На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Мастер и Маргарита

Дм. Добров • 7 января 2014 г.
  1. Горе от ума
  2. История
  3. История СССР
  4. Дела духовные
М.А. Булгаков

Роман М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита» многие считают чуть ли не воплощением бунта против советской власти, однако же это очевидным образом не так: сатира в романе весьма примитивна и, главное, против советской власти отнюдь не направлена. Булгаков в конце двадцатых годов начал писать совершенно верноподданный роман — не просто антихристианский, а глубоко оскорбительный для христианской веры. Нет никаких сомнений, что во времена большевицких гонений на Церковь, в двадцатых и начале тридцатых годов, роман «Мастер и Маргарита» был бы напечатан с восторженными отзывами даже высших руководителей партии, например Бухарина, и был бы тепло принят мещанской публикой. Но увы Булгакову, в тридцатых годах Бухарин и прочие антинациональные дегенераты от «мировой революции» были уничтожены, а шансы на публикацию романа «Мастер и Маргарита» сведены к нулю: после воцарения Сталина с его национальными идеями стали невозможны гонения на христианскую веру и даже издевательства над ней в печати, а Церковь стала рассматриваться как полноправная социальная организация, памятники которой охраняются государством. Впрочем, в шестидесятых годах, уже на спаде волны хрущевских гонений на Церковь, просто чудовищных по своему накалу, случилось почти так же, как могло бы случиться при троцкистах, только без восторженного отзыва Хрущева или его людей, потому что публикация романа «Мастер и Маргарита» состоялась уже после ухода Хрущева в отставку.

Несомненно, в двадцатых годах Булгаков был антисоветским писателем, но после отказа советской власти от сотрудничества с ним он решил исправиться — писать о том, что в его представлении совпадало с представлениями советской власти, а именно — втаптывать в грязь христианскую веру. Ему просто не повезло: советская власть неожиданно «самоочистилась», как говаривали в светлые денечки, и он со своими антихристианскими взглядами снова оказался на обочине. И если бы не Хрущев с его средневековыми нападками на Церковь, то крупные произведения Булгакова не были бы опубликованы в СССР.

Сегодня о публикации романа «Мастер и Маргарита» распространяются заведомо ложные сведения, мол вдова Булгакова чуть ли не случайно протолкнула его в печать через мощную цензуру… Нет, никакой случайности не было: в начале шестидесятых годов неизданные произведения Булгакова стали печатать столь активно, причем самые разные издательства, что вообразить это вне участия ЦК КПСС и даже лично Хрущева совершенно невозможно. За четыре-пять лет в печати появились четыре крупных произведения Булгакова, только одно из которых, «Белая гвардия», было опубликовано прежде, да и то не полностью (публикация была прервана в связи с закрытием журнала):

Этот поток публикаций невозможно назвать случайностью еще и потому, что вдова Булгакова предприняла попытку начать публикацию его произведений еще в 1956 году, когда в альманахе «Литературная Москва» почему-то не состоялась подготовленная публикация романа «Жизнь господина де Мольера». Снять произведение уже с публикации могла только власть.

Советская власть в лице Хрущева и его присных могла изменить свое мнение о Булгакове только после квалифицированного разъяснения ей того факта, что роман Булгакова «Мастер и Маргарита» будет весьма способствовать начинаниям дорогого Никиты Сергеевича, в частности — его стремлению показать публике по телевидению «последнего попа».

Борьба Хрущева с Церковью была предана огласке 16 февраля 1960 года на какой-то кремлевской конференции за разоружение. На этой конференции выступил патриарх Алексий I, который и сообщил советской общественности о бедственном положении Церкви [1]. После этого даже критический дурак мог бы догадаться, что скоро Никита доведет разгром Церкви до конца, так как воспрепятствовать ему могло только чудо. Чуда, разумеется, никто не ждал, но оно произошло: осенью 1964 года Никиту «по его просьбе» сняли со всех государственных постов за убийственной формулировкой «волюнтаризм и субъективизм». И гонения на Церковь пошли на спад…

Вдова Булгакова активизировалась в очередной раз, несомненно, в 1960 году, когда узнала, что власть вернулась к гонениям на христианство, а значит, появился шанс на публикацию романа «Мастер и Маргарита». Примечательно, что публикация произведений Булгакова началась издалека, опять же с романа «Жизнь господина де Мольера». Дело в том, что публиковать антихристианское произведение никому не известного автора, который ничего примечательного не опубликовал, было крайне неразумно. Для достижения большего эффекта сначала следовало сделать Булгакова известным писателем, авторитетом, а уж потом опубликовать главное его произведение, направленное против христианства. Так и поступили.

Первая же активизация вдовы Булгакова, в 1956 году, связана, несомненно, с Двадцатым съездом КПСС, на котором Никита громил Сталина. Поскольку т.н. «старые большевики», которых уничтожил Сталин, были сплошь дегенераты и мракобесы, то у вдовы Булгакова должна была появиться надежда на возвращение прежних мракобесных порядков, в частности — гонений на Церковь. Как мы знаем, она не ошиблась, а лишь немного поторопилась. Попытка опубликовать произведения Булгакова в 1956 году была приостановлена, несомненно, по политическим мотивам, причем сделать это мог только человек с христианскими убеждениями. Увы, история СССР еще не написана, и о многом мы пока можем только догадываться…

Фауст

В основу романа «Мастер и Маргарита» Булгаков положил немецкую легенду о чернокнижнике Иоганне Фаусте (1480 – 1540), который, в соответствии с легендой, заключил некий договор с дьяволом и был им убит по истечении срока договора. Возможно, некоторое влияние на возникновение этой легенды оказали греческие литературные источники, в которых впервые появился сюжет о продаже души дьяволу, а также, возможно, легенда о папе римском Сильвестре II (946 – 1003), который якобы тоже водил дружбу с дьяволом. Сильвестр в романе Булгакова помянут как «чернокнижник Герберт Аврилакский» (Сильвестром он был в папстве).

Сюжет о продаже души дьяволу был, вероятно, очень распространен в европейской литературе, но даже без прочтения всех источников можно сказать точно, что ни единый из героев стандартной этой истории не отдавался дьяволу бескорыстно, как Мастер в романе Булгакова, без предварительного договора о получении вечной молодости, неких особых знаний и т.д., на чем и строится помянутый сюжет. Бескорыстное же служение дьяволу столь чудовищно, что самый момент сделки в романе «Мастер и Маргарита» опущен, хотя сделка не вызывает ни малейшего сомнения: во-первых, заимствованный сюжет предполагает сделку с дьяволом, это центр трагедии, а во-вторых, роман Мастера начинает пересказывать сам сатана, причем роман этот заведомо лжив, как и положено у сатаны. Ну, если сатана на первых же страницах романа «Мастер и Маргарита» не смог обойтись без сочинения Мастера, тогда как почти все прочие, знакомые с романом, его отвергли…

Идею бескорыстного служения силам зла разъяснил Маргарите сам сатана: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!»— Иначе говоря, нужно просто верно служить дьяволу и уповать на его величие, как, вероятно, поступил и Мастер по замыслу Булгакова.

Уже во второй главе романа Булгаков дает отрывок из сочинения Мастера, в котором изложены евангельские события, причем сделано это подчеркнуто с антихристианской точки зрения — не просто атеистической, а именно антихристианской. Об этом нужно сказать пару слов, так как подавляющее большинство читателей романа не имеет об этом ни малейшего представления, вообще никакого.

Сама идея романа Мастера заключается в уничтожении не только учения Христа и его учеников, но и личной трагедии Христа: роман Мастера сведен исключительно к личной трагедии Пилата, пострадавшего палача. Ну, как еще рассматривать сцену примирения Пилата и Иешуа в изложении уже не Мастера, а Булгакова, если не как разрешение трагедии именно Пилата? Кто страдал сильнее и больше? Главный герой романа Мастера — это именно Пилат, что Мастер подчеркивает выражением «роман о Пилате». Да, именно трагедия Пилата изложена Мастером вместо трагедии Христа, затмевая ее. Удивитесь, вместо на языке Евангелий, греческом, будет анти… В апостольском учении антихрист есть ложный Христос, сатанинская подмена Христа, которая и выполнена в романе Мастера,— подмена неожиданная, но несомненная.

В первых же строках романа Мастера мы узнаем, что Иешуа не проповедует ничего из учения Христа, более того, не считает себя сыном божьим, а ученик у него только один вместо двенадцати, Левий Матвей, да и тот записывает слова Иешуа совершенно неправильно, как утверждает сам Иешуа: «Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил», «Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной». Поразительно, Иешуа высказывает даже откровенные марксистские убеждения, что, впрочем, понятно в связи с желанием Булгакова напечататься: «В числе прочего я говорил, что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть».— Про государство как машину подавления человека и про неизбежное отмирание его можно почитать в марксистских источниках. Христос же никакого социального учения не выдвигал — это тоже сатанинская подмена понятий.

В противовес учению Христа, вместо него, герой Мастера Иешуа выдвигает собственное учение о том, что все люди добрые. Это профанация христианства, доведение его до абсурда. Христос, собственно, пришел к людям с идеей покаяния, избавления от страстей, а не с противоположным утверждением, что все они прекрасны. Да, все люди представляют собой образ и подобие Бога, но отнюдь не все они добрые. Христианское богословие рассматривает т.н. первородный грех, следствием которого стало повреждение самой природы человеческой, поражение ее страстями, рабство во грехе. Страсти, кстати, до такой степени действительны, что могут быть рассмотрены в рамках психопатологии, т.е. совершенно научно.

Все перечисленное уже является кощунственным с точки зрения христианской, т.е. откровенно враждебным, глумливым, направленным на унижение как учения Христа, так и самого Христа, но Булгаков, как это ни поразительно, по пути оскорблений пошел гораздо дальше (вероятно, он очень хотел угодить большевицким богоборцам — иной причины не видно). Единственный ученик Иешуа, Левий Матвей, представлен как откровенный атеист, охваченный страстями вместо хотя бы попытки осознать божью волю, Иешуа умирает с именем Пилата на устах, произнесенным вместо имени Бога, а один из разбойников, казненных рядом с Иешуа, вместо покаяния сходит с ума… Все это тоже откровенное издевательство над христианскими ценностями, нарочитое и неприкрытое.

Безусловно, каждый писатель имеет право на художественный вымысел, но искажение Булгаковым евангельских событий является не художественным вымыслом, а чисто техническим приданием евангельским образам противоположного смысла вместо существующего, против него (анти). Это не творчество, а лишь сатанинское обезьянничанье, отрицание действительности, погружение ее в грязь, открытое оскорбление христиан.

К сожалению, измышления Булгакова вовсе не ограничиваются буквальными оскорблениями христианства и Христа. Роман «Мастер и Маргарита» и вообще представляет собой апологию зла. Наверно, во всей мировой литературе больше нет произведения, в котором продажа души сатане рассматривалась бы как истинное счастье, а воистину счастливый конец представлен схождением главных героев то ли в сам ад, то ли в преддверие его в сопровождении демонов и самого сатаны. Это до такой степени чудовищно, что назвать роман хорошим не смог бы не только христианин, но и просто человек, преданный русской литературе, которая по нравственным своим идеалам близка чуть ли не к учению св. отцов (например, Томас Манн совершенно серьезно назвал русскую литературу святой). Это, собственно, самая соль романа «Мастер и Маргарита» — апологетика ада с унижением Евангелий.

Безусловно, в христианской вере есть свои эсхатологические представления, и если бы не издевательство над Евангелиями, то роман «Мастер и Маргарита» можно бы было попытаться рассмотреть в данном ключе. Здесь, впрочем, исследователя тоже ожидает неудача: образы романа откровенно противоречат и эсхатологии христианской, которая, конечно, предполагает власть сатаны, но не предполагает финального торжества ада, да и власть сатаны не может рассматриваться как великое счастье — благо, получаемое из стремления к злу. Последнее заявлено в эпиграфе к роману, взятом из «Фауста» Гёте: «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».— Иначе говоря, зло есть благо. Эта сатанинская ложь и стала главной идеей романа Булгакова, его правдой.

Несомненно, Булгаков в христианском богословии был человек невежественный, вроде его героя Ивана Бездомного. Это очевидно, например, из утверждения его героя Воланда, что доказательств бытия божьего существует «ровно пять». Нет, доказательства бытия божьего создавали у католиков все подряд, кому не лень, вплоть до Декарта и Лейбница, не говоря уж о греках, например Платоне и Аристотеле, а именно пять доказательств предложил в трактате «Сумма теологии» Фома Аквинский, один из главных католических святых. У нас же доказательства бытия божьего не появлялись, вероятно, потому, что и сомнений не было.

Удивительно, конечно, видеть, как невежественный человек, никогда не размышлявший о соотношении добра и зла и не знающий публикаций на данную тему, вдруг принимается за создание апологии зла. Вот и говорите после этого, что дьявола не существует…

Что ж, может быть, наряду с каким-то дьявольским наваждением именно в силу невежества Булгакову удалось создать уникальный роман, в котором яркими положительными героями стали бесы и сатана, до сих пор у всех вызывавшие лишь отвращение. Что же касается людей, то из них положительным героем Булгакова стали Понтий Пилат и Маргарита, продавшая душу дьяволу, как и ее любовник. Мастер же Булгакова — это декорация, пустое место.

Весьма любопытно выглядит и главное событие романа, вокруг которого строится все повествование: сатана приходит судить мир за грехи, в том числе, как это ни поразительно, за атеизм. Впрочем, последнее закономерно, по мнению Булгакова, так как утверждающий отсутствие Бога утверждает тем самым отсутствие подлинного своего господина, за что и должен быть наказан. За отрицание бытия Бога следует самое суровое в романе наказание от сатаны — смертная казнь редактору художественного журнала Берлиозу. Столь же суровое наказание получает еще только доносчик — барон Майгель. Все же прочие грешники, включая автора антирелигиозной поэмы Ивана Бездомного, столь сурового наказания не удостаиваются. А впрочем, смертная казнь грешнику Берлиозу, не признававшему бытие Бога, выглядит еще и как корыстное преступление: сатана со своими бесами поселяется в квартире убитого Берлиоза.

И хотя в романе прямо не сказано, что сатана пришел судить мир, усомниться в этом трудно. В противном случае не ясно, какое отношение сатана имеет к людям, а отношение к ним он, несомненно, имеет, поскольку представлен как правитель мира, распорядитель судеб людских, т.е. судья. Буквально судейские функции сатаны представлены, например, в эпизоде с Фридой, убившей своего ребенка и избавленной от наказания именно сатаной.

Сатана в романе Булгакова показательно занимает божественное место — «всесилен», как утверждает Маргарита, продавшая ему душу, а рассказ про Иешуа служит, главным образом, для «доказательства бытия сатанинского» — недаром и начинает этот рассказ сам сатана. Примечательно, что Иешуа в романе оказывается против сатаны кем-то вроде руководителя низшего звена, так как присылает к сатане своего просителя, «единственного ученика» Левия Матвея. Это, конечно, новое слово в мировоззрении.

Роман Мастера о евангельских событиях и представления о них дьявола составляют органическое единство, т.е. Мастер излагает евангельские события строго с точки зрения дьявола. Разумеется, по такому раскладу Иешуа оказывается «просто хорошим человеком», как выражаются ныне некоторые европейцы, а у нас в свое время так полагал Лев Толстой. Но тогда не ясно, почему именно этот «хороший человек» столь важен для дьявольских представлений о мире, почему именно без этого «хорошего человека» бытие дьявола теряет всякий смысл? В мире много было хороших людей, но почему же все они совершенно ничего не значат для дьявольского мировоззрения?

Очень важно, что дьявольская точка зрения на евангельские события приписана Булгаковым и самому Иешуа: посланный к Воланду Левий Матвей говорит, что Иешуа прочитал сочинение Мастера и просит Воланда наградить Мастера покоем. Таким образом, все приходит в дьявольское единство, всякая разница между добром и злом просто исчезает — это «единство и борьба противоположностей», как гласит марксистско-ленинская философия, на которую очевидным образом и равнялся Булгаков. И долгожданное счастье Мастера оказывается вне добра и зла, просто в удовлетворении личных потребностей…

В конце романа булгаковская апология зла приходит к противоречию, к саморазрушению, к чистому атеизму: все в мире бессмысленно, а значение имеет только удовлетворение личных потребностей. Да, для удовлетворения личных потребностей можно «заложить душу дьяволу», как сделала Маргарита, ведь ничего страшного не будет, если разницы между добром и злом нет никакой. Какая разница, кто удовлетворит твои потребности, дьявол или Бог, если действуют они заодно? Главным-то на свете являются вовсе не эти художественные образы, лишившиеся к концу романа вообще всякого смысла, а исключительно личные потребности… Хрущевские референты по богоборчеству, наверно, стонали от удовольствия, когда читали эту галиматью. Столь сильный с художественной стороны и притом весьма ненавязчивый атеистический выпад против здравого смысла трудно найти даже у образованных атеистов. Это художественное восприятие мира, чувственное, а не разумное, и особенно сильно оно потому, что для усвоения не требует участия разума, как, впрочем, и любые иные художественные образы.

Особенную ценность для хрущевских референтов по богоборчеству должно было иметь то обстоятельство, что образ Иисуса в романе совершенно бессмыслен уже с самого начала: он не плох и не хорош — он пуст, это лишь декорация для явления в романе сатаны, вершителя судеб, образ которого, в свою очередь, тоже обессмысливается в конце романа, а на первый план выступают удовлетворенные личные потребности Мастера и Маргариты. И получается «счастливый» конец, а главное — атеистический.

Примитивный атеизм обычно не доходит до апологии зла, останавливаясь лишь на факте существования его, например: если Бог милостив, то почему в мире существует зло? Недалекие авторы подобных рассуждений обычно воображают, что они пробили брешь в религиозном мировоззрении, но это лишь показывает их умственные способности, крайне низкие. Представьте себе, во что превратились бы люди, если бы Бог, лишив их свободы воли, неизменно наказывал каждое злое дело? Люди превратились бы в стадо баранов, гонимое рефлексом «добра». Ну, разве можно при помощи кнута сделать человека добрым? Это стало бы попросту отрицанием человека, и к этому склонен скорее дьявол, чем Бог, если, например, верить роману Булгакова: именно дьявол в романе пытается наказывать людей, порождая у них рефлекс «добра» и отнимая тем самым свободу воли… К сожалению, апологеты зла как наказания за грехи ведут дело не к добру, а лишь к потере человеком его облика, т.е. к очередному злу.

Вполне вероятно, что Христос не советовал отвечать злом на зло именно по данной причине: отвечая на зло злом, мы не приносим в мир никакого добра, даже ведь не исправляем зло, а либо вводим человека в большее зло, порождая его реакцию на наше зло, либо превращаем его и вовсе в антипод человека, в пугливое рефлексное существо, как не сказать — животное. Нет, добро никоим образом не рождается из зла, это невозможно в связи ли со здравым смыслом, в связи ли с христианством, а потому нормальный человек не может счесть истиной лживое дьявольское заклинание: «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».— Нет, желающий зла никогда не совершит блага, а желающий блага не станет вершить зло, как и учил Христос. Все это, впрочем, можно выразить гораздо проще: на бесов с бесами не ходят — это попросту глупо, так как бесы не станут воевать друг с другом.

Мировоззрение Булгакова, отраженное в романе «Мастер и Маргарита», предельно примитивно. Утилитарный его подход, ставящий во главу жизненных ценностей удовлетворение личных потребностей человека, является языческим, нецивилизованным, дикарским. Язычник легко признает Христа, если тот подаст ему какую-нибудь выгоду, но столь же легко язычник признает и дьявола, если выгоду ему подаст тот. Высшие силы для язычника могут отличаться, например новый автомобиль нужно просить у одного «бога», а выгодную жену — у другого, но они не могут конфликтовать друг с другом в голове дикаря, так как бессмысленны они вне достижения человеком максимального удовольствия. Это примитивное мировоззрение приводит к появлению т.н. готтентотской морали: если я напал на своего соседа, обратил его в рабство, разграбил его имущество и захватил в наложницы его жену, то это очень хорошо, но если сосед напал на меня и сделал то же самое — это очень плохо. Цивилизованного человека, не дикаря, подобные воззрения не достойны.

В романе Булгакова готтентотская мораль отражена буквально. Например, когда критик Латунский громит Мастера в печати — это очень плохо, но когда Маргарита, в свою очередь, громит квартиру критика Латунского молотком — это уже очень хорошо…

К сожалению, и в жизни Булгаков — это готтентот с томиком марксистско-ленинской философии в руках, одним из «богов» его. Да, можно его понять, он очень хотел напечатать свой роман, но подумал ли он о христианах, против которых и выступил со своим антихристианским сочинением? Разумеется, нет. Ему наверняка даже в голову не пришло, что он несет людям зло, так как зло в примитивном его представлении — это когда его сочинения не печатают проклятые Берлиозы и ругают негодяи Латунские…

Христианство, конечно, не может уравнять зло и добро, а дикарь готтентот, как и Булгаков, на это способен. Если, например, сказать готтентоту, что и его нападение на соседа, и нападение соседа на него есть зло, то он способен будет сделать шизофренический вывод о буквальном равенстве добра и зла, или, на ином языке, о «единстве и борьбе противоположностей», как говаривали в светлые денечки. Это, конечно, не новый взгляд в философии, а просто дикость.

Христианская мораль отличается от морали дикарей абсолютным характером нравственных категорий, добра и зла: зло, например, признается злом даже в том случае, если ты принес его своему врагу. Воплощенное же абсолютное зло, сатана, означает зло всем, всему миру, включая даже самих поклонников зла.

Абсолютизация нравственных категорий — это заслуга Христа, его приношение человечеству. До него ничего подобного в мире не было, даже в религиях: повсюду господствовала мораль, в той или иной степени готтентотская (подобный настрой есть даже в Ветхом завете, самой высоконравственной дохристианской книге). К счастью, мы уже не способны вообразить себя в мире готтентотской морали и, наверно, не способны к нему скатиться: и наше мышление, и философия, и литература носит глубоко христианский характер, причем даже у тех лиц, которые именуют себя атеистами. Именно поэтому всякий выступающий против христианства есть только примитивный дикарь и дурак — новый готтентот, просто вырожденец, а не провозвестник нового мира. Речь, подчеркну еще раз, идет не об атеистах, которые обычно тоже признают абсолютный характер нравственных категорий, например по Канту с его категорическим императивом, а именно о лицах, выступающих против христианства.

Сюжет романа «Мастер и Маргарита» абсурден до такой степени, что это просто бросается в глаза. У заинтересованных людей может даже появиться подозрение, что замысел Булгакова был именно таков — доведение до абсурда советской атеистической пропаганды, как утверждает диакон Андрей Кураев в сумбурной книге «Мастер и Маргарита»: за Христа или против?» Следует, однако же, помнить, что абсурдна советская атеистическая пропаганда только с точки зрения христианства, ибо без Христа и готтентот нормален, но христианский-то взгляд на события в романе Булгакова не представлен совершенно. Отталкиваться же только от того, что действие романа происходит на пасхальной неделе (страстной), неразумно, так как булгаковскую черную мессу (бал у сатаны) можно служить и в христианские праздничные дни — наверно, это даже предпочтительно для издевательства над христианским обрядом, чем и является черная месса у сатанистов. Действие романа происходит именно тогда, когда и должно происходить для лучшего осквернения христианской веры — в преддверии самого светлого христианского праздника, посвященного воскресению Христа, победе над смертью. В романе в противовес воскресению Христа мы видим торжество смерти — бал висельников у сатаны в ночь на субботу, «всенощную». Ну, и какой здесь подтекст, если не антихристианский?

Не стоит, как диакон Андрей Кураев, размышлять по принципу: «Ах, обмануть меня нетрудно — я сам обманываться рад». Есть, конечно, соблазн увидеть в откровенном оскорблении христианской веры тайный подтекст, выворот наизнанку, но это ведь только соблазн, разглядеть который гораздо проще, чем некоторые иные.

Советские атеисты никогда не занимались ни апологией зла, ни превознесением сатаны, а абсурдность их философских построений — это величина все-таки иного рода, чем роман «Мастер и Маргарита», хотя роман и исполнен в лучших традициях этих самых построений — как «единство и борьба противоположностей». Если бы у Булгакова был замысел изобразить советскую атеистическую пропаганду, то это тоже была бы наглая ложь, тоже сатанинское деяние, каковая квалификация должна быть понятна в связи со сказанным выше. При этом по «формальным» показателям роман должен был понравиться советским атеистам именно как антихристианский. Парочка-другая балбесов, впрочем, могла бы увидеть в нем «апологию Христа», но у Никиты на зарплате таких балбесов быть не могло.

С точки зрения философской или богословской, а также литературной за бессмысленностью сюжета роман «Мастер и Маргарита» интереса не представляет, разве уж для школьника, влюбленного в приключения, а интересен он с совершенно неожиданной точки зрения — исторической. В романе описан вовсе не главный филиал ада, каким пытаются представить СССР тридцатых годов некоторые «историки», а вполне нормальное общество, даже с массой жуликов, т.е. зажиточное, предоставляющее жуликам возможность поживиться в свою пользу. О том же, о больших успехах нового общества, говорит и смена мировоззрения Булгакова — превращение его в ревностного советского писателя вроде Демьяна Бедного, который христианство ненавидел даже больше, наверно, чем «гидру мирового империализма». Единственным заметным в романе материальным недостатком советского общества тридцатых годов против даже не Европы, а США является отсутствие у большинства советских граждан холодильников (вместе с тем, в аптеках продавали лед), хотя гражданская авиация, например, уже была: из Ялты Степа Лиходеев собирался вылететь в Москву…

Посмотрите на описанный Булгаковым мир здоровых потребителей. У многих москвичей есть дачи, не только, вероятно, у писателей, имеющих свой дачный кооператив: если есть один кооператив, то должны быть и другие. Любопытно с точки зрения социального обеспечения выглядит в романе и клиника Стравинского — бесплатная государственная больница с отдельными палатами для пациентов. Судя по описанию Булгакова, в советских газетах тридцатых годов не было цензуры, ведь некий редактор сумел опубликовать в газете большой отрывок из неопубликованного романа Мастера. Это совершенно невозможно было во времена «оттепели», при Никите («согласовывать» пришлось бы года два). Не видно в романе и никакой государственной идеологии: в ресторане писательского Дома Грибоедова играет вульгарный американский джаз, чему не препятствует советская идеология. А отварные порционные судачки? А стерлядь, стерлядь в серебристой кастрюльке, стерлядь кусками, переложенными раковыми шейками и свежей икрой? А яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках? А филейчики дроздов с трюфелями? А перепела по-генуэзски?— Сравните опять же с временами Никиты: человека, который в начале шестидесятых годов заказал бы даже в лучшем московском ресторане перепелов по-генуэзски, не говоря уж о филейчиках дроздов, приняли бы в лучшем случае за идиота (в худшем — за американского шпиона). А ведь это совершенно определенный уровень жизни.

Любопытно также в связи с уровнем жизни, что в тридцатых годах в центре Москвы, если верить Булгакову, было уже много транспорта, вплоть до троллейбусов: «Под Маргаритой плыли крыши троллейбусов, автобусов и легковых машин, а по тротуарам, как казалось сверху Маргарите, плыли реки кепок. От этих рек отделялись ручейки и вливались в огненные пасти ночных магазинов».— Это типичный европейский город того времени, даже с ночными магазинами, которых при Хрущеве уже не было.

Любопытно еще, что, судя по описанию Булгакова, существовали валютные магазины — торгующие на иностранную валюту, тогда как при Хрущеве за частные валютные операции начали расстреливать. Ну, это понятно, ведь началась «оттепель».

Экономические успехи новой власти также иллюстрирует вошедшее в речь словечко интурист, используемое Булгаковым. Туристическая компания «Интурист» была организована в 1929 году, и уже в тридцатых, как видим по роману «Мастер и Маргарита», это слово вовсю использовалось в быту, т.е. компания развернула весьма широкую деятельность по привлечению в страну лиц с валютой в карманах… Впоследствии «Интурист» стал крупнейшей туристической компанией в мире.

Описанный Булгаковым мир тридцатых годов выигрывает у мира шестидесятых, устроенного взбалмошным Никитой сотоварищи, и в смысле обычной, повседневной гражданской свободы. Например, если бы в шестидесятых годах Мастер уволился с работы и стал писать роман, то довольно скоро — кажется, через три месяца — угодил бы в тюрьму за тунеядство, ст. 209 УК РСФСР (до двух лет лишения свободы). По этой статье в шестидесятых годах был осужден Иосиф Бродский. В сталинском же уголовном кодексе статьи «Тунеядство» не было.

Вообще, сталинский уголовный кодекс был крайне либеральный, мягкий (гораздо мягче нынешнего нашего, несравненно), подтверждение чему находим в том же романе Булгакова. В рассказе о себе Ивану Бездомному Мастер сообщил, что в «половине октября» к нему в окошко постучали, а в «половине января» он вернулся в свой дворик, но квартиру его уже снимали новые жильцы… Наверно, он отсидел три месяца по приговору суда. Несмотря на высокий уровень преступности, такие были тогда сроки за мелкие правонарушения, в отличие от времен Никиты и последующих, когда любой срок заключения измерялся уже в годах, а не в месяцах. Как уточняется в романе, Алоизий Могарыч якобы донес на Мастера, что тот «хранит у себя нелегальную литературу». Если имелась в виду литература, «направленная к возбуждению национальной или религиозной вражды или розни», что подходит к антихристианскому роману, то это относительно тяжелая статья — 59-7 (до двух лет лишения свободы). Булгаков, впрочем, едва ли знал уголовный кодекс, но срок три месяца обычен по тем временам — исключая, конечно, сроки за «контрреволюционные» преступления, государственные, что является общей мировой практикой. Недостаток советской судебной системы двадцатых-тридцатых годов был не в кодексе, а в практике наказания по т.н. теории целесообразности, когда наказывали с учетом того, верен ли человек советской власти. Верных наказывали легко. Впрочем, к концу тридцатых годов или даже раньше это прекратилось.

Другим примером гражданской свободы тридцатых годов является знаменитая прописка, которая при Сталине была лишь формальностью, регистрацией, поскольку Воланд легко прописался в квартире Берлиоза при помощи управдома. Это стало совершенно невозможно в шестидесятые годы: ни прописаться не смог бы, ни тем более жить. И уж совершенно представить невозможно, что при Хрущеве вопрос о жительстве иностранца на частной квартире решал бы какой-то управдом, а не «компетентные органы», они же «соответствующие».

Помянуто в романе Булгакова и то, что нынешние либералы называют «социальными лифтами». Иван Бездомный в начале романа — невежественный поэт двадцати трех лет, а в эпилоге он назван профессором Института истории и философии «лет тридцати или тридцати с лишним». Стало быть, невежественный в истории и философии человек приблизительно за десять лет становится профессором. Это и есть работа социального лифта в социально ориентированном государстве.

Булгаков изобразил советскую жизнь тридцатых годов очень привлекательно и мирно, по-мещански,— лишь с самыми поверхностными недостатками. Ну да, например, писатели немного туповаты, но это и понятно, и простительно: неужели всем быть в Достоевского? А между тем в тридцатые годы, когда Булгаков писал свой роман, в стране случились огромные потрясения, от коллективизации до уничтожения троцкистов. Мало того, в тридцатые годы были прекращены большевицкие гонения не только на Церковь, но и вообще на русскую культуру, а гонители уничтожены. Но что же видим мы в романе Булгакова? Да неизменных его нэпманов и мещан двадцатых годов, здоровых потребителей, которые в представлении Булгакова ничуть не изменились, разве что квартирный вопрос их немного испортил. Можно ли было не только не увидеть, но и не почувствовать чудовищных перемен, случившихся в стране? Нет, вовсе не обязательно было лить лживые слезы по уничтоженным троцкистам, эти свое заслужили, но неужели нечего было написать о новом мире, просто на глазах поднимающемся из тлена, из интернациональной могилы, в которую уложили Россию «старые большевики», в частности те же троцкисты? Впечатление возникает такое, что Булгаков в тридцатых годах уже не воспринимал новую жизнь, задержавшись в двадцатых… Так где же душа-то его пребывала? Уже в лапах дьявола?

В тридцатые годы не было ни цензуры для писателей, ни даже «проработок» в партийном комитете, т.е. матерных наставлений криком на путь истинный (все это ввел опять же Никита-волюнтарист, окрепший еще при Сталине, после войны). Так какая же потусторонняя цензура помещала Булгакову сделать своим героем не декадента начала века, который более или менее сносно чувствует себя только в психиатрической больнице, а нормального человека, который живет полной жизнью? Да, наверно, редакторы тогда были плохие, в том числе мракобесы, но разве во времена Пушкина они были иные? А во времена Достоевского? Почему от малейшего укола нужно было если и не сразу сдаваться в сумасшедший дом подобно своему герою, то отгораживаться от мира?

В тридцатых годах большая жизнь прошла мимо Булгакова, хотя революцию и Гражданскую войну он воспринял и отразил в своих сочинениях весьма любопытно, даже, как ни странно, правдиво. Что же с ним случилось? Обиделся на судьбу? Не вынес ужасающих «гонений» в печати? Так ведь свобода слова была (действительно была): кто бы затыкал рты мракобесам и дуракам, а главное — с какой целью? Да, даже Сталин, как и многие иные, считал Булгакова идейно чуждым писателем, но Сталину и в голову не приходило вызвать его к себе и материть полчаса, потрясая руками и прыгая вокруг, как поступил бы Никита, не говоря уж о запрете на публикации (для управления писателями у Сталина был, например, Максим Горький, а не дежурный матерок, как у Никиты). Сталин даже пытался помочь Булгакову, но можно ли помочь человеку, который мечтает только об отдельной палате в сумасшедшем доме? Булгаков жаловался, что его не хотят печатать, но какие же его сочинения можно было печатать? «Театральный роман», в котором помимо привычного клиента сумасшедшего дома выступают опять же мещане и нэпманы двадцатых годов, но из театральной среды? Да кому нужна была ушедшая эта натура? Разве это было интересно? Ну, например, разве сегодня интересно будет читать о настоящих советских коммунистах или о борцах за «демократию» девяностых годов?

Положительные трагические герои Булгакова, представляющие собой пациентов психиатрической клиники, и сделка одного из них с сатаной наводят, кончено, на мысль о мировоззрении Булгакова в тридцатые годы и даже о психическом его состоянии. Едва ли, однако, он был болен психически (душевнобольные обычно далеки от юмора), но и нормальным его тоже не назовешь. Ну, какой нормальный писатель выберет положительным трагическим героем душевнобольного, или, мягче говоря, человека, совершенно не адаптированного социально? Да, например, у Гоголя есть страдания ничтожества — «Шинель», но это вовсе не превознесение ничтожества до небес с новой философией бытия. У Достоевского есть «Записки из подполья», но ненормальность героя там подчеркнута… Вообще, у Достоевского это распространено, например в «Бесах» есть просто потрясающие страдания ничтожества, Степана Трофимовича, а также в повести «Село Степанчиково и его обитатели», но герои-то это не положительные, да и не трагедии это, а трагические фарсы. Скажем, тот же Степан Трофимович смешон и жалок на пороге своего смертного часа, но разве именно это не рождает в душе читателя высшие чувства? А какие чувства порождают вполне благополучные пациенты сумасшедшего дома у Булгакова? Тоску смертную? Разве писателю достаточно, как говаривали в светлые денечки, «правдиво отразить» ничтожество, чтобы вызвать к нему сострадание? Если «правдиво отразить» ничтожество, как сделал Булгаков по методу «социалистического реализма», то ничего кроме ничтожества и не будет. Чему же должен сопереживать читатель? Где трагедия-то? Разве пара критических статей в газетах — это подлинная трагедия человека, сущий ад? Да, Достоевский легко бы сделал из этого еще один потрясающий трагический фарс, да с новой философией бытия, но Булгаков-то…

Ну, а какой нормальный писатель опишет в романе бескорыстное служение сатане, немотивированное? Кстати, это у Булгакова правильно: немотивированные поступки — удел душевнобольных. Иначе говоря, бескорыстно служить сатане способен только душевнобольной.

Совершенно не нормальным является также взгляд Булгакова на евангельские события: увидеть в евангельских событиях исключительно трагедию Пилата, пострадавшего палача, мог только человек, мягко говоря, не вполне нормальный психически. Причем это взгляд отнюдь не Мастера, который уверенно чувствует себя только в сумасшедшем доме, а уже самого Булгакова. «Реализм», конечно, редкостный, восходящий даже к социалистическому. Референты Никиты-волюнтариста, наверно, рыдали от счастья.

Да, вероятно, у Булгакова были «психологические проблемы», как говорят благовоспитанные дамы в возрасте, но кому теперь это любопытно? Благовоспитанным дамам в возрасте? Даже если это очень любопытно, установить теперь его «психологические проблемы» будет непросто, если вообще возможно. Да и нужно ли это? Несомненно одно: Булгаков еще при жизни погрузился в ад, и не есть ли это уже окончательное «восьмое доказательство»?

Давным-давно ушли в небытие советские прототипы героев романа «Мастер и Маргарита» — нэпманы и мещане двадцатых годов, и теперь роман Булгакова читается, как бессмысленная фантастика, напичканная приключениями. Да, любителям фантастики и приключений роман нравится, главным образом, наверно, подросткам, но это совершенно пустое увлечение, упоение самим процессом, как при распитии шнапса в веселой компании: пить-то нравится многим, особенно в веселой компании, но какой дурак с любовью вспоминает вчерашнюю пьянку?

Тоже интересно:

  1. 12 стульев
  2. Золотой теленок
  3. Тихий Дон
  4. Архипелаг ГУЛАГ

Зову живых