На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Иосиф Бродский

Дм. Добров • 9 марта 2012 г.
  1. Злоба дня
  2. История СССР
Бродский

Западные беснования в ходе «холодной войны» шестидесятых и семидесятых годов были столь сильны, что зачумленная западная общественность, обливаемая потоками тупой и грязной лжи, чуть ли не всякое деяние советской власти воспринимала как выпад против гипотетической свободы, объективно, впрочем, едва ли определимой вне постижения сути бредовых страхов зачинщиков «холодной войны». Человек посажен советской властью в тюрьму? Если, положим, он не успел никого убить, да еще и писал «стихи», то законное преследование его, разумеется, есть следствие борьбы советской власти с гипотетической свободой. Ну, за что же еще и посадят сволочи? Не за дело же, правда? Правда, у душевнобольных и психопатов в этом не было ни малейших сомнений. Таким образом и попал в великие поэты Иосиф Бродский — психически больной графоман, который не сумел закончить даже восемь классов средней школы, наверняка по болезни (шизофрения), но при этом сумел стать профессором в нескольких американских университетах. Можно ли было даже в бреду выдумать более злобную насмешку над разумом и поэзией?

Безусловно, главной и единственной чертой жизни Бродского, вызывавшей в укрепрайонах демократии интерес к нему, было его преследование советской властью по закону, за тунеядство. Тунеядство его, впрочем, было вызвано не злостным нежеланием строить коммунизм вместе с советской властью, а обычной для шизофреников социальной неадаптированностью. Вопрос этот на суде, конечно, возник, причем по требованию защиты Бродского, а не КГБ, как провозгласили дегенераты:

Защитник: Вы находитесь на учете в психиатрическом диспансере?

Бродский: Да.

Защитник: Проходили ли вы стационарное лечение?

Бродский: Да, с конца декабря 63-го года по 5 января этого года в больнице имени Кащенко в Москве.

Защитник: Не считаете ли вы, что ваша болезнь мешает вам подолгу работать на одном месте?

Бродский: Может быть. Наверно. Впрочем, не знаю. Нет, не знаю.

[…]

Защитник: Прошу суд приобщить к делу характеристику бюро секции переводчиков… Список опубликованных стихотворений… Копии договоров, телеграмму: «Просим ускорить подписание договора». (Перечисляет). И я прошу направить гражданина Бродского на медицинское освидетельствование для заключения о состоянии здоровья и о том, препятствовало ли оно регулярной работе. Кроме того, прошу немедленно освободить Бродского из-под стражи. Считаю, что он не совершил никаких преступлений и что его содержание под стражей – незаконно. Он имеет постоянное место жительства и в любое время может явиться по вызову суда.

Суд удаляется на совещание. А потом возвращается, и судья зачитывает постановление: «Направить на судебно-психиатрическую экспертизу, перед которой поставить вопрос, страдает ли Бродский каким-нибудь психическим заболеванием и препятствует ли это заболевание направлению Бродского в отдаленные местности для принудительного труда. Учитывая, что из истории болезни видно, что Бродский уклонялся от госпитализации, предложить отделению милиции № 18 доставить его для прохождения судебно-психиатрической экспертизы».

[…]

Сорокин: Вы говорите, что у вас сильно развита любознательность. Почему же вы не захотели служить в Советской армии?

Бродский: Я не буду отвечать на такие вопросы.

Судья: Отвечайте.

Бродский: Я был освобожден от военной службы. Не «не захотел», а был освобожден. Это разные вещи. Меня освобождали дважды. В первый раз потому, что болел отец, во второй раз из-за моей болезни.


Закономерно, конечно, что судебно-психиатрическая экспертиза признала Бродского вменяемым, ответственным перед судом, так как, несмотря на психическое заболевание, не совместимое со службой в армии, он осознавал свои поступки и мог их контролировать, как мы увидим ниже. Психическое заболевание еще не гарантирует снятия уголовной ответственности, хотя по поводу шизофрении тогда были мнения, что с данным заболеванием следует признавать невменяемость абсолютно. Скажем, в случае Бродского логично бы было рекомендовать суду направить его на попечение родителей с принудительным амбулаторным лечением, в том же диспансере (поликлинике), где он стоял на учете, поскольку неадаптированность его вызвана была именно болезнью. Ну, является ли симптом болезни преступлением? Социальная же неадаптированность шизофреников — это общее место в любого уровня литературе, даже в учебниках.

Надо заметить, что советская власть с ее судом за тунеядство сыграла чрезвычайно положительную роль в судьбе Бродского, наставив его на путь истинный. Образ его жизни, вытекающий из заболевания, рано или поздно привел бы его к значительно более серьезному преступлению, чем тунеядство:

Иосиф Бродский. […] Зима была довольно жуткая, холодная, мы сильно мыкались, и в конце концов нам пришло в голову – а почему бы нам просто не перелететь через границу, угнав самолет в Афганистан?

Михаил Мейлах. […] А вы – далеко ли улетели?

И.Б. Начали мы с того, что я вырвал из Большой советской энциклопедии карту пограничного района. Составили план: садимся в четырехместный «Як-12», Алик рядом с летчиком, я сзади, поднимаемся на определенную высоту, и тут я трахаю этого летчика по голове заранее припасенным кирпичом, и Алик берет управление самолетом в свои руки… Мы даже довольно близко подошли к осуществлению этого плана, тем более что Алик говорил, что ему, как летчику, каждую весну хотелось «подлетнуть», то есть полетать. Мы приехали в Самаркандский аэропорт, купили два билета, на третий не хватило денег, но на борт самолета так и не взошли…

М.М. А для кого третий билет?

И.Б. Ни для кого, просто самолет был четырехместный, а нам не нужны были свидетели. И вот, сидел я в скверике около аэропорта и вдруг увидел того летчика, с которым мы должны лететь. Как сейчас помню – приземистый блондин в кожаной куртке... И мое ретивое взыграло вспять! А было еще одно обстоятельство – денег совершенно никаких не оставалось, мосты как бы сожжены, а на мелкую сдачу с билетов я купил кулек грецких орехов. И, сидя на скамеечке, колол их тем самым заготовленным кирпичом. Вы знаете, как выглядит ядрышко ореха – очень похоже на мозг человека… И уже от одного этого мне стало немного не по себе, плюс я увидел летчика и подумал: он ведь мне ничего дурного не сделал, что же я его буду кирпичом по голове бить? Тут я еще вспомнил, что у меня есть девушка, или так мне казалось,– на самом деле она уже тогда вышла замуж. И я сказал Алику – завал, я не согласен. В общем, мы вернули билеты в кассу...

Я забыл сказать, что эта история началась значительно раньше. Ведь еще в Ленинграде Алик мне говорил, что знает расположение ракетных установок и не понимает, почему он это свое знание должен держать при себе, почему бы его не продать?! Я хотел бы, говорит, чтобы ты поехал в Москву, установил там контакт с иностранцами, мы бы им изложили, где что находится, а они бы отправили нас на Запад. Уж не знаю, как это ему представлялось – через посольство или, того лучше, почтой, только я ему сказал, что идея бредовая, но, как он есть мой друг, я не в состоянии ему отказать... Тогда мы на этом и остановились, а в Самарканде негде было ночевать, нечего было есть, до Москвы далеко... Почему и вправду не сесть в самолет с кирпичом за пазухой?


По данному рассказу видим, что Бродский, несмотря на психическое заболевание, понимал смысл своих действий и мог их контролировать, что и является вменяемостью с точки зрения судебного эксперта, способностью отвечать за свои действия перед судом. В остальном же это сумасшедший дом: надо же было додуматься приготовить кирпич, чтобы ударить человека по голове, а потом этим кирпичом колоть грецкие орехи… Это шизофреническая бесчувственность. Особенно мне нравится следующее прозрение: «Он ведь мне ничего дурного не сделал, что же я его буду кирпичом по голове бить?»— Это показательно в том смысле, что к естественному для психически нормальных людей нравственному состоянию шизофреник может прийти только путем логических рассуждений, ибо же для него это состояние не является естественным.

Мышление шизофреника «формально» в том смысле, что смысл действий и объектов, в том числе объектов мысли, не имеет для него никакого значения, логические его связи не опираются на здравый смысл, они случайны с точки зрения логики. Ну, например, как вы думаете, на что похож русский язык? Бродский полагал, что он похож на деньги:

Однако великим писателем Достоевский стал не из-за неизбежных сюжетных хитросплетений и даже не из-за уникального дара к психологическому анализу и состраданию, но благодаря инструменту или, точнее говоря, физическому составу материала, которым он пользовался, т.е. благодаря русскому языку. Каковой сам по себе – как, впрочем, и всякий иной язык – чрезвычайно сильно напоминает деньги.


Любопытно, что этот текст дан в каком-то загадочном «авторизованном переводе», т.е. подлинник на английском языке содержал или грамматические ошибки, или совсем уж патологические выверты, которые невозможно изложить логично.

Полагать, что есть некая весьма значимая «формальная» причина того, что Достоевский стал очень известным писателем, мог только шизофреник, все время пытающийся объяснить мир на «формальных» основаниях. Ну, разве человеку в своем уме не понятно, чем привлекательно творчество Достоевского? Неужели упоминаемыми в паре романов деньгами, как полагал Бродский? Действительно, несколько отрицательных героев Достоевского движимы страстью к деньгам, но неужели именно это и есть настоящая литература? Нет, данное мнение абсурдно.

Вопреки естественному мнению обывателя о шизофрениках как дураках, в обществе их часто воспринимают как людей, чрезвычайно умных, поскольку запутанные их мысли не понятны никому, а сложные мысли, по мнению некоторых, есть признак большого ума. Увы, это заблуждение: шизофреническая мысль лежит за пределами разума. В некоторых случаях шизофреник, конечно, отличается от дурака своей способностью строить очень сложные умственные схемы, но схемы эти с объективной точки зрения совершенно бессмысленны… Если высказывания дурака не опираются на факты в силу незнания им фактов, то высказывания шизофреника есть следствие функциональных нарушений высшей нервной деятельности — лабильности торможения, если использовать выражение И.П. Павлова и его терминологию. Таким образом, человека в легком шизофреническом состоянии можно воспринимать не как «психа» в бытовом понимании, а как личность с некоторыми особенностями мышления, прочим людям не присущими и не понятными. Легким же состоянием я в данном случае называю такое, в котором больной способен обходиться без помощи врача. Ну, если у больного страх перед лечением и якобы накладываемым после лечения «клеймом на всю жизнь» сильнее неудобств, причиняемых болезнью, то его состояние и следует считать вполне удовлетворительным.

Нельзя, впрочем, сказать, что состояние Бродского было очень уж безмятежным. Были у него и приступы:

С 1957 года работал рабочим в геологических экспедициях НИИГА: в 1957 и 1958 годах – на Белом море, в 1959 и 1961 годах – в Восточной Сибири и в Северной Якутии, на Анабарском щите. Летом 1961 г. в якутском поселке Нелькан в период вынужденного безделья (не было оленей для дальнейшего похода) у него произошел нервный срыв, и ему разрешили вернуться в Ленинград [ссылка].


«Нервный срыв», отмеченный не врачом,— это эвфемизм, каковым и обыватели, и сами больные склонны именовать шизофренические приступы. Иного обывательского выражения просто нет. Срыв этот, в зависимости от силы его, выглядит очень нехорошо: даже внешне и даже обывателю может быть видно, что человек болен психически. Без обращения к врачу в случае сильного приступа едва ли можно обойтись, помереть можно, если будет, например, сердечный приступ от страха, и вероятно, в Ленинграде или даже в Якутии Бродский обращался к врачу (в больницу едва ли положили, но таблеток, вероятно, насыпали полные карманы). Определить же силу «срыва» в данном случае легко: если Бродский не смог далее выполнять свои обязанности, вовсе не научные, то дело было совсем плохо… Что же касается симптомов, то их угадать невозможно: как ни странно, шизофрении присущи почти все симптомы, известные психопатологии; клиническая картина этой болезни очень широка. В сущности, срыв — это тяжелое состояние, резкое ухудшение состояния, когда больной уже не может обойтись без помощи врача. Причиной и срыва, и болезни является кардинальное расстройство высших нервных процессов — раздражения и торможения по Павлову. Внешняя же причина срыва может быть пустяковой с объективной точки зрения, например «вынужденное безделье», как сказано в отрывке выше, которое может развиться, например, в глубокую депрессию. Вероятно, срывы оказывают сильное влияние на психологию больного и даже на его образ мыслей: в подобном состоянии мир, наверно, кажется очень пакостным.

Ужас положения заключается в том, что шизофрения не лечится (ремиссии-то бывают, даже полные, но происходит это почему-то без участия врачей), хотя современная фармакология предлагает широкий набор средств, которые снимают «продуктивную симптоматику», как говорят психиатры, или «глюки», как говорят пациенты. Вероятно, в 1961 г. эти средства у нас еще не использовались или использовались минимально (аминазин синтезировали только в пятидесятых годах, кажется во Франции), так что «нервный срыв» в это время пережить было нелегко…

С точки зрения логики, мысль шизофреническая есть ассоциация, нередко вычурная и дикая, как между языком и деньгами, и всегда случайная, не поддающаяся объяснению. Может быть, в силу этого шизофреническая мысль на людей невежественных часто производит впечатление откровения, глубокой тайны, открытой больному:

Что до хитросплетений, то русский язык, в котором подлежащее часто уютно устраивается в конце предложения, а суть часто кроется не в основном сообщении, а в его придаточном предложении,– как бы для них и создан. Это не аналитический английский с его альтернативным «или/или»,– это язык придаточного уступительного, это язык, зиждущийся на «хотя». Любая изложенная на языке этом идея тотчас перерастает в свою противоположность, и нет для русского синтаксиса занятия более увлекательного и соблазнительного, чем передача сомнения и самоуничижения.


И. Бродский. О Достоевском.

Заметьте, Бродский не сумел окончить даже восемь классов средней школы, но очень уверенно рассуждает о языке. И уверенность эта, представляющая собой лишь патологию, многих может обмануть. Скажем, приведенный отрывок представляет собой полный абсурд, не имеющий вообще никакого отношения к действительности, не опирающийся на факты и выводы… Любопытно также, что изложенные Бродским свойства языка на самом деле являются свойствами его заболевания, патологического образа мыслей,— например, «любая изложенная на языке этом идея тотчас перерастает в свою противоположность». На языке психопатологии это перерастание в противоположность с сохранением прежнего значения называется амбивалентность и является диагностирующим признаком шизофрении, по определению Блейлера, данному им в начале двадцатого века (четыре «А»: амбивалентность, аутизм, ассоциации несвязные, аффект уплощенный, словом расщепление психики, шизис, каковой взгляд актуален и в наши дни, хотя ныне он расширен). Речь обычно идет об эмоциональной амбивалентности, как у Блейлера, но на деле часто встречается и логическая. Например, вот амбивалентное высказывание, представленное Буковским как мысль психически здорового человека: «Я не загораюсь идеей, поэтому не могу быстро погаснуть», см. ст. Карательная психиатрия. В данном высказывании, действительно, содержится единство действия и его противоположности (если человек не загорается, то и гаснуть нечему), но при чем же здесь русский язык? Разве эту чушь совершенно дословно нельзя перевести, например, на «аналитический английский»?

Любопытно, что амбивалентные чувства Бродский приписал и Достоевскому:

Конечно же, Достоевский был неутомимым защитником Добра, то бишь Христианства. Но если вдуматься, не было и у Зла адвоката более изощренного.


Там же.

Для больного это расщепление нормально, шизис, он даже попытался объяснить его у Достоевского «формально», но и это, конечно, сплошной абсурд. Это новая действительность, вымышленная, но являющаяся для больного единственной приемлемой.

В сущности, патологическая психология больного шизофренией открывается в любом наборе слов, им написанном, если он, конечно, пытается выразить свои мысли о связи и сущности вещей. Стихи же как форма самовыражения для шизофреников не характерна — вероятно, потому, что стихи призваны выражать чувства, но у шизофреника, как подметил еще Блейлер, особенных чувств нет, аффект уплощенный (иногда это называется также эмоциональная холодность, безразличие к окружающим). Более стихов и вообще литературы шизофреники любят мистику и философию; среди неких советских психиатров утвердился, как говорят, даже стереотип, что человек, избыточно интересующийся философией, уже неблагополучен с психической точки зрения. Может быть, в силу патологических этих пристрастий (они определяются именно болезнью, так как являются общими для многих) стихи шизофреника напоминают либо философию, либо мистику, но чувств в них обычно нет — только серость, нагоняющая сон и тоску. Часто в них нет также рифм и четкого ритмического рисунка. Лишь в исключительных случаях они, вероятно, могут быть незаурядны — в том смысле, что будут гораздо лучше, чем вирши душевно здоровых графоманов.

Откровенным подражанием патологии являются следующие яркие строки Брюсова из стихотворения «Творчество»:

Фиолетовые руки

На эмалевой стене

Полусонно чертят звуки

В звонко-звучной тишине.

Здесь мы видим и амбивалентную связку, «звучная тишина», и немыслимое действие «руки чертят звуки», но в образной нарочитости всего стихотворения это выглядит хорошо, органично и не позволяет, конечно, усомниться в душевном здравии автора — тем более что столь сильное воображение и мастерство владения словом немыслимо для душевнобольного. У Бродского находим то же самое, нарисованный звук, но в окружении просто чудовищной серости, обычной для шизофреника, что и не позволяет принять это за вычурный образ, нарочито яркий:

Пресловутая иголка в не менее достославном стоге,

в городском полумраке, полусвете,

в городском гаме, плеске и стоне

тоненькая песенка смерти.

 

Верхний свет улиц, верхний свет улиц

всё рисует нам этот город и эту воду,

и короткий свист у фасадов узких,

вылетающий вверх, вылетающий на свободу.


Вдумайтесь в сказанное: то ли свет, то ли некое «все» рисует свист, причем что за «свист у фасадов» имеется в виду — понять невозможно. Это напоминает анекдот: «Сигнал к атаке — три зеленых свистка». Это бред графомана, не научившегося еще писать без грамматических ошибок, но назначенного его американскими поклонниками лауреатом Нобелевской премии по литературе. Наверно, капитал Нобеля давно уже разворовали или просадили на биржах, пытаясь обогатиться, так что теперь премия эта зависит от спонсоров. Главного же спонсора угадать несложно: кто в мире к каждой бочке затычка, если не американский неоконсерватор, современный нацист?

Более или менее типичной для шизофреника является также потеря ориентации в пространстве:

Здесь дождь. Рассвет не портит

чужую смерть, ее слова, тот длинный лик,

песок великих рек, ты говоришь, да осень. Ночь

приходит,

повертывая их наискосок

к деревьям осени, их гнездам, мокрым лонам,

траве. Здесь дождь, здесь ночь.


Там же.

Не ясно и догадаться невозможно, какие именно объекты ночь «повертывает наискосок», поскольку все перечисленное в совокупности или любой объект во множественном числе не может быть «повернутым наискосок к деревьям», «их гнездам» и траве. Подобного рода патологические выверты вместо художественных образов очень показательны.

Потеря пространственной ориентации в «стихах» связана, возможно, с тем, что в воображении шизофреника существует иное пространство, не наше, а абстрактное (как в современной алгебре, если знаете):

И приходит в голову,

что в один прекрасный день

с ним – с этим сердцем –

приключится какая-нибудь нелепость,

и тогда один из нас

растянется на восемь тысяч километров

к западу от тебя

на грязном асфальтированном тротуаре,

выронив свои книжки,

и последним, что он увидит,

будут случайные встревоженные лица,

случайная каменная стена дома

и повисший на проводах клочок неба,–

неба,

опирающегося на те самые деревья,

которые мы иногда замечаем…


Там же.

Это, конечно, выходит за рамки метафоры — человек, «растянувшийся» на тротуаре на восемь тысяч километров. Да, вполне возможно, что этот не получивший даже среднего образования американский профессор хотел сказать, растянется в восьми тысячах километрах, но как же теперь узнаешь, что именно он хотел сказать, но не сказал по безграмотности? Случай тут весьма любопытный с точки зрения патологической психологии — шизофреник и дурак-недоучка одновременно. Это, впрочем, закономерно: образованный шизофреник стихи писать не станет — слишком уж это легкомысленно, господа.

Помимо приведенных безразмерных заклинаний есть у Бродского «стихи» размеренные, внешне похожие на настоящие, даже с рифмами. При чтении их тоже натыкаешься на бессвязную чушь и абсурдные метафоры:

Теперь я уезжаю из Москвы.

Ну, Бог с тобой, нескромное мученье.

Так вот они как выглядят, увы,

любимые столетия мишени.


Там же.

Человек в своем уме назвал бы «мишенями столетия», если уж говорить о городах, не Москву, а Хиросиму и Нагасаки, чего шизофреник понять, конечно же, не способен. Но даже если отвлечься от патологической этой бесчувственности, немыслимой для нормального человека, приведенные строки все равно абсурдны: предложение «так вот они как выглядят» предполагает, что раньше описано, как «они» выглядят, т.е., надо думать, Москва, но ранее ничего нет: с этих строк и начинается «стихотворение». Поразительно, какие дураки записали жалкого этого графомана в поэты? Это, конечно, прямо указывает на психическое состояние американских неоконсерваторов — барбосов демократии, первых и самых последовательных поклонников патологического творчества Бродского.

В ответ на разобранный абсурд американские поклонники демократии и Бродского могли бы мне возразить, что это ранние его стихи и не характерные… Увы, поздние его стихи еще хуже: чем дальше в лес, тем больше дров — болезнь так или иначе прогрессирует (это, впрочем, непредсказуемо и недоказуемо на основаниях теории, но считается у психиатров, у практиков, что патологический процесс течет и приводит к изменениям, к распаду личности, т.е. рефлексной деятельности). Да и прочтем для сравнения ранние стихи, например, Пушкина:

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, Отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Ну, разве даже только эти четыре строчки, написанные Пушкиным в семнадцать лет, не перевесят бред, нанесенный Бродским за всю его жизнь? Чему посвятил Бродский патологические порывы своей души и всю свою жизнь?

Вот привычный абсурд, бред графомана, выданный Бродским уже незадолго до смерти, в 1996 г.:

Маленькие города, где вам не скажут правду.

Да и зачем вам она, ведь всё равно – вчера.

Вязы шуршат за окном, поддакивая ландшафту,

известному только поезду. Где-то гудит пчела.

 

Сделав себе карьеру из перепутья, витязь

сам теперь светофор; плюс, впереди – река,

и разница между зеркалом, в которое вы глядитесь,

и теми, кто вас не помнит, тоже невелика.


Там же.

Вот так, витязь стал светофором, да и разница между зеркалом и людьми тоже оказалась невелика. Это откровенный шизофренический бред. Все же в молодости Бродский был несколько более логичен, близок к действительности.

Что волновало Пушкина или любого иного поэта, каждый понимает. Но что же волновало Бродского? Бродского волновали, например, рыбы, которым он посвятил несколько чарующих строк разных стихотворений, полагая их, кажется, идеалом свободы в духе барбосов демократии:

Рыбы зимой живут.

Рыбы жуют кислород.

Рыбы зимой плывут,

задевая глазами

 лед.

Туда.

 Где глубже.

Где море.

Рыбы.

 Рыбы.

 Рыбы.

Рыбы плывут зимой.

Рыбы хотят выплыть.

------------------------------------------

Только рыбы в морях знают цену свободе; но их

немота вынуждает нас как бы к созданью своих

этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.

Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,

свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.

Кочет внемлет курантам.

------------------------------------------

Вообще из всех

внутренностей только одни глаза

сохраняют свою студенистость. Ибо

перемена империи связана с взглядом за

море (затем, что внутри нас рыба

дремлет); с фактом, что ваш пробор,

как при взгляде в упор

в зеркало, влево сместился…

------------------------------------------

Море гораздо разнообразнее суши.

Интереснее, чем что-либо.

Изнутри, как и снаружи. Рыба

интереснее груши.


Там же.

Прекрасно, глаза — это у нас «внутренность». Они сохраняют «студенистость», потому что «перемена империи связана с взглядом за море»… Время же ищет свойства тел и вещей в сырых овощах. Слушайте, ведь это ужас, типичный шизофренический выворот сознания, шизис, более того — предельно тупой. Кто назвал этого несчастного великим поэтом? Представляете ли его умственное и, главное, психическое состояние? А кто дал ему Нобелевскую премию по литературе? Ведь это издевательство над литературой.

Мне могут возразить, что под рыбами в первом наборе слова Бродский разумел людей, обреченных на молчание, и я не стану спорить: все может быть; шизофреник способен так «закодировать» действительность, что и сам потом «раскодировать» не сможет. Символы почему-то очень нравятся шизофреникам — вероятно, пробуждают их спящее воображение.

Помимо рыб и прочего бреда полуграмотный кумир американских дегенератов очень был увлечен оплевыванием русской культуры и примитивной ненавистью к нашей стране. Так, еще И.Р. Шафаревич отметил наглое «стихотворение» Бродского, просто пышущее ненавистью к нашей стране:

Холуй трясется. Раб хохочет.

Палач свою секиру точит.

Тиран кромсает каплуна.

Сверкает зимняя луна.

 

Се вид Отчества, гравюра.

На лежаке – Солдат и Дура.

Старуха чешет мертвый бок.

Се вид Отечества, лубок.

 

Собака лает, ветер носит.

Борис у Глеба в морду просит.

Кружатся пары на балу.

В прихожей – куча на полу.

 

Луна сверкает, зренье муча.

Под ней, как мозг отдельный,– туча…

Пускай Художник, паразит,

другой пейзаж изобразит.


Там же.

Здесь тоже, конечно же, присутствует патологический выворот — привычная потеря ориентации в пространстве: «как мозг отдельный, туча».— Нет, туча бывает «отдельной», но не мозг. «Мозг отдельный» — это из набора вивисекторов. Здесь американский профессор капельку погорячился.

Обратите внимание, какая лютая ненависть к нашей стране воплощена в этом наборе слов. Представляете ли, с какой силой нужно было ненавидеть Россию, чтобы кропать такие гадости?

Понимание психического состояния шизофреника сильно затруднено, так как состояние его нередко противоречиво с объективной точки зрения, логической. Выше, например, было сказано об эмоциональной холодности шизофреника, но под этой маской могут просто кипеть страсти, причем нельзя сказать, что холодность шизофреника неестественна. Более простым примером являются конкретные амбивалентные чувства. Скажем, своего врача больной может одновременно считать еще и вредителем, шпионом республики Марс, признавая его и земным врачом, видя в нем защитника от бед своих и одновременно страшась его как вредителя. Происходит расщепление образа надвое, на две исключающие друг друга части, амбивалентные. И понимать это следует не аллегорически, а совершенно буквально. Скажем, в больнице иной шизофреник может с увлечением рассказывать пациентам, как местные вредители в белых халатах вживляют людям в головы микросхемы для «тотального контроля», давая их под видом таблеток, но если у него заболит голова, он без колебаний бросится за помощью к вредителю в белом халате, ничуть не опасаясь вживления микросхемы под видом таблетки, причем оба действия будут искренними. Похожее поведение люди несведущие называют иной раз «двойными стандартами».

Мне кажется, ошибочным бы было приводить психику шизофреника к любой рациональной модели или даже отчасти рациональной. Скажем, из того факта, что Бродский ненавидел Россию, никоим образом не следует, что он ее и любил амбивалентно. Это нельзя утверждать, но нельзя и отрицать. В целом же не следует приписывать психике шизофреника то, чего у нее нет,— рациональные черты. Ну, например, как вы думаете, почему некоторые советские судебные психиатры склонялись к введению абсолютной невменяемости при шизофрении? Да потому, вероятно, что в общем случае установить точный мотив действий шизофреника невозможно — невозможно понять, контролирует ли он свои поступки, чем именно руководствуется. Да, есть случаи простые, тяжелые состояния, где и психики по сути уже нет, есть лишь живое подобие робота, но не все же таковы.

Выше, например, мы видели, что Бродский сумел сдержать патологический порыв до нападения на пилота, и безусловно, можно утверждать, что он в данном случае контролировал свои поступки. Однако же контроль этот в данном случае не более чем случайность, вывод из случайного символа (грецкого ореха, сравненного с мозгом), а шизофреники придают просто чрезвычайное значение всяким символам, выдумываемым ими. Сложность в том, что шизофреники хотят быть управляемыми, т.е. невменяемыми с точки зрения судебного эксперта.

В легких шизофренических состояниях психика, безусловно, существует, но вносимые в рефлексную деятельность патологические искажения установить отнюдь не просто даже при обследовании. Искажения эти есть всегда, если есть шизофрения; в тяжелых случаях они просто очевидны.

Ненависть Бродского распространялась не только на Россию, но и на русскую культуру, как это ни странно для нормального психически человека:

Входит Гоголь в бескозырке, рядом с ним – меццо-сопрано.

В продуктовом – кот наплакал; бродят крысы, бакалея.

Пряча твердый рог в каракуль, некто в брюках из барана

превращается в тирана на трибуне мавзолея.

[…]

Входит Лев Толстой в пижаме, всюду – Ясная Поляна.

(Бродят парубки с ножами, пахнет шипром с комсомолом.)

Он – предшественник Тарзана: самописка – как лиана,

взад-вперед летают ядра над французским частоколом.

Се – великий сын России, хоть и правящего класса!

Муж, чьи правнуки босые тоже редко видят мясо.

 

Чудо-юдо: нежный граф

превратился в книжный шкаф!


Там же.

Не вполне ясно, чем не угодили нашему новоявленному Полиграфу Гоголь и Лев Толстой. Вероятно, дело стало за «антисемитизмом» Солженицына, оскорбляя которого Бродский решил заодно оскорбить и русскую культуру, см. подробнее в ст. «Солженицын и евреи». Удовлетворительным объяснением, впрочем, это служить не может, так как предыдущий набор ругательств был написан гораздо ранее (1972), чем началось преследование Солженицына за «антисемитизм», тоже, кстати, носившее явные патологические черты.

С точки зрения психологии весьма занятно, что наборы слов, в которых отражена ненависть к России, написаны Бродским чуть живее и образнее, чем прочий словесный его мусор. Вероятно, ненависть растормаживала его, бодрила. Состояние это, вероятно, было реактивным, но уверенно установить его причину…

Понять ненависть Бродского непросто. Большой ошибкой бы было считать ее политизированной, в духе барбосов демократии. Вот, например, отрывки из стихотворения «На независимость Украины», где наш американизированный Полиграф проявляет очевидное, как мне кажется, недовольство распадом СССР и оскорбляет, по обыкновению, не только украинский народ, но и его культуру:

Ступайте от нас в жупане, не говоря – в мундире,

по адресу на три буквы, на все четыре

стороны.

[…]

Только когда придет и вам помирать, бугаи,

будете вы хрипеть, царапая край матраса,

строчки из Александра, а не брехню Тараса.


Там же.

Под «брехней Тараса» имеются, вероятно, в виду стихи Тараса Шевченко, весьма уважаемого украинцами.

Занятно здесь выглядит выражение «от нас», т.е. Бродский в данном случае отождествлял себя с населением России, хотя находился в США и возвращаться не собирался. Вероятно, это дежурная бредовая идея, не больше.

Как ни странно, не брезговал Бродский и плагиатом, крадеными стихами, автор которых по сей день не известен. Вот стихотворение, написать которое Бродский не мог просто в принципе, это исключено напрочь:

Ни страны, ни погоста

Не хочу выбирать.

На Васильевский остров

Я приду умирать.

Твой фасад темно-синий

Я впотьмах не найду,

Между выцветших линий

На асфальт упаду.

 

И душа, неустанно

Поспешая во тьму,

Промелькнет над мостами

В Петроградском дыму,

И апрельская морось,

Под затылком снежок,

И услышу я голос:

«До свиданья, дружок».

 

И увижу две жизни

Далеко за рекой,

К равнодушной отчизне

Прижимаясь щекой,–

Словно девочки-сестры

Из непрожитых лет,

Выбегая на остров,

Машут мальчику вслед.


Там же.

Конечно же, выражение «на Васильевский остров я приду умирать» звучит насквозь фальшиво в устах человека, который хотел угнать самолет, ударив пилота кирпичом по голове, и сбежать в Америку. Разве мелкий шкурник, американизированный Полиграф, способен на величие души? О России Бродский уже в постсоветское время отзывался с обычным шизофреническим безразличием:

А если говорить серьезно, современная Россия – это уже другая страна, абсолютно другой мир. И оказаться там туристом – ну это уже полностью себя свести с ума. Ведь как правило, куда-нибудь едешь из-за некой внутренней или, скорее, внешней необходимости. Ни той, ни другой я, говоря откровенно, в связи с Россией не ощущаю. Потому что на самом деле – не едешь куда-то, а уезжаешь от чего-то. По крайней мере со мной все время так и происходит. Для меня жизнь – это постоянное удаление «от». И в этой ситуации лучше свое прошлое более или менее хранить в памяти, а лицом к лицу с ним стараться не сталкиваться.


Здесь можно поверить каждому слову: для принятия решения шизофренику часто требуется указующий знак, символ, но если его нет, т.е. шизофреник его не выдумал… Это понятно и удивления не вызывает — в отличие от слов «на Васильевский остров я приду умирать» в устах Бродского.

Кроме того, Бродский никогда на Васильевском острове не жил, ничего в хорошо известной его биографии с Васильевским островом не связано, а возвращаться в Россию из США, на Васильевский остров, он даже не помышлял, что придает этим строкам в его устах просто чудовищную фальшь. Написал это кто-то другой, не Бродский: ему бы просто в голову это не пришло. Бродский же это банально украл.

Надо также добавить, что человек с шизофреническим складом ума не мог использовать подобную метафору — темно-синий фасад Васильевского острова, т.е. известная его Стрелка, вписанная в реку, гармонирующая с ней. Вероятно, ночью этот «фасад» острова может отливать речной синевой в том или ином ракурсе или свете («я впотьмах не найду»). Дело в том, что шизофреник, вероятно в силу аутизма, видит не город, не общность, не целое, а скопление отдельных домов: для него выражение «твой фасад темно-синий» было бы всего лишь указанием на определенный дом… Нет, у домов не бывает фасадов темного цвета — речь идет именно о «фасаде» Васильевского острова в ночной тьме:

Стрелка Васильевского острова

Подтверждением плагиата является еще одно украденное стихотворение о Васильевском острове, в котором развернутая метафора была превращена Бродским в шизофренический абсурд, так как он просто не понял ее в силу особенностей своего мышления:

Прощай, Васильевский опрятный,

Огни полночные туши,

Гони троллейбусы обратно

И новых юношей страши,

 

Дохнув в уверенную юность

Водой, обилием больниц,

Безумной правильностью улиц,

Безумной каменностью лиц.

 

Прощай, не стоит возвращаться,

Найдя в замужестве одно –

Навек на острове остаться

Среди заводов и кино.

 

И гости машут пиджаками

Далеко за полночь в дверях.

Легко мы стали чужаками,

Друзей меж линий растеряв.

 

Мосты за мною поднимая,

В толпе фаллических столбов

Прощай, любовь моя немая,

Моя знакомая любовь.


Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы...

В начале стихотворения и в конце слова прощания обращены к Васильевскому острову, причем в конце речь тоже идет о нем: прощай, мосты поднимая. Вместе с тем в третьей строфе стихотворения речь идет о каком-то «замужестве», будто стихотворение обращено к женщине, а не к острову… Все вместе производит впечатление бессвязного бреда. Увы, это уворованное стихотворение, исправленное дураком-шизофреником на свой лад.

Надо также добавить, что стиль приведенных двух стихотворений не соответствует примитивному разговорному стилю Бродского. В коротких этих стихотворениях использованы, соответственно, три и четыре деепричастия, что слишком много для Бродского, человека малограмотного, писавшего на утяжеленном разговорном языке с длиннотами. Малообразованные люди деепричастий в письменной речи не используют — пишут, как говорят, и у Бродского деепричастия встречаются очень редко.

Любопытно еще, что оба приведенных стихотворения озаглавлены Бродским инициалами Е.В. Вероятно, это и есть их автор, обворованный Бродским, что американский профессор, впрочем, мог воспринимать в совершенном ауте, вообразить который нормальный психически человек едва ли сумеет. Ну, примитивных жуликов среди шизофреников нет. Уж коли шизофреник и ворует, то не корысти ради, а утверждения для, утверждения бредовых идей, что для него очень важно. В бредовые идеи, впрочем, входит собственное величие — шизофренический бред величия, или, по-старому, мания величия.

На руку американским барбосам демократии, плененным дегенеративной пачкотней Бродского, сыграла А.А. Ахматова, вокруг которой в последние годы ее жизни собралась небольшая группа графоманов, в числе коих был и Бродский. Едва ли обманывалась она относительно литературных способностей хоть кого-нибудь из окружавшей ее группы, но женщина всегда остается женщиной, тем более Ахматова,— ей нужно было внимание. Советская же власть и советские писатели склонны были вести себя по отношению к ней, мягко говоря, по-хамски: хотя бы минимальное внимание со стороны власти и писателей она, конечно же, заслужила, но внимания не было… Да и как бы еще приняла она внимание со стороны власти, убившей ее мужа и посадившей в тюрьму сына? Естественно, не было ничего, ни значительных публикаций, ни восторженных поклонников, ни учеников — только горстка графоманов как утешение в печали.

Она могла бы утешиться тем, что ее сын, Л.Н. Гумилев, писал стихи гораздо лучше любого из окружавших ее графоманов, несравненно, но сын не желал публиковать свои стихи, предпочитая им историю и даже географию… Конечно, она понимала, что его занятия наукой — это значимо и высоко, но даже одно опубликованное им стихотворение перевесило бы в ее глазах, я думаю, сотню ученых диссертаций, тем более что стихи он писал отлично и она не могла об этом не знать. Но увы, стихи его увидели свет отнюдь не при ее жизни — после его смерти. А ведь опубликуй Л.Н. Гумилев свои стихи при ее жизни, графоманы ей наверняка бы уже не понадобились… Посмотрите, она могла бы гордиться только им:

Каждый день так взволнованы зори,

И одна неустанно зовет

За тайгу, на далекое море,

На туманный и мглистый восход.

 

А другая, из розовых светов,

Поцелована смертью в уста,

И под ней лишь могила поэтов

Да Казанский собор без креста.

 

Дует ветер с востока, он свежий,

Скоро ичиг обует нога.

Скоро кровью людской и медвежьей

Будет мыться святая тайга.

 

Там, в Охотском неласковом море,

Я доверю свой путь кораблю.

Я молюсь на восточные зори,

А о западных только скорблю.

***

Черный холод азиатской ночи,

Вой волков в пустых холмах…

Глянешь к югу – застилает очи

Пережитый, но живучий страх.

Тяжела закатная тревога,

На мольбу не прозвучит ответ,

Коль скрестит осенняя дорога

С волчьим следом человечий след.

Нету звука; не расторгнуть круга

Этих длинных копий, черных гор,

Только в ветре, приходящем с юга,

Еле слышен тихий разговор…

Вот это и есть литература, самая настоящая поэзия. Стихи созидает личность, развитая личность, а не жалкий космополитический шизофреник, возомнивший себя полноценным гением человечества.

Успешная попытка американских дегенератов возвеличить Бродского нанесла, конечно, чудовищный урон современной поэзии. Представьте, например, чем должен счесть поэзию современный молодой человек, прочитавший шизофреническую пачкотню «поэта» Бродского? Безумием? Уделом выродков? Недоразумением? Конечно, умный сочтет недоразумением американских дегенератов, но все ли умные-то? Как же быть с заблудшими, души которых испоганили дегенераты, выдав им шизофренический бред за величие души?

Тоже интересно:

  1. Смерть Есенина
  2. Самоубийство Маяковского
  3. Владимир Высоцкий
  4. Солженицын

Зову живых