти сведения с приездом моим из Москвы. Полагаю быть у Вас в мае — июне с/г. Сведения эти касаются мелочей восстания В<ерхне>-Донского.

Сообщите письменно по адресу — Каргинская, в какое время удобнее будет приехать к Вам? Не намечается ли в этих м‑цах у Вас длительной отлучки?

С прив. М. Шолохов.


Летом идут полевые работы у крестьян, и «длительная отлучка» у Ермакова могла быть только в тюрьму, что даже полный болван должен был понимать.

Письмо это, как ни поразительно, хранится в уголовном деле Ермакова, по итогам которого он в 1927 году был расстрелян большевиками без суда. Здравомыслящие бы люди постеснялись выставлять Шолохова чуть ли не палачом, но бронтозавры сего понять, вероятно, не способны: все они исправно ссылаются на это письмо. Впрочем, в их времена помогать «органам» в борьбе против «врагов народа» и «вредителей» было даже почетно.

Едва ли можно допустить, что следователь ГПУ приобщил к делу письмо Шолохова Ермакову, считая документ важным доказательством вины Ермакова, и не «побеседовал», как у них это называлось, с самим Шолоховым. Отчего же тов. Шолохов не разъяснил следователю под протокол, какие именно сведения о восстании получил он от Ермакова? А ведь в романе «Тихий Дон» Ермаков честно изображен как один из убежденных участников восстания. Неужели Шолохов как честный советский человек мог не поделиться со следователем сведениями о Ермакове? Неужели Шолохов как честный советский человек мог умолчать о преступной деятельности «врага народа» и «бандита»? Да быть того не могло: пошел бы по делу соучастником. «Беседа» следователя с Шолоховым, однако же, в деле Ермакова не отражена, будто это донос тайный, а не открытый разговор честных советских граждан о подрывной деятельности против советской власти в 1918 — 1919 гг. Да, Ермаков действительно принимал участие в борьбе казаков против большевиков, причем был одним из организаторов восстания, каковые данные можно почерпнуть в помянутой выше работе А.В. Венкова. Был Ермаков также выборным членом Войскового круга, и этого в глазах большевиков, судя по роману «Тихий Дон», уже достаточно было для расстрела. Венков также полагает, что Шолохов принадлежал к большевицкой тайной агентуре, которая и разрабатывала Ермакова. Это не соответствует, однако, действительности, так как начальник Донского ГПУ, повторю, не стал бы фотографироваться с тайным агентом перед зданием ГПУ — не из-за «конспирации» даже, а просто по низости положения тайного наймита: по Сеньке ли шапка? Нет, Шолохов не был тайным осведомителем, во всяком случае данных о том не открыто, но теплые личные отношения его с главарями ГПУ сомнению не подлежат.

Незадолго до знакомства с Шолоховым Ермаков уже находился под следствием у большевиков, но был, как это ни поразительно, оправдан и отпущен. Причина неизвестна: освобождение Ермакова сочли «целесообразным», но ведь единственная целесообразность столь дикого для большевиков поступка видится в знакомстве Ермакова и Шолохова. Видимо, передавший Шолохову рукопись «Тихого Дона» Болотов посоветовал Шолохову пообщаться с Ермаковым как с одним из главных бунтовщиков на Дону, чтобы со знанием дела править чужой черновик, настоятельно попросив Ермакова не отказать в просветительских разговорах с милым мальчиком (отказ значил расстрел, да еще и семью могли расстрелять, о чем Болотов наверняка предупредил Ермакова). Вероятно, Ермакова расстреляли после бесед с Шолоховым опять же «по целесообразности», так как после завершения бесед существование его стало совершенно «нецелесообразным», ведь был он враг народа, вредитель и контрреволюционер. Поскольку же освободили Ермакова в частных целях, возможно через фальсификацию расследования его антисоветской деятельности, то новое обвинение просто сфабриковали, где, впрочем, особенных усилий не требовалось. «Прототип» Шолохову, конечно, нужен был для будущего доказательства весьма сомнительного авторства, это идея отличная, но лучше бы было, конечно, если бы «прототип» помалкивал об отношениях с милым мальчиком. Видимо, что-то Ермаков Шолохову о Донском восстании рассказал, и рассказал честно: выбора-то у него не было. В любой же иной обстановке общение столь разных людей, как Ермаков и Шолохов, смотрелось бы просто дико.

Странно, конечно, что письмо Шолохова попало в расстрельное дело, компрометируя автора, но ведь демоны даже вообразить себе не могли, что дело это когда-нибудь будет вынесено на суд общества и что «доблестных чекистов» назовут палачами, а Шолохова — их тайным наймитом. Шолохов, впрочем, знал, где находилось письмо его Ермакову, и сам же предал это гласности, что тоже можно почерпнуть в работе А.В. Венкова. Отсюда вполне можно допустить, что именно Шолохов и настоял на приобщении письма к делу — ради будущих «архивных доказательств» своих бесед с Ермаковым (патологический лгун на это, безусловно, способен). Даже переселение Шолохова в Вешенскую станицу тоже наверняка задумано было как связь с романом и «доказательство».

Подтверждается принудительный характер «бесед» Ермакова и Шолохова, например, тов. Кузнецовым, который с искренней, нежной и чистой любовью к Шолохову привел свидетельство дочери Ермакова:

«В эти годы Шолохов с ним часто встречался, подолгу беседовал, собирал материалы о гражданской войне. А отец мог рассказать наиболее подробно, как активный участник гражданской войны. Приедет, бывало, сюда Михаил Александрович — и ко мне: “Поля, на одной ноге — чтоб отец был здесь”».


Ф.Ф. Кузнецов. Указ. соч., стр.150.

Ермаков был на четырнадцать лет старше Шолохова, но тем не менее по первому же приказу сопляка принужден был бросать, видимо, работу в поле и бежать домой «беседовать» с милым мальчиком. Разумеется, это было дико, и потому дочка Ермакова хорошо запомнила приезды Шолохова. К счастью для дочери Ермакова, она так и не узнала, что отец беседами с Шолоховым спас ее от смерти: расстреливать ее стало уже «нецелесообразно».

Обратите также еще раз внимание и на письмо Шолохова Ермакову, где Шолохов вполне вежливо намекает на тюрьму — «длительную отлучку», попробуй, мол, откажи. Видимо, Харлампий Ермаков не очень-то охотно «беседовал» с Шолоховым.

Неестественное освобождение Ермакова подтверждается имеющимися в деле «основаниями» для освобождения, которые весьма любезно привел тот же Кузнецов. Вина Ермакова была полностью доказана большевиками, даже чрезмерно:

В «Обвинительном заключении» от 28 января 1924 года, составленном старшим следователем Донобсуда Стэклером, говорилось: «…Установлено: в 1919 году, в момент перехода Красной армии в наступление, когда перевес в борьбе клонился на сторону войск Советской России, в районе ст. Вёшенской в тылу Красной армии вспыхнуло восстание, во главе которого стоял есаул Ермаков Харлампий Васильевич» [ссылка]; «Гр-н Ермаков является… командующим всеми белогвардейскими повстанческими силами ст. Вёшенской и ее окрестностей», «являясь хорунжим и командиром восставших, руководил всеми избиениями и расстрелами иногородних, рабочих и крестьян, сочувствующих сов. власти» [ссылка]. Разница в званиях объясняется тем, что в начале восстания Ермаков был хорунжим, а в конце его — есаулом.


Там же, стр. 135.

А звание присвоил ему генерал Краснов — отличная рекомендация к расстрелу.

Далее, однако, несмотря на полную доказанность вины Ермакова, в деле содержатся «одобрения» Ермакова свидетелями, принять которые за чистую монету мог разве что тов. Кузнецов, отставший от жизни навсегда. Подумайте, после бессудного террора и произвола большевиков, расстрелов заложников, кровавых массовых казней, грабежа и издевательств над людьми, нашлись вдруг десятки дураков, которые решили, что у большевиков можно добиться справедливости, свидетельскими показаниями избавить заложника от неизбежного расстрела… Они ведь не на допросе о Ермакове показывали — сами писали в ГПУ групповые заявления. Дураки эти в один голос показали письменно, что Ермаков является чуть ли не образцом советского гражданина, причем ничуть не опасались, что их вместе с семьями расстреляют за попытку воспрепятствовать «правосудию» и подготовку контрреволюционного мятежа. Также и комсомольцы деревенские всей ячейкой дружно заверили родимую партию, что Ермаков — честный советский гражданин. Это уж вовсе ни в какие ворота не лезет — комсомольцы, выступающие без санкции райкома партии. Да кто же им сказал, что Ермаков честный гражданин, если указаний из райкома не было? Давно ли стала им важна личность, а не идея? Разве к 1924 году были перебиты все классовые враги, скрывшие свою личину? Разве партия объявила, что пришло время ослабить революционную бдительность? Нет, если взяли Ермакова — значит, было за что: у нас зря не задерживают, мы ведь не в империалистическом произволе живем. Кто же рискнул бы выразить недоверие ГПУ? Это значило выразить недоверие ВКП(б), а неверные долго на белом свете не заживались. Кстати, о подпольных врагах народа, скрывших свою истинную личину, очень хорошо написал тов. Шолохов в своем бессмертном романе «Поднятая целина», повествующем об обострении классовой борьбы на деревне…

В 1924 году Болотов еще не был главным чекистом на Дону, но явно занимал какую-то высокую должность в корпусе карателей, позволяющую использовать свое положение в личных целях (карьера не скоро делается). К тому же и рукопись Крюкова появилась у Шолохова раньше, чем он начал «работать» над романом, как мы установили выше по отдельным дегенеративным образам в его рассказах, индуцированных при чтении рукописи «Тихого Дона». Случилось это не позже декабря 1924 года, когда был опубликован первый рассказ великого пролетарского писаря [3].— И опять совпадение: в 1924 году большевики вдруг за здорово живешь отпускают Ермакова, а Шолохов подается в писатели…

Похоже на то, что Болотов и Шолохов были уже знакомы в 1924 году (Шолохову девятнадцать лет) и уже тогда начали осуществлять далеко идущий план по устройству Шолохову будущего, благодаря которому Харлампий Ермаков прожил на три года больше. Приведенная выше фотография двух победителей сделана летом 1927 года, когда Харлампий Ермаков либо был уже расстрелян, либо жизнь его была уже признана «нецелесообразной». Большая человеческая правда — роман писать можно.

Что любопытно, невзирая на заявленный «прототип», Шолохов не удержался и помянул Ермакова в романе под его именем — чтобы уж совсем, вероятно, ни у кого сомнений не осталось. Возможно, в протографе был помянут Ермаков, как помянуты и некоторые прочие действительные участники событий. Едва ли, конечно, автор романа в 1919 году хорошо понимал, с кем тут столкнулись казаки: несмотря на кровавые зверства, большевики еще не вполне проявили себя. Едва ли также мог он допустить, что рукопись попадет в руки большевиков и что это означает смертный приговор каждому названному в рукописи участнику событий, до которого большевики сумеют добраться. Если Ермаков помянут был в черновиках Крюкова, сданных в ГПУ как опаснейшие контрреволюционные записки (мало кто решился бы у себя хранить, крестьянин бы точно не стал: это верная смерть по тем временам, да еще и семью могли уничтожить), то возможности выжить в СССР у него не было вообще никакой — только в эмиграции. Что ж, хотя бы теперь жизнеописание этого человека хорошо бы было очистить от шолоховского патологического вранья — если это еще возможно.

4. Проза Ф.Д. Крюкова и «Тихий Дон».
Формальный анализ

На радость профессионалов гениальности в семидесятых годах была сделана попытка формально доказать авторство Шолохова, каковая неудача у нас была опубликована только под закат «перестройки»: Хьетсо Г., Густавссон С., Бекман С., Гил С. Кто написал «Тихий Дон». М.: Книга, 1989.— Главная ошибка данной книги, перечеркивающая все без исключения…— Читать дальше


Зову живых