На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Дарвинизм

Дм. Добров • 20 сентября 2011 г.
Дарвин

Речь пойдет не о теории Дарвина и развитии ее современной наукой, что даже весьма любопытно, а лишь о частном ошибочном взгляде Дарвина на физическую эволюцию обезьяны, приведшую к рождению человека, духа его. Дарвинизм в данном смысле, или, точнее, дарвинизм-энгельсизм  — это нелогичное, не основанное на фактах, учение о происхождении разума у человека. Вопрос этот в изложении дарвинизма-энгельсизма, как мы увидим ниже, не представляет собой ни теории, ни даже логичных представлений о связи и сущности вещей, способных удовлетворить личность, не склонную к идеологии и нигилизму, но даже некоторые современные ученые считают дарвинизм-энгельсизм чуть ли не основой современной науки, что действительности, конечно же, не соответствует. Эта слепая вера в навязанные дегенеративной средой представления, недоказуемые и не доказанные, сродни идолопоклонству. Новые идолопоклонники, словно в насмешку над собой, считают себя учеными и вообще весьма умными людьми, идущими по пути прогресса в авангарде человечества. Как ни странно, даже просветительская деятельность Церкви, не говоря уж о миссионерской, вызывает у них лютую злобу и желание немедленно растоптать ненавистные ценности, воспрепятствовать любой ценой, словно это представляет угрозу существованию человечества, единственному объекту их любви:

Глубокоуважаемый Владимир Владимирович!

С нарастающим беспокойством мы наблюдаем за все возрастающей клерикализацией российского общества, за активным проникновением церкви во все сферы общественной жизни. Конституция Российской Федерации провозглашает светский характер нашего государства и принцип отделения церкви от системы государственного образования. Мы обращаемся с этим письмом к Вам как к высшему должностному лицу нашей страны, являющемуся гарантом соблюдения основных положений Конституции.

В марте с.г. в Москве проходил XI Всемирный русский национальный собор. Среди его решений обращает на себя внимание резолюция «О развитии отечественной системы религиозного образования и науки». Название несколько странное. Если религиозное образование – внутреннее дело РПЦ, то с какой стати церковь заботится о развитии науки? И нужна ли науке такая забота? Из дальнейшего текста все становится ясным. В резолюции предлагается обратиться в Правительство РФ с просьбой «о внесении специальности “теология” в перечень научных специальностей Высшей аттестационной комиссии. Сохранить теологию как самостоятельное научное направление».

[…]

Вообще-то все достижения современной мировой науки базируются на материалистическом видении мира. Ничего иного в современной науке просто нет. Прекрасно высказался на эту тему известный американский физик, лауреат Нобелевской премии С. Вайнберг:

«Опыт ученого делает религию совершенно несущественной. Большинство ученых, которых я знаю, вообще не думают на эту тему. Они настолько не размышляют о религии, что даже не могут считаться активными атеистами» (New York Times, 23 августа 2005 г.).

Так на что же нам предлагают менять «монополию материалистического видения мира»?

[…]

А что мы имеем сейчас? Год назад петербургская школьница Маша и ее папа обратились в суд с требованием включить в программу средней школы по биологии теорию творения человека божественной силой (креационизм) вместо «устаревшего и ошибочного» дарвинизма. Абсурдная сложилась ситуация: почему-то суд должен решать, верна ли теория эволюции, которая утверждает, что жизнь на Земле зародилась свыше трех миллиардов лет назад, или же справедлива теория творения, которая в отличие от эволюционной теории не может представить ни одного факта и тем не менее утверждает, что жизнь на Земле существует несколько тысяч лет.

[…]

Верить или не верить в Бога – дело совести и убеждений отдельного человека. Мы уважаем чувства верующих и не ставим своей целью борьбу с религией. Но мы не можем оставаться равнодушными, когда предпринимаются попытки подвергнуть сомнению научное Знание, вытравить из образования «материалистическое видение мира», подменить знания, накопленные наукой, верой. Не следует забывать, что провозглашенный государством курс на инновационное развитие может быть осуществлен лишь в том случае, если школы и вузы вооружат молодых людей знаниями, добытыми современной наукой. Никакой альтернативы этим знаниям не существует.

Академики Российской академии наук Е. Александров, Ж. Алферов, Г. Абелев, Л. Барков, А. Воробьев, В. Гинзбург, С. Инге-Вечтомов, Э. Кругляков, М. Садовский, А. Черепащук


Странно, что из десяти академиков ни единый не владел предметом обсуждения вообще, хотя злобность все проявили изрядную — достойную тех бессловесных волосатых созданий, которых указанные академики мнят своими предшественниками на пути разума. Ну, что же делать? Как по обыкновению гениально заметил бы Сталин, это наши академики — других у нас нет.

К сведению перечисленных академиков и всех прочих людей невежественных надо заметить, что в Библии не сказано, когда именно сотворена была жизнь на Земле. Существующие же расчеты лет, прошедших от сотворения мира, принадлежат столь же невежественным ученым, как перечисленные академики, а стало быть, обвинять в мракобесии и противодействии науке им следовало бы своих предшественников и себя. Не ясно также, какую именно научную теорию поименованные лица называют «материализмом» и почему противопоставляют этот свой философский фетиш христианскому учению? С точки зрения научной методологии, материализм значит всего лишь опору на факты, а не на вымыслы, с чем согласится, безусловно, любой деятель Церкви, даже погрязший в мракобесии поп. Я не припомню случая, чтобы наша Церковь выступала против естественнонаучного исследования мирозданья, материалистического,— были лишь возражения против лженаучного философского учения, дарвинизма-энгельсизма, не основанного, повторю, на фактах и даже противоречащего им, т.е. отнюдь не материалистического в любом смысле этого слова. Также к сведению перечисленных академиков и всех прочих людей невежественных надо заметить, что эволюционная теория в современной биологии касается лишь развития жизни на Земле, но ничего не говорит и не может сказать о причинах происхождения жизни — на сей счет существуют лишь предположения отдельных лиц о той или иной возможности самозарождения жизни, признать которые непогрешимой научной истиной способен только пьяный дворник, начитавшийся идеологических книжек умных академиков вроде перечисленных выше. Рассматривать же библейскую притчу и критиковать ее как научную теорию не способен даже пьяный дворник — догадается, что этот взгляд безумен. Поэтому, если смотреть на вещи именно с научной точки зрения, материалистической, противопоставлять эволюционную теорию «креационизму», т.е. развитие — рождению, способен лишь человек невежественный и глупый или понимающий эволюционную теорию как воинствующий атеизм, идеологию, что действительности не соответствует.

Удивляет также правовое и историческое невежество перечисленных выше академиков. Сращение Церкви с государством произошло бы, например, в том случае, если бы Путин принял монашеский постриг под именем Зосима и далее стал бы главой Церкви и одновременно государства — Зосимой I (надеюсь, до этого не дойдет). Также, например, частичное сращение Церкви и государства произошло бы в том случае, если бы Путин назначил на учрежденную должность обер-прокурора Священного Синода Д.А. Медведева (надеюсь, не дойдет и до этого). Также сращение Церкви с государством произошло бы, например, в том случае, если бы патриарх Кирилл был оглашен священнопрезидентом всея Великия и Малыя и Белыя Руси (надеюсь, не дойдет и до этого). Против этого даже византийская симфония светской и духовной власти (согласие), две главы византийского орла, не дала бы сращения их, теократического государства, халифата, что очевидно из истории.

Преподавание в школах закона Божьего против лженаучного дарвинизма-энгельсизма к сращению церковной и государственной власти отношения не имеет совершенно никакого — разве что в вымыслах возбужденного разума. Люди в своем уме обычно называют государство светским, как в нашей Конституции, если жизнедеятельность в нем регулируется не церковными, а гражданскими законами, на отмену которых наша Церковь никогда еще не посягала, по сей день (надо заметить, что даже мракобесы не мнят патриарха в будущем священнопрезидентом и не мечтают даже о частичной отмене гражданского законодательства; верх же мракобесия, как мне кажется, заключается в проклятии телевидению: «бесовска игрушка»). Конституция наша не провозглашает «принцип отделения церкви от системы государственного образования» (это есть лишь в законе об образовании) — академикам следовало бы неуклонно повышать свою правовую грамотность. Могли бы и прочитать Конституцию — не столь уж сложная задача. Конституция отрицает лишь принцип обязательности религии для каждого и отделяет религиозные объединения от государства, провозглашая их равными перед законом:

Статья 14

1. Российская Федерация – светское государство. Никакая религия не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной.

2. Религиозные объединения отделены от государства и равны перед законом.

Никто из представителей Церкви никогда не настаивал даже на обязательности религии для каждого, не говоря уж о слиянии Церкви с государством, которое они отрицают прямо и недвусмысленно. Религия же и христианское образование у нас не запрещены, как отчего-то решили названные академики, и не могут быть запрещены. Увы, наглые поползновения академиков трудно определить иначе, чем проявления прогрессирующей либерастии: «демократия — это мы».

Поскольку предыдущая статья Конституции признает в стране «идеологическое многообразие», отсутствие обязательной идеологии, то совершенно понять невозможно, почему в сознание детей на неконкурентной основе вдалбливается дегенеративная идеологическая догма прошлого о происхождении человека как разумного существа от животного, по сути о беспричинном рождении разума у животного. Это не научный вывод, как мы увидим ниже, а всего лишь немотивированное мнение двух человек, Дарвина и Энгельса,— мнение, не опирающееся на факты и не выводимое из них, т.е. бессмысленное, глупое, да и устаревшее в наши дни в связи с падением советской идеологии. Церковное же учение опирается не на частное мнение двух человек, а на великую культурную традицию — нерушимые древние предания и духовно-нравственный опыт многих людских поколений в тысячелетиях. Церковное учение есть учение не только мировоззренческое, но и духовно-нравственное — в отличие от вымышленного «материализма», который по сути своей является нигилизмом, отрицанием действительности. Кстати еще сказать, христианское учение может обсуждаться и на философском уровне, и это гораздо любопытнее, чем поклонение бессловесной волосатой образине в качестве нашего предка — академическому идолу.

Поименованные академики и им подобные несчастные, заблудшие в чуждую им область науки, совершенно не знакомую, также разделяют обычно два следующие убеждения, не основанные на фактах, не выводимые, т.е. нелогичные с научной точки зрения:

Вспомните, некая американская головушка забубенная объявила во всеуслышание, что ученый может обойтись без мировоззрения. Очевидно ли это? Является ли даже нигилистический «материализм» мировоззрением? Да и логика наших несчастных достойна умиления: если одна головушка забубенная не знает почти никого в США, кто признавал бы религию стержнем существования человечества, то религия в России не нужна никому. Логично, правда? Что еще меня умиляет до глубины души: Конституцию нашу ребята не читали, но «Нью-Йорк таймс» читают… Надо бы заметить для читателей «Нью-Йорк таймс», что никто из национально мыслящих американцев никогда не поддержит этого Вайнберга — только жалкие пасынки «человечества», безродные космополиты.

В первой половине двадцатого века в узких еще американских дегенеративных кругах начало распространяться странное мнение об эволюционном происхождении уже не только разума, но и нравственности человеческой. С первой половины века пошли горячие призывы новой «материалистической» религии — «гуманистические манифесты», человечные; один из них вылупился под пером одного всего лишь человека в 2000 г. с подзаголовком «Призыв к новому планетарному гуманизму» [1]. Новые проповедники предполагают, что главной ценностью мира является человек и что мир спасется гуманизмом; при этом вопрос, является ли христианство высшей формой гуманизма, даже не ставится, не говоря уж об обсуждении его: ничего подобного создателям «планетарного гуманизма» даже в голову прийти не могло. Разумеется, по мнению авторов «гуманизма», гуманизм возник отнюдь не в рамках какой-либо религии, а исключительно в среде атеистической, причем много столетий назад, когда современного «материалистического» атеизма, разумеется, еще не было.

«Гуманисты» предполагают, как ни странно, что гуманизм есть основа природы человеческой: «Моральные склонности глубоко коренятся в человеческом естестве и развивались на протяжении всей истории человечества».— Глубоко — это где? В желудке? В прямой кишке? Где-нибудь еще глубже? Каким образом они «коренятся» и по какой причине? Если, как утверждали Дарвин и Энгельс, главные авторитеты современного атеизма и, соответственно, «гуманизма», человек принципиально от животного не отличается, то отчего же моральные склонности должны «корениться в человеческом естестве»? Разве у животных есть моральные ценности? Я понимаю, Дарвин бы с Энгельсом нашли у животных и моральные ценности, поведение животных может носить «моральный» характер, но разве же поведение это проистекает не из рефлексов, а из стойких представлений животного о добре и зле? Разве последние сопоставимы хоть с одним известным рефлексом? Вспомните библейскую притчу: человек стал вполне человеком, земным, только когда вкусил от древа познания добра и зла.

Логика «гуманистов» поистине безумна. Например, рефлексные склонности глубоко коренятся в сознании животных, на них основано сознание, и животные, соответственно, ведут себя строго рефлексным образом, что, полагаю, доказано И.П. Павловым, но отчего же тогда человек ведет, по мнению «гуманистов», не вполне моральный или даже аморальный образ жизни, если «моральные склонности глубоко коренятся в человеческом естестве»? Ну, понятно: если человек ведет естественный образ жизни, моральный, то нужды в «планетарном гуманизме» нет ни малейшей, а значит, по мнению «гуманистов», человек аморален, несмотря на глубокое укоренение в нем морали… Если же мораль в человеке укоренена не столь глубоко, как заклинают «гуманисты», то на каком же основании будет строиться поведение гражданина мира? На основании лишь блажи «гуманистов»? Нет ли здесь противоречия? Имеют ли смысл магические заклинания «гуманистов»? Не следовало ли теоретически проработать новую религию, прежде чем вываливать ее на головы здоровых потребителей?

Безусловно, даже «гуманисту» могло прийти в голову, что мораль в человеке жестко связана с разумом, но что же такое разум и откуда он взялся? Дарвин не сумел разрешить этот вопрос даже приблизительно, даже на уровне предположения:

Каким образом развились впервые умственные способности у низших организмов – это такой же бесплодный вопрос, как и тот, каким образом впервые развилась жизнь. Такие задачи принадлежат далекому будущему, если только их когда-либо суждено решить человеку.

[…]

На вопрос, почему у обезьян умственные способности не развились до той же высоты, как у человека, можно ответить только указанием на общие причины, и было бы бесполезно ожидать более определенного ответа ввиду недостаточности наших знаний о последовательных ступенях развития, через которые прошло каждое существо.


Я бы уточнил последний вопрос: почему у обезьян и иных животных умственные способности не развиваются, если это развитие, по Дарвину, есть следствие естественного положения вещей, эволюционного? Если развитие человека было закономерным из некоей обезьяны, то почему ни единый иной вид даже одних только обезьян не стал ходить на задних конечностях, не утерял шерсть и не обрел разум? Не казалось ли Дарвину и Энгельсу, что избирательность эволюции в данном случае не позволяет считать ее законом природы, общим для всех живых существ? Если же человеческое мышление к естественной эволюции человека отношения не имеет, к законам природы, общим для всех живых существ, то чем оно было определено?— Нет ответа.

Несмотря на отказ от решения задачи, Дарвин постулировал происхождение человека как разумного существа от «низших организмов», тоже по-своему разумных, как он полагал и даже попытался обосновать в указанной работе. Принципиальной разницы между человеком и животными он не видел.

Проблема Дарвина и, как мы увидим ниже, Энгельса заключалась в том, что рассуждения их носят философский характер, описательный, а не формальный, научный. Чтобы решить задачу, следует ее формализовать, представить в исключительно точном виде — формульном, который не позволит увидеть за одним значением десяток причин. Да, можно говорить о мышлении животных, но следует пояснить, чем это мышление отличается от человеческого, логичного. Мышление животных построено на ассоциациях, а мышление человека функционально в математическом смысле, т.е. итогом мыслительного акта у человека является значение функции, новый образ, ни с чем в природе не ассоциируемый, например каменный топор или телега. Наличие орудий труда у древнейшего человека или, например, наскальных рисунков свидетельствует о наличии разума, т.е. способности сделать вывод, логично мыслить.

Дарвин приводит примеры мышления животных, частью вымышленные (не им, конечно), но мне больше нравится пример из дневника Арсеньева, он более понятен и показателен в смысле ассоциаций:

В это время Снамука заметил впереди лису. Она уходила от нас по тропе и, видимо, торопилась добраться до материка, пока еще огонь не вышел из косы. Однако расчет ее не оправдался. Тут были особенно густые травянистые заросли. Как только пал достиг их, сразу взвилось длинное пламя. Вместе с жаром кверху взлетела горящая ветошь, которую забросило в нашу сторону, и тотчас зажгло траву на косе сразу в нескольких местах. Путь лисе был отрезан. Тогда она бросилась к морю в надежде обойти пал по намывной полосе прибоя, но здесь уже стоял удехеец Дюллюнга. Словно сговорившись, мы втроем рассыпались в цепь по всей ширине косы. Заметив наш маневр, лисица побежала влево к озерку с намерением переплыть на другую его сторону, но в это время к берегу подошел Чжан-Бао с собакой. Последняя, увидев лису, бросилась в воду и поплыла к ней навстречу. Таким образом лисица оказалась окруженной со всех четырех сторон. Тогда она вновь вышла на косу. Теперь перед ней была дилемма: или она должна была бежать через огонь и опалить свой пушистый мех, или броситься навстречу охотникам с малым числом шансов уцелеть под обстрелом из трех ружей. Лиса стала метаться, потом вдруг решилась: она быстро погрузилась в воду так, что оставила на поверхности ее только нос, глаза и уши. Собака была от нее уже в нескольких шагах. Тогда, нимало не медля, лиса вылезла вновь на косу и, не отряхиваясь, бросилась к палу, где огонь был слабее. Выбрав момент, она прыгнула через пламя. Я хорошо видел ее, потому что по ту сторону начинался подъем, лишенный растительности. Отбежав от пала шагов двадцать, лиса встряхнулась, оглянулась в нашу сторону и, увидев, что собака выходит из воды на берег, пустилась наутек. Еще мгновение, и она скрылась в чаще леса.


В.К. Арсеньев. В горах Сихотэ-Алиня. Издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая Гвардия», 1937, стр. 166.

Дарвин и Энгельс, не имея научных критериев, формальных, расценили бы действия лисы как основанные на мыслительном акте, равном оному у человека, но это не так: действия ее рефлексны и основаны только на ассоциациях — вывода нет, функции. Животные, безусловно, наблюдательны и обучаемы, о чем говорит, в частности, опыт их приручения и дрессировки, но обучаемость их не выходит за рамки известных или заученных ими действий и образов, между которыми только и возможны мысленные связи, ассоциации; новый же образ, значение функции, вывода, как человек, животное породить не сможет просто в принципе. Действия лисы построены были на простейшем наблюдении: мокрое не горит в огне, что и позволило ей убежать от охотников через огонь, угроза от которого была в данном случае меньше, чем от охотников. Да, здесь присутствует мысленная связь действий, но связь эта не является, повторю, следствием, выводом, значением функции (с точки зрения логики следствие есть значение функции). В качестве сравнительного примера рассмотрим следующий заведомо ложный случай, переданный Дарвином:

Зоолог сэр Эндрю Смит, добросовест­ность которого хорошо известна многим лицам, рассказал мне следующую исто­рию, совершившуюся на его глазах: какой-то офицер на м. Доброй Надежды часто дразнил одного павиана; животное, увидав его идущим в одно из воскресений на парад, налило воды в ямку, быстро намяло грязи и, к немалому веселью при­сутствующих, ловко бросило ею в офицера, когда тот проходил мимо. Долгое время спустя, павиан торжествовал и радовался всякий раз, как видел свою жертву.


Ч. Дарвин. Указ. соч.

Здесь явная ложь: «животное налило воды в ямку» — откуда? Из кувшина, который павиан носил с собой? Впрочем, павиан мог сидеть в клетке с земляным полом, в которой была вода в емкости, но все прочее немыслимо. Слишком уж осведомленный павиан попался: он должен был знать, что человек не может ходить грязным, что офицер не мог появиться на параде в грязной одежде, а потом должен был не рефлексным образом помнить свой поступок и даже злорадствовать, каковое чувство лежит в области добра и зла — вне рефлексов. Нет, так мог бы поступить злой и невоспитанный маленький ребенок, но только не павиан. Это откровенный вымысел, который, впрочем, Дарвин не мог распознать за отсутствием у него меры истины, непониманием сути разума. А стоит ли описывать явление, смысла которого не понимаешь и определить которое не можешь? Ошибки здесь неизбежны, не так ли?

Попытки Дарвина связать разум человека с разумом «низших организмов» носят декларативный характер, обоснованы они в той же самой мере, что и сплетни. Примечательно и то обстоятельство, что Дарвин пытался доказать единство мышления человека и животных при помощи ассоциаций, вне вывода. Увы, это не доказательство, а пустая болтовня. Даже школьник способен осознать, что разум человека от разума, например, собаки отличается не только количественно, но и качественно: между человеком и собакой лежит очевидная пропасть, для собаки непреодолимая.

Фридрих Энгельс

Хотя Дарвин не сумел разрешить вопрос о происхождении разума, он отдавал себе отчет в сложности сего вопроса, невозможности его разрешения на доступном ему уровне. Энгельс же, приступивший к разрешению данного вопроса после Дарвина, сложности вопроса не увидел и выдал полную чушь, абсурд: в статье «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека» заявил, что разум человек обрел под воздействием труда. Ну, понятно даже школьнику, что связь здесь обратная: не разум является следствием труда человека, а наоборот, труд человеческий является следствием разума. Впрочем, для воинствующей атеистической публики разница между причиной и следствием всегда была весьма условна.

Рассуждения Энгельса могут быть оценены только как сказка:

Много сотен тысячелетий тому назад, в еще не поддающийся точному определению промежуток времени того периода в развитии Земли, который геологи называют третичным, предположительно к концу этого периода, жила где-то в жарком поясе – по всей вероятности, на обширном материке, ныне погруженном на дно Индийского океана,– необычайно высокоразвитая порода человекообразных обезьян. Дарвин дал нам приблизительное описание этих наших предков. Они были сплошь покрыты волосами, имели бороды и остроконечные уши и жили стадами на деревьях.


Логическую ошибку можно обнаружить уже в истоке утверждений Энгельса. Утверждая, что жизнь обезьян на деревьях освободила им руки для труда, Энгельс, вероятно, не знал, что на деревьях живут многие обезьяны, но к повышению их разумности через освобожденный труд это почему-то не приводит — почему же, если процесс объективен? Большую часть времени многие обезьяны проводят на деревьях явно потому, что, во-первых, там безопасно — хищник не достанет, а во-вторых — еда под носом, листья и плоды. Все, больше им ничего не нужно — несмотря на освобожденные для труда передние конечности. Ими они и трудятся, собирают пищу, но разумнее от того почему-то не становятся — почему же, если процесс эволюции в данном случае объективен? Не вчера же они на деревья влезли — давненько там сидят, но где же закономерный эволюционный результат?

Следует также добавить, что понятие труд невозможно применить ни к обезьянам, ни к прочим животным. Изготовление даже простейших орудий труда, например каменных рубил или даже заточенных палок, является следствием разума, вывода, функционального мысленного действия, что ни единому животному не доступно просто в принципе. Функция дает значение, новый образ, а ассоциация — только связь известных образов. Ассоциативно можно использовать палку или камень, да, но швыряние палками и камнями едва ли может быть приравнено к труду, производительному труду в марксистском смысле.

Над обезьянами было поставлено множество опытов, воинствующие атеисты пытались даже научить обезьяну говорить, воспитывая детеныша обезьяны вместе со своими детьми, но результат был закономерен — молчит, не хочет подтверждать дарвинизм-энгельсизм. В качестве сенсаций были сообщения о необычайно разумных особях, показавших якобы чудесные умственные способности, даже вполне разумное общение с людьми на языке жестов, но это так и осталось единичными сенсациями — желаемым, принятым за действительное, если не намеренными фальсификациями. Объективных результатов, подтверждающих умственное родство обезьяны и человека, вымыслы Дарвина и Энгельса, получено не было. Да, но почему же тогда болтовня, не подтвержденная ни единым фактом, считается ныне достижением науки?

К сожалению для атеистов, статья Энгельса напоминает сочинение школьника на тему «Как я вижу превращение обезьяны в человека». Энгельс позволял себе лишь обычные вымыслы воинствующих атеистов, не основанные на фактах или даже рассуждениях:

Коротко говоря, формировавшиеся люди пришли к тому, что у них появилась потребность что-то сказать друг другу. Потребность создала себе свой орган: неразвитая гортань обезьяны медленно, но неуклонно преобразовывалась путем модуляции для все более развитой модуляции, а органы рта постепенно научались произносить один членораздельный звук за другим.

Что это объяснение возникновения языка из процесса труда и вместе с трудом является единственно правильным, доказывает сравнение с животными.


Там же.

Нет, ассоциация ничего не доказывает — во всяком случае, в математике, которая является логикой науки (доказательством в математике является вывод, функциональные действия, логичные).

Общее заблуждение всех воинствующих атеистов состоит в недооценке языка общения, невозможности определить его на основаниях логики. Если бы атеисты даже приблизительно представляли себе, что такое язык, они бы оставили свои вымыслы об эволюционном его происхождении из сигнальной системы животных, рефлексной.

Сообразить, что такое «потребность что-то сказать друг другу», нетрудно, но тут нужен совсем иной уровень мышления, чем у Энгельса,— научный, логичный, а не художественный. Несомненно, указанная потребность существует у обезьян и прочих животных, а «что-то» следует назвать информацией, т.е. символическим представлением действительности. Информационный обмен обезьян и прочих животных тоже не выходит за рамки ассоциаций: тот или иной сигнал соответствует тому или иному состоянию подающего сигнал или внешнему образу, скажем угрозе. Все очень просто, естественно, но до разума человеческого отсюда еще далековато.

Принципиальная разница между первой и второй сигнальной системой состоит в том, что первая естественна, а вторая организована на теоретических основаниях, математических,— на основаниях теории информации и теории обмена информацией. Вдумайтесь, что такое слово? Это набор звуков (на письме — букв), т.е. незначимых элементарных символов, образующих значимый и неэлементарный, составной. Что такое предложение? Это набор значимых символов, образующих значимое в функциональном смысле множество, алгебраическую систему. В данной алгебраической системе, множестве слов, вводится операция (сказуемое), которая определена во времени, настоящем, прошедшем или будущем. И стоит отметить маленькую тонкость с точки зрения современной математики: не операция (сказуемое) определена на множестве слов (без их участия, абстрактно), а наоборот, множество слов определяет операцию. Это принцип, а формальная структура предложения будет выглядеть несколько сложнее — как подмножества системы, определяющие сказуемое. Время же, на котором определена операция (сказуемое), является теоретической величиной (это область определения функциональных процессов, физических), научной, мнимой, которая, впрочем, опосредованно могла бы быть доступна животным, так как обычно время ассоциируется с движением Земли, представляется как область его определения (обращение Земли вокруг себя соответствует дню, а вокруг Солнца — году). Однако же прочие теоретические построения животным не доступны просто в принципе. Отсюда создание языка общения как теории обмена информацией на основании теории информации, представления действительности в символьном виде, и с использованием теории алгебраических систем принадлежит вполне уже развитому разуму, причем владевшему математикой, логикой науки, на приличном уровне — выше современного. К попыткам создать теорию алгебраических систем математика подошла относительно недавно, в двадцатом веке, но при создании языка общения тысячелетия назад эта теория уже была использована… Нет ли здесь противоречия? Полагать же, что стройные теоретические построения возникли на основании рефлексов или случая, может только человек, ни малейшего представления не имеющий о формальных теориях и вообще о науке. Приблизительно столь же логично звучало бы предположение, что дома, в которых мы живем, намело ветром. Нет, дело обстоит наоборот: рефлексы наши языковые имеют под собой теоретическое основание, причем весьма развитое с точки зрения современной математики. Увы, атеисты, как обычно, перепутали причину и следствие.

Собственный язык кажется нам простым и понятным, естественным, только потому, что мы обучаемся говорить на рефлексной основе, вне изучения теории; даже иностранный язык мы изучаем вне обращения к формальной его теории, формульной, математической, поскольку таковой просто не существует, не доросли еще люди до осознания научных открытий, которые совершены были волосатыми их предками с остроконечными ушами, жившими на деревьях стаями. Ныне в любой грамматике даже научное определение языка и предложения представляет собой еще не разрешенную задачу…

Для уяснения глупости атеистов, считающих возникновение языка естественным процессом, не основанным на теории, не научным в основе своей, рассмотрим простой и всем известный пример — современный русский язык, возникновение которого мы можем проследить по нашим историческим источникам за последнюю тысячу лет. Нынешняя наша система сказуемого построена на относительности времени. Для иллюстрации относительности времени русского сказуемого проделаем простой опыт. Возьмем два сказуемых в прошедшем времени, обозначающих действия разной длительности, подделывал и подделал. Теперь просто изменим у них окончание, указывающее на прошедшее время, заменим его иным окончанием: подделываю и подделаю. В соответствии со «здравым смыслом», этим мощнейшим спутником истины всех времен и народов, мы должны были получить одно время, не так ли? Как же объяснить разные итоги, настоящее и будущее время? Значит ли это, что время здесь следствие, а не причина, не область определения? Но позвольте, время же является областью определения сказуемого… Да, верно, время сказуемого в современном нашем языке относительно: время определяет действие, а действие определяет время. Изменяя действие, мы изменяем время, а изменяя время, мы изменяем действие… С теоретической точки зрения, надо признать, это очень красиво и отнюдь не тривиально.

Ныне все мы полагаем, что старик Эйнштейн, создавший теорию относительности, был гений. Да, но где же тот гений, который создал формальную относительность времени и действия в русском языке? Преобразование русской грамматики в значительной его части можно проследить по нашим источникам, но кто же задумал его и, как говаривали в светлые денечки, внедрил? Народ? Да каким же образом народ может создать теорию относительности подобно песне? Не абсурдно ли это предположение? Для создания формальной теории нужен не народ, а владеющий математикой теоретик, не так ли? Да, но о какой же математике идет речь, если применимые к грамматике математические понятия возникли только в девятнадцатом и двадцатом веке? Каким образом люди, не говоря уж о волосатых наших предках с остроконечными ушами, могли владеть информацией, заведомо им не известной? Да и ныне дело обстоит точно так же: в детстве человек рефлексным образом обучается речи, в основе которой лежат несколько формальных теорий, отнюдь не самых простых. Каким образом можно постичь теорию вне разума, лишь на рефлексных основаниях? Ну? Почему собака не понимает речи? Не хочет?

Можно только удивляться, что противоречивая «материалистическая» теория происхождения человека как разумного существа — происхождения, по сути, от самого себя — господствует в наши дни, отравляя умы все новых и новых поколений. Что ж, с точки зрения психологии это понятно: человек считает себя чрезвычайно умным, царем вселенной вместо действительных высших сил, которые, как он возомнил в гордыне, не существуют… Положим, не существуют, но откуда же тогда взялись помянутые выше формальные теории, лежащие в основе рефлексов речи?

Воинствующие «материалисты» воистину безумны, не способны увидеть очевидного, тем не менее многие из них считают, что мракобесными нападками своими на религию и христианскую Церковь обороняют науку от мракобесия на последней линии баррикад. Один из них, помянутый выше В. Гинзбург, подписавший письмо Путину, в ненависти своей к христианству дошел даже до уголовщины, до уличной брани, но избавлен был от ответственности, вероятно, ввиду преклонного возраста и возможных нарушений психики (заслуженный физик — не посылать же на психиатрическую экспертизу):

Комментируя усилия Московской Патриархии, направленные на введение в государственных школах предмета «Основы православной культуры», Виталий Гинзбург выразился следующим образом: «Преподавание религии, закона божьего, чего-то такого в школах абсолютно недопустимо. Другое дело, если в школе будет история религии. У нас светское государство, и в школе нельзя иметь что-то религиозное. Православными церковь считает всех крещённых. А это абсолютно неверно. Ведь детей зачастую крестят без их согласия, в младенческом возрасте. Как ребёнок может выбирать религию? Я сам атеист, мой отец был верующий, когда мне было десять лет, я тоже сказал, что я верующий. Я же не понимал ничего. А преподавая религию в школах, эти, мягко говоря, сволочи церковные хотят заманить души детей. Представьте, детям вбивают с малых лет в голову, что бог создал человека, а потом у них будет урок биологии, на котором они узнают, что есть эволюция. Это абсурд».


Преступление это серьезное с точки зрения закона — разжигание национальной и социальной ненависти, экстремизм, тем более что имеется следующее высказывание Гинзбурга, тоже приведенное по указанному адресу: «Синагога для евреев была не только молельным домом, но и центром общины. В этой связи понятно, почему даже евреи-атеисты, по крайней мере, многие из них и я в том числе, считают возможным и оправданным в настоящее время известную материальную поддержку синагог».

Приведенные высказывания Гинзбурга подтверждают, что атеизм есть определенная идеология, используемая ее сторонниками, в частности, для разжигания национальной и социальной ненависти в тех или иных целях, исторически — в целях революционного переустройства общества. Разумеется, воинствующие атеисты искренне придерживаются дегенеративных убеждений, лженаучных, не основанных на фактах, но деятельность-то свою они все же ведут с некоторыми целями (бессмысленных поступков психически здоровые люди не совершают). В наши дни главной их целью является, вероятно, утоление своей инстинктивной ненависти — социальной, национальной или любой иной прочей.

Что удивительно в воинствующих атеистах, аргументация их едина для всех и совершенно неизменна, от пьяного дворника до академика, т.е. крайне примитивна: наука им мнится неким новым божеством, которое противостоит старому и сильно превосходит его. Воинствующий атеист, пьяный дворник или академик, все равно, обосновывает свои атеистические убеждения исключительно достижениями науки, причем самыми громкими. Обычным для воинствующего атеиста является также противопоставление науки и религии, хотя общего между ними почти ничего нет: религия, в частности — христианская, направлена исключительно на духовно-нравственное совершенствование человека и конечное спасение его души, а наука занимается исключительно исследованием действительности. Безусловно, религия и наука предлагают определенную космографию, каждая свою, но это далеко не главное и в религии, и в науке, да и критиковать библейские притчи, полагая их научными теориями, способен только сумасшедший.

Вот для примера совершенно типичные измышления воинствующего атеиста, помянутого Гинзбурга:

Многое на эту тему уже сказано. И я не стал бы даже писать настоящую статью, если бы совершенно неверным и фальшивым не был основной тезис Евгения Водолазкина. Именно – он пишет: «Хочу сообщить авторам «Письма» главное: Бог есть. Доказывать это здесь нет необходимости уже хотя бы потому, что академики не доказали противоположного. Строго говоря, это тот пункт, где ни одной из сторон доказательства не нужны: это вопрос веры».

Это есть вариант довольно часто встречающегося утверждения, что атеисты просто в существование Бога не верят, а религиозные люди верят, вот и все. Но это в корне ошибочно, ибо слово «вера» очень растяжимо, и вера атеиста и вера религиозного человека – это совершенно разные «веры». Вера атеиста основана на знании, это вера в действительно существующее, в факты, в науку.

Скажем, школьник верит в справедливость таблицы умножения и, например, в то, что 6 × 8 = 48. Он верит таблице, но может легко проверить ее справедливость, воспользовавшись, например, кубиками или оловянными солдатиками. Физик верит в закон сохранения энергии не потому, что так говорят и пишут, а потому, что справедливость этого закона твердо установлена бесчисленными опытами. Вообще вера в справедливость тех или иных научных утверждений всегда основана на практической деятельности людей: мы не просто верим в закон всемирного тяготения, мы рассчитываем траекторию спутника и запускаем его с помощью космической ракеты. На этом стоит научное мировоззрение.


Любопытно, вполне ли Гинзбург понимал, что говорит? Верят люди обычно тому, что проверить нельзя, например некоторым историческим источникам, а то, что проверить можно, например таблицу умножения, люди в своем уме просто знают.

Впечатление от приведенного отрывка может возникнуть такое, что «сволочи церковные» принуждали Гинзбурга отречься от священной веры в таблицу умножения, закон сохранения энергии и закон всемирного тяготения. Я не понимаю, каким образом из священной веры Гинзбурга в таблицу умножения или даже закон всемирного тяготения следует отрицание религии и Бога? Где логическая связь? Да и невежество Гинзбурга потрясает: вера, например, во Христа тоже основана на фактах, описанных в Евангелиях; христианская вера также основана на знании, передаваемом из поколения в поколение,— предании. Гинзбург, разумеется, заявил бы в ответ, что он не верит в действительность Евангелий, но разве не это ему и объяснил Е. Водолазкин?

Еще одной общей чертой воинствующих атеистов от пьяного дворника до академика является священная вера в то, что нравственность не имеет никакого отношения к религии (они ведь считают себя украшением нравственности, что, как мы выше видели, действительности не соответствует):

Но «заповеди» древнее религий, и последние просто их адаптировали, включив в свое вероучение. И можно (и нужно!) отделять вопросы морали и этики от религии. Примером такого решения является светский гуманизм.


Там же.

Любопытно, откуда Гинзбург узнал, что нравственные заповеди древнее религий? Догадался? Допустим, а научно ли это — выдумывать факты? Как же быть с научным мировоззрением, развитым у него наукой? И где же нравственность? Хорошо ли столь нагло врать?

Под «светским гуманизмом» Гинзбург имеет в виду, вероятно, помянутые выше измышления каких-то американцев о глубинном укоренении нравственности в человеке. Существует этот «гуманизм» исключительно на бумаге да в нескольких головушках забубенных.

Всякий человек в своем уме, который только приступит к рассмотрению связи нравственности и Бога, немедленно вспомнит мысль, которую Достоевский вложил в уста героев романа «Братья Карамазовы»: если Бога нет, то все позволено. Запомните эту мысль, потрясающее, гениальное прозрение, которое можно подтвердить фактами. Далее человек, решивший отыскать истоки нравственности в человеческом обществе, вспомнит сочинения о дикарях — Фразера «Золотая ветвь», Фрейда «Тотем и табу» и, может быть, некоторых иных авторов, ему известных. Мне кажется, что человеку, который не знаком с проблемой и хочет с ней познакомиться, полезнее будет сначала прочитать небольшое сочинение Фрейда, так как Фрейд, несмотря на все его фантазии, был психолог и знал, на что обратить внимание. В названии же своего сочинения Фрейд выделил две главные и единственные черты социального строя в самом примитивном обществе.

Ни Фрейд, ни тем более Фразер не сумел добраться до смысла табу. Дело в том, что священных этих запретов у дикарей отмечено столь много, что смысл их разглядеть невозможно, да и нет в них смысла, понятного исследователю. Для понимания сути табу лучше рассмотреть этот священный запрет на современном примере, так как в основе своей рефлексной человек везде един — и в диком обществе, и в цивилизованном, и в любом промежуточном.

У нас существует любопытный пример табу — запрет произносить определенные слова, которые считаются неприличными, причем именно неприличными, грязными, а не ругательными. Скажем, благовоспитанная дама назовет свою собачку не сучка и тем более не сука, а «девочка»: у нее просто язык не повернется произнести слово сучка, хотя слово это в отношении собаки-самки вполне нормально: как же ее еще и называть? С точки зрения рациональной, табу на слова необъяснимо, как и табу у дикарей, однако же следуют ему в нашем обществе многие, причем не под страхом закона в большинстве случаев, а вообще без рациональной причины — просто потому, что так принято. Если бы, например, некие дикари подобно Фразеру и Фрейду писали о нас ученое исследование, то они бы тоже назвали это табу неясным, а предположительно тоже объяснили бы его боязнью попасть под чары злых духов… Человек же, нарушающий это табу, признается как бы нечистым, совершенно некультурным, и становится в определенных кругах изгоем, отверженным,— буквально как у дикарей, которые могут даже убить нарушителя табу.

Табу на нечистые слова в нашем обществе столь сильно, что налагает своей отпечаток не только на нравы, но и на закон. Например, в конце 2010 г. одного политика, наметившегося в президенты России, арестовали по суду на пятнадцать суток за непристойные выражения в общественном месте (матерился в метро, недоволен был действиями милиции). Не знаю, признали ли его в Европе и США «узником совести», как это обычно делается, но у нас определенный круг людей уже по одной причине его ареста способен был отвернуться от него, сочтя его вульгарным, некультурным, диким и т.п. К счастью для него, средства массовой информации о его вызывающем поведении не трубили, хотя если бы «режим Путина» захотел нанести ему величайший, непоправимый ущерб…

Происхождение нашего табу на слова, как и у дикарей, необъяснимо, никакого рационального истока не имеет, хотя почти всем это табу кажется не только понятным, но и совершенно естественным законом жизни, нравственным законом. Нравственный характер этого табу столь очевиден почти для всякого члена нашего общества, что многие, вероятно, объяснили бы его христианством. Нет, это неверно в корне, хотя отдельные табуированные слова имеют христианское происхождение. Например, в Ипатьевской летописи при описании событий середины тринадцатого века можно встретить идеологический христианский термин «кудешьския бляденья» (кудесничьи, вероятно).

Церковное употребление указанного слова может даже шокировать отдельных лиц, скажем даму с собачкой, но это укладывается в смысл табу. Отношение к табу амбивалентно, и даже самое слово несет противоположные значения, скажем латинское sacer (сакральный отсюда) — священный и проклятый, одним словом — табу. У нас подобного слова нет, с амбивалентными значениями, но Церковь использует указанное слово амбивалентно — для выражения нечистого против священного и одновременно нечистого в священном, причем используется это слово именно в современном значении, надуманном, так как этимологически оно ничего неприличного не содержит (младь с меной М/Б, которая, по уверению Даля, встречается в русском языке, скажем мел — бел). В близком этимологическому смысле употреблял это слово Пушкин:

Так, точно позабыв сегодня

Проказы младости своей,

Глядит с улыбкой наша сводня

На шашни молодых …

Не знаю, как в связи со смыслом слова церковные деятели понимают выражения «блядословно отрицающий» и «бляденья». Вероятно, это просто символ нечистого — нечистого в священном.

Причина табу никогда не известна его поклонникам, дикарям или нам, все равно, о ней можно только гадать. Предположений о причинах табу существует много, но ключевым здесь является именно отсутствие мотивации — неприлично, безнравственно, и все, пояснений нет и быть не может. Это уже наводит на любопытную мысль: каким же образом человек узнает, что нравственно, а что нет? От общества? А откуда об этому узнает общество? Надо заметить, что общество австралийских дикарей, которое рассматривал Фрейд, показательно именно тем, что оно существует исключительно на рефлексных основаниях. У них нет ни домов, ни пашни, ни гончарного искусства, совсем ничего лишнего, а из домашних животных только собака; питаются они мясом диких животных и кореньями. У них нет даже вождей и религии в нашем понимании — только необходимое для выживания, ничего лишнего, наносного, от разума.

Ключевым для понимания табу, на мой взгляд, является то обстоятельство, что табу не мотивировано, как утверждают исследователи, а также прямо связано с высшими силами, духами или иными, воплощенными в тотеме,— принципиально это не вполне важно. Важно же то, что нравственность, несомненно воплощенную в табу, человек рефлексным путем связывает с высшими силами, причем на основании описаний выходит так, что рефлекс это безусловный, инстинкт (зарождение его и закрепление не известно, даже предположений нет, Фрейд даже полагал, что это бессмысленное наследие прошлого). Путает же мнения исследователей то очевидное обстоятельство, что у дикарей идет некоторая хаотизация рефлексной деятельности, т.е. мнение Фрейда о психической схожести дикарей и душевнобольных следует считать вполне аргументированным и уместным. Он, впрочем, проводит буквальные параллели, что только уводит от понимания проблемы… Да, безусловно, часть нравственных законов рациональна по отношению к группе выживания людей, но это отнюдь не препятствует числить нравственность на рефлексном уровне, так как рефлекс выживания, закон природы, и должен быть рационален — иначе бы не было групп выживания людей, народов.

Хаотизация рефлексной деятельности дикарей совершенно естественна, просто нет причин, которыми она могла бы быть вызвана, тем более одновременно в разных местах, не связанных друг с другом, а это буквально соответствует положению христианского учения о первородном повреждении природы человеческой, которое, стало быть, является фактом, несомненным фактом, для дикого общества описанным, я полагаю, очень хорошо. Люди невежественные, вроде помянутого Гинзбурга, понимают выражение «первородный грех» как свою собственную греховность в юридическом смысле, попытку пришить им грехи, но это полный абсурд: речь идет, конечно, не о грехе Гинзбурга или любого иного человека, а именно о первоначальном повреждении природы человеческой, как разъясняют богословы.

На примере табу мы видим, что нравственность действительно глубоко укоренена в человеке, правы американские «гуманисты» — сами того не понимая. Но укорененность эта в естественных условиях, без направляющего начала, обращается лишь хаотизацией рефлексной деятельности: человек, словно слепой щенок, тычется во все стороны, пытаясь применить нравственный закон, табу, но получается бессмысленно…

Христианское учение мы понимаем так, что оно призвано исправить поврежденную природу человека, позволить ему преодолеть некоторую хаотизацию рефлексов, существующую в дикой группе выживания, первородной, но отчего же не предположить, что стремление к решению этой задачи тоже заложено в человека на рефлексном уровне и в примитивном обществе воплощено в тотеме? У нас нет оснований считать тотемистический строй дикарей выдуманным, разумным, это тоже несомненный рефлекс, стереотип поведения. Да, это не лучшее решение, но рефлекс сам по себе и не является решением: это всего лишь запрограммированная реакция на раздражение, позыв, а не философский или богословский трактат.

Стало быть, если даже в самом примитивном обществе мы находим естественные, рефлексные, нравственные законы, табу, жестко связанные с высшими силами, наказывающими за нарушение табу (отмечены случаи, когда люди умирали только от страха возмездия высших сил за нарушение табу), то можем ли мы даже допустить, что общество способно существовать иначе и что иное существование не противоестественно, а значит, гибельно? Да, воинствующих атеистов вроде Гинзбурга не убедишь никакими фактами и логичными доводами (их хоть палкой по голове лупи — не прошибешь), но разумный человек, в частности ученый, разве не должен осознавать, что любое противоестественное существование гибельно? Воинствующий атеист, разумеется, оскорбится, что ему, «цивилизованному человеку», в пример ставят каких-то дикарей, но речь идет, подчеркну, отнюдь не о дикарях, а о природе человеческой, которая в дикарях просто обнажена, а в нас прикрыта налетом цивилизации, хотя на деле остается буквально той же самой, что у дикарей, как мы видели на рассмотренном выше примере.

Органичное сосуществование тотема и табу можно объяснить помянутым выше правилом Достоевского: если Бога нет, то все позволено. Связь между тотемом и табу, вероятно, ассоциативна, т.е. ни тотем не выводится из табу, ни наоборот,— просто они существуют вместе на рефлексных основаниях, и одно без другого невозможно, неестественно. Возникновение одного немедленно приводит к ассоциации с иным и, соответственно, возникновению другого. Возможно, именно безусловная рефлексная основа тотема и табу образует в значении тот самый стереотип поведения, который вынуждает людей собираться в группы выживания, народы.

Поскольку тотем в равной степени является началом религиозным и социальным, то роль тотема, в принципе, может исполнять государство как символ в умах, высшая социальная ценность в группе выживания. Однако же это не решение проблемы, как мы видим на примере даже дикарей, не говоря уж о собственном, отнюдь не самая действенная организация общества, приводящая, в частности, к бессмысленным нравственным установкам, табу, коих, например, в СССР было много (установление ленинского тотема и государства как высшей ценности, конечно, породило определенный стереотип поведения и определенные табу, например возник отрицательный образ «заграница», соприкосновение с которым было равно соприкосновению со злыми духами у дикарей и требовало особенной нравственной подготовки, как и у дикарей; наиболее опасной «заграницей» были США, а наименее — Монголия). Я не призываю, конечно, нарушив нынешнее табу, начать ругаться публично, как американцы (в кино, например): табу на немногие слова нормальных людей не тяготит,— следует лишь задуматься о связи и сущности вещей, о той самой рациональности существования, которую вечно поют «материалисты».

Рационально ли, например, преподавать в школах бредовые идеи? Нет, конечно, но отчего же тогда дарвинизм-энгельсизм, ничем не обоснованное учение об эволюционном происхождении разума человеческого, преподают в школах? Какова цель? Да, определенная публика считает этот бред сивой кобылы откровением науки, но ведь действительности это не соответствует даже в самой малой мере: дарвинизм-энгельсизм не является научной теорией, логичной, основанной на фактах, на действительности. Это совершенно пустой вымысел, глупейший.

Рационально ли противопоставлять развитие рождению, эволюцию созданию жизни на Земле? Даже если Бог создал только одну молекулу, из которой все и получилось эволюционным путем по замыслу его, развитие это никоим образом не может отрицать начальное творение — в представлении, конечно, душевно здоровых людей. Принимать же рассказ Ветхого завета за нерушимое откровение  истины или, хуже того, за окончательную научную теорию не стоит: книгу «Бытие», что понять способен даже ребенок, написали отнюдь не очевидцы сотворения мира — в отличие от Евангелий. Да и вполне ли атеисты понимают библейское изложение? Кто сказал им, что «день шестой» закончился для Бога не сорок тысяч лет назад с утверждением в мире современного человека? Что такое день с точки зрения вечности? Ничто? Какая разница с точки зрения вечности, день или миллион лет? То и другое конечная величина, которая не может быть сопоставлена с бесконечной: нельзя узнать, сколько в бесконечности дней, лет или миллионов лет. Ну, разве нужно быть Гегелем-философом, чтобы понять условность сотворения мира за шесть земных дней? Кто знает, вполне ли окончено творение? Все ли окончилось шестодневом?

Рационально ли дурманить людям головы заклинаниями о случайном происхождении жизни, если ни единый из заклинателей даже приблизительно не понимает, что такое жизнь? А ведь сегодня наука развита уже до такой степени, что даже ребенок понять способен: жизнь — это разумная организация материи, не только органического вещества, организация на теоретических основаниях, постижимых и постигаемых нами. Скажем, примитивные «материалисты» внушают нам, что планеты возникли в итоге «большого взрыва», но отчего же ребята не провели физический эксперимент и не показали нам, каким образом в результате любого взрыва, большого, малого или среднего, могут образовываться математически точной формы тела, которые движутся по математически точным траекториям? Никто из магических заклинателей ни разу не привел примера случайного в математическом смысле возникновения даже одного логического разряда, систематического набора элементов, любого набора любых элементов в рамках любой науки, физики, химии, биологии… Если же таких примеров просто не существует, если разумная организация материи не возникает случайно, о чем же тогда речь в случае зарождения жизни на Земле? Любое естественное явление, явление жизни, есть явление повторяемое и даже воспроизводимое в силу разумной организации материи, но отчего же не повторяется «первородная случайность»? Почему природа не ошибается?

Отказ от дарвинизма-энгельсизма и глупейших идеологических нападок на христианство непременно приведет к логичному восприятию действительности, выходу из добровольного помешательства. Да, происхождение жизни на Земле и разума человеческого еще ждет своего прояснения научного, оно еще только будет прояснено, и не стоит ли наконец честно признать это?


Зову живых