На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Двенадцать стульев

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.
  1. История
  2. История СССР
В.В. Шульгин

В 1927 году в Берлине русское издательство «Медный всадник» выпустило книгу В.В. Шульгина «Три столицы», в которой автор описал свое нелегальное путешествие из Европы в СССР, а именно в Киев, Москву и Ленинград, три столицы. Шульгин, как он писал, нелегально перешел советскую границу при помощи некоей подпольной антисоветской организации, финансирование черпавшей из торговли контрабандой, и весьма успешно при помощи данной организации жил в СССР — на глазах у «соответствующих органов», как говаривали в светлые денечки. По подложным документам значился он Эдуардом Эмильевичем Шмиттом — так сказать, «сыном лейтенанта Шмидта».

Немедленно вслед за книгой Шульгина в советском журнале «30 дней» с января 1928 г. начали печатать роман «Двенадцать стульев», связанный с указанной книгой Шульгина через плагиат и по меньшей мере одну реминисценцию в издевательском контексте. Еще более любопытно, что главный герой романа Воробьянинов не только внешне очень похож на Шульгина — с замечательными усами, см. фото Шульгина, но и находится в той же самой обстановке: он нелегально, тоже под немецким именем Конрад Карлович Михельсон, путешествует по «самому демократическому государству в мире», потому как открытое его появление на столпах демократии опасно для жизни. Разумеется, потрясает эта жалкая попытка «пролетарских» писателей привязать свою пачкотню даже не столько к Шульгину, сколько к его книге — зачем? Может быть, приказал кто? Приказал издеваться над Шульгиным? Но, опять же, с какой целью?

Параллель между двумя названными книгами настолько чудовищна и неестественна, что даже не верится в нее, хотя можно утверждать доказательно: книга Шульгина «Три столицы», не изданная в СССР и не продаваемая, лежала на столе у авторов романа «Двенадцать стульев». Посмотрим на заимствования, выполненные новоявленными нашими «пролетариями», которые тяжелее стакана ничего в жизни не поднимали. Вот пишет Шульгин:

Наконец приблизилась роковая минута. Он вышел с кастрюлечкой, в которой шевелилось нечто бурое. Это бурое он стал поспешно кисточкой наносить на мои усы и острую бородку. День был серый, кресло в глубине комнаты, и в зеркале было не особенно видно, как выходит. Намазавши все, он вдруг закричал:

– К умывальнику!

В его голосе была серьезная тревога. Я понял, что терять времени нельзя. Бросился к умывальнику.

Он пустил воду и кричал:

– Трите, трите!..

Я тер и мыл, поняв, что-то случилось. Затем он сказал упавшим голосом:

– Довольно, больше не отмоете…

Я сказал отрывисто:

– Дайте зеркало…

И пошел к окну, где светло.

О, ужас!.. В маленьком зеркальце я увидел ярко освещенную красно-зеленую бородку…

Он подошел и сказал неуверенно:

– Кажется, ничего не вышло?

Я ответил:

– Когда я пойду по улице, мальчики будут кричать «крашеный»!

Он кротко и грустно согласился:

– Да, да, не особенно…

Но сейчас же оживился:

– Но я вам это поправлю!

[…]

Я взял зеркало и подошел к окну.

Боже! Из зеленой она стала лиловой… лиловато-красной. Это был ужас.


В.В. Шульгин. Три столицы. М., 1991.

Буквально то же самое читаем в романе «Двенадцать стульев»:

Он умывался с наслаждением, отплевывался, причитал и тряс головой, чтобы избавиться от воды, набежавшей в уши. Вытираться было приятно, но, отняв от лица полотенце, Ипполит Матвеевич увидел, что оно испачкано тем радикально-черным цветом, которым с позавчерашнего дня были окрашены его горизонтальные усы. Сердце Ипполита Матвеевича сразу потухло. Он бросился к своему карманному зеркальцу, которое лежало на стуле. В зеркальце отразился большой нос и зеленый, как молодая травка, левый ус. Ипполит Матвеевич поспешно передвинул зеркальце направо. Правый ус был того же омерзительного цвета. Нагнув голову, словно желая забодать зеркальце, несчастный увидел, что радикальный черный цвет еще господствовал в центре каре, но по краям был обсажен тою же травянистой каймой.

[…]

Начался обряд перекраски, но «изумительный каштановый цвет, придающий волосам нежность и пушистость», смешавшись с зеленью «Титаника», неожиданно окрасил голову и усы Ипполита Матвеевича в краски солнечного спектра.


И. Ильф. Е. Петров. Двенадцать стульев.

Это, безусловно, плагиат. Существует также версия, что этот эпизод был позаимствован из повести М.А. Булгакова «Собачье сердце», см. А.Б. Левин. «Двенадцать стульев» из «Зойкиной квартиры», но это едва ли возможно, так как при жизни Булгакова эта повесть не публиковалась.

Столь наглое литературное воровство у Шульгина и даже демонстративное у Булгакова, скажем Воробьянинов — Обольянинов, наводит, конечно, на мысль о психической неполноценности авторов романа, но поскольку душевнобольные обычно не собираются в творческие объединения, то возникает закономерное предположение, что роман «Двенадцать стульев» написал один человек, во всяком случае — был главный автор.

Посмотрим на другое заимствование у Шульгина. Вот он пишет:

Дом представлял из себя, собственно говоря, одну комнату, разделенную дощатыми перегородками. Так что все обитатели дома, не выходя из своих «комнат», вели общий разговор. Я, усевшись в своей каморке, должен был отвечать, например, на такие апострофы:

– Эдуард Эмильевич (она сейчас же усвоила мое имя). Может, чайку выпили б?.. Оно хорошо с морозу… Я, грешным делом, чайница большая. Прикажете, самоварчик поставлю!..


В.В. Шульгин. Указ. соч.

И вот как приведенный отрывок переосмыслен в романе «Двенадцать стульев»:

Внезапно в темноте, у самого локтя Ипполита Матвеевича, кто-то шумно засопел. Ипполит Матвеевич отшатнулся.

– Не пугайтесь,– заметил Остап,– это не в коридоре. Это за стеной. Фанера, как известно из физики, лучший проводник звука…

[…]

По лестнице, шедшей винтом, компаньоны поднялись в мезонин. Большая комната мезонина была разрезана фанерными перегородками на длинные ломти, в два аршина ширины каждый. Комнаты были похожи на ученические пеналы, с тем только отличием, что, кроме карандашей и ручек, здесь были люди и примусы.

– Ты дома, Коля?– тихо спросил Остап, остановившись у центральной двери.

В ответ на это во всех пяти пеналах завозились и загалдели.

– Дома,– ответили за дверью.

– Опять к этому дураку гости спозаранку пришли!– зашептал женский голос из крайнего пенала слева.

– Да дайте же человеку поспать!– буркнул пенал №2.

В третьем пенале радостно зашептали:

– К Кольке из милиции пришли. За вчерашнее стекло.


И. Ильф. Е. Петров. Указ. соч.

Предыдущее заимствование еще и можно счесть реминисценцией, призванной указать читателю на связь Воробьянинова с Шульгиным, но данное является уже чистым плагиатом, вне каких-либо разумных ассоциаций. Впрочем, с учетом сделанного выше предположения о психической неполноценности автора романа можно допустить, что указание здесь тоже есть, просто оно не понятно психически здоровым людям.

Третья замеченная мной параллель между указанными книгами тоже наводит на мысль о психической неполноценности автора романа «Двенадцать стульев». Вот пишет Шульгин:

Жестокий мороз, должно быть, разогнал «беспризорных детей» по каким-нибудь совершенно невообразимым трущобам. Или действовала какая-нибудь другая причина, но я не видел их так много, как ожидал. Однако каждый раз, когда мне приходилось ехать в подмосковном поезде, я видел одну и ту же картину. Тихонько растворялась дверь вагона, и двое-трое мальчишек с типичными лицами прокрадывались внутрь. Один оставался тут же, у этих дверей, другой занимал пост у дверей противоположных.

Они принимали эти меры предосторожности потому, что приказано было их всячески вылавливать. Третий, обеспечив себя спереди и с тылу, приступал к концертному отделению. Под звук колес он пел резко хриплым мальчишеским альтом какие-то песни. Не всегда можно было разобрать слова. Однажды я выслушал длинную сентиментальную любовную историю, сервированную a la Соломко, то есть с применением старорусской бутафории. В другой раз это была какая-то, кажется, довольно известная песня про Россию, как ее погубили. Что-то и про Деникина там имеется. Были они, мальчишки, собственно оборваны. Закутаны в лохмотья. Кончив петь, обходили с шапкой. В общем публика давала им копеечку. Иные заговаривали с ними. Без всякой сентиментальности, но и без грубостей. В зависимости от индивидуальности: одни с оттенком жалости, другие на предмет позабавиться ответами зверьков, почему-то владеющих человеческой речью. А в общем к ним так привыкли, что особого внимания на них не обращают.

Один раз я видел, как станционный гепист (современные жандармы) поймал такого мальчишку. Он тащил его куда-то, высокий, серый, а около его ног отбивался десятилетний клубочек из ножек, ручек и лохмотьев. Кажется, он даже пытался кусаться. Серый не бил его, а только тащил профессионально-равнодушно-неумолимым движением. Кто-то сказал:

– Все равно убежит!

Это правда. Милиция вылавливает их и препровождает в особые дома, откуда они убегают немедленно. Не знаю, дома ли так хороши, что ужасная их доля «на свободе» кажется им лучше, или же что другое. Почему дикий зверь стремится в лес, хотя человек предлагает ему пищу, кров и все такое? Несомненно, что по отношению к таким детям требуется система терпеливого приручения. Кто подойдет к ним с поверхностным сентиментализмом, тот через короткое время их возненавидит. Но тот, кто имеет столько любви, что способен жалеть змеенышей и тигренков, тот может отвоевать часть из них у каторги и виселицы.

Как-то я видел их передвижение по Москве. Эта была стайка детей душ тридцать. Я ехал в трамвае. А они бежали по панели. И почти не отставали. Мороз был сильный. Такой бег, может быть, для них, при их экипировке, единственный способ не замерзнуть. Я наблюдал, как они ныряли в толпу, когда она попадалась на их пути. На несколько мгновений они совершенно пропадали из глаз среди взрослых. Так стая гончих исчезает в лесу. Но вот прогалинка, лужайка, то есть – где толпа реже. И там я улавливал их снова,– маленькие, оборванные, бегущие фигурки. Вот открытая площадь. И они вынырнули на мостовую всей стайкой, не уменьшившись в числе, очевидно, прочно спаянные какой-то своеобразной организацией или общей целью. Позже я как-то видел известный фильм «Воробьи». Да, в этом роде стайка, но только, увы, без ангела-хранителя во образе хорошенькой американки Мери Пикфорд. Найдутся ли – не для синема, а в действительной жизни,– для них, для беспризорных русских детей, такие спасительные ангелочки? От коммунистических мегер сего ожидать трудно.


В.В. Шульгин. Указ. соч.

Как ни странно, по данному поводу возникла в романе «Двенадцать стульев» реминисценция в издевательском контексте — жулик, притворно жалеющий детей, из корысти:

– Граждане!– сказал Остап, открывая заседание.– Жизнь диктует свои законы, свои жестокие законы. Я не стану говорить вам о цели нашего собрания – она вам известна. Цель святая. Отовсюду мы слышим стоны. Со всех концов нашей обширной страны взывают о помощи. Мы должны протянуть руку помощи, и мы ее протянем. Одни из вас служат и едят хлеб с маслом, другие занимаются отхожим промыслом и едят бутерброды с икрой. И те, и другие спят в своих постелях и укрываются теплыми одеялами. Одни лишь маленькие дети, беспризорные, находятся без призора. Эти цветы улицы, или, как выражаются пролетарии умственного труда, цветы на асфальте, заслуживают лучшей участи. Мы, господа присяжные заседатели, должны им помочь. И мы, господа присяжные заседатели, им поможем.

[…]

– Товарищи!– продолжал Остап.– Нужна немедленная помощь! Мы должны вырвать детей из цепких лап улицы, и мы вырвем их оттуда! Поможем детям! Будем помнить, что дети – цветы жизни. Я приглашаю вас сейчас же сделать свои взносы и помочь детям. Только детям, и никому другому. Вы меня понимаете?


И. Ильф. Е. Петров. Указ. соч.

Понимаем. Нетрудно допустить, что пролетарии пера не поверили в искренность Шульгина, пожалевшего детей, откуда и возник в романе приведенный отрывок, но кто же способен не поверить столь простым и естественным человеческим чувствам и даже издеваться в том числе над ними? Не те ли это самые «коммунистические мегеры» и даже дегенераты? Или, может быть, это уже случайное совпадение? Нет, после приведенного выше в случайную параллель между «пролетарским» романом и «черносотенными» записками Шульгина не верится нипочем.

Также обращает на себя внимание как бы постоянная полемика наших писчих «пролетариев» с Шульгиным. Скажем, Шульгин рассказывает, что перешел советскую границу при помощи контрабандистов,— один из героев романа словно в ответ объявляет глупейшим образом, что в СССР контрабанда вообще не поступает: «Всю контрабанду делают в Одессе, на Малой Арнаутской улице». Шульгин рассказывает, что искал в СССР следы сына, пропавшего без вести на гражданской войне,— автор романа поясняет, что у Воробьянинова детей не было. Шульгин рассказывает, что получил весьма весомую помощь от антисоветской организации, созданной из тех же контрабандистов,— один из героев романа словно в насмешку сам в целях наживы создает антисоветскую организацию из редкостных болванов — «Союз меча и орала». Положим, последнее — это сатира, но какие же дураки и подвергают сатире государственных преступников? Для чего это нужно было? Цель-то у авторов какова была? Чтобы люди не становились идейными врагами советской власти, ведь это смешно? Да, умный ход, ничего не скажешь. Не возникает ли опять сомнение в психической полноценности автора романа?

Вообще, из романа «Двенадцать стульев» в связи с записками Шульгина может сложиться впечатление, что Шульгин приезжал в СССР вовсе не для поисков пропавшего сына, а за сокровищами, упрятанными им от власти трудящихся, рабочих и крестьян, но сокровища найти не сумел, ведь они были национализированы и служили теперь только трудовому народу. Поскольку подобное предположение называется версия и выдвигается обычно «компетентными органами», как говаривали в светлые денечки, то не вправе ли мы предположить, что роман, вскрывающий всю подлость эксплуататоров трудового народа, в частности — Шульгина, заказан был «пролетариям» большевицкими карательными органами, причем именно в связи с книгой Шульгина?

Что любопытно, понятно даже, откуда в умном копфе некоего чекиста родилась версия о сокровищах Шульгина. Вот Шульгин пишет о бывшем своем доме в Киеве:

Да, у меня в подвалах было кое-что ценное. Только не для вас, друзья мои. Что для вас старые номера пятидесятилетнего «Киевлянина»? Вы больше насчет серебра столового. Ну, это вы у нас не найдете. В этом доме жили люди со странной психикой. Из всех драгоценных камней и металлов они ценили только два: белую мысль и черную землю…


В.В. Шульгин. Указ. соч.

Весьма подозрительно, не правда ли? Явно ведь усыпляет бдительность, да? Отчего же, если искал он в СССР сына, не запросил он о судьбе его «компетентные органы»? Ценностей, значит, у него не было?

Книга Шульгина — это, конечно, пощечина большевицким «соответствующим органам»: проспали они не только проникшего в СССР бывшего депутата Государственной Думы и опасного «агента заграницы», которого выслеживали несколько лет, но и «контрреволюционную вредительскую организацию, осуществляющую подрыв советской торговли». Разве можно было на это оскорбление не ответить? Да, но как же и отвечать? Объявить через ТАСС, что враг трудового народа лжет? Так не является ли роман «Двенадцать стульев» закономерным ответом ГПУ на книгу Шульгина? Да, но разумен ли публичный ответ, если советский народ книги Шульгина не читал? Кому же был направлен «пролетарский» ответ? Шульгину? Начальству? Нет, сомнительно, что партия приняла бы какой-то глупый роман в качестве оправдания бездействия ГПУ. Стало быть, все-таки зацепил их Шульгин крепко, раз решили публично оскорбить в ответ? Да, пожалуй, поскольку нет, кажется, такого унижения, которому автор романа не подверг бы своего героя Воробьянинова.

Если счесть роман «Двенадцать стульев» всего лишь попыткой оскорбить Шульгина, ругательством вроде написанного на заборе, то возникает, конечно, некоторое недоумение: разве авторы романа служили в ГПУ? Если же нет, то что тогда ими двигало? Предложение, положим, было заманчивое (наверняка посулили много денег и славу, большие тиражи), но разве же всякий честный человек не должен был отказаться от предлагаемой подлости? Значит, нужно было найти человека, который бы питал лютую ненависть к Шульгину, а таковым мог быть только еврей. Что ж, один из двух номинальных авторов романа был еврей — Иехиел-Лейб Файнзильберг (поскольку без запинки произнести это имя русскому человеку трудно, то он писал под псевдонимом И. Ильф, по инициалам И.Л.Ф).

Еврея, готового даже бесплатно поливать грязью Шульгина, нашли легко, в это поверить нетрудно: достаточно было дать ему почитать послереволюционную «Пытку страхом» [1] из «Киевлянина», да хватило бы и одних «Трех столиц», но вот грамотного еврея, который бы мог писать без посторонней помощи или хотя бы без ошибок… Здесь наверняка возникло непреодолимое препятствие, так как грамотные евреи большевиков не особенно любили, да и многие из них сбежали за границу, а доверить важное государственное дело какому-то безвестному Файнзильбергу со средним образованием… Кто его писанину читать-то стал бы, даже если бы сама партия объявила его великим русским писателем? Значит, надо было искать умного негодяя из «пролетарских» писателей, способного контролировать и направлять еврея. Алексей Толстой, как можно заключить, отказался с ходу — не пожелал быть негодяем даже тайно. К Толстому наверняка обратились прежде всех, так как Шульгин в своей книге отозвался о нем не особенно уважительно. Нет, не вышло.

Негодяем не отказался стать Валентин Катаев, но он, вероятно, поставил условие — присовокупить к еврею своего родного брата Евгения, который и стал вторым номинальным автором романа под псевдонимом Петров. Далее Катаев продумал сюжет романа «Двенадцать стульев», «довольно подробный план будущего романа», как сам он признался в поздней книге «Алмазный мой венец», и уехал на юг отдыхать от трудов тяжких, а парочка новоявленных писателей принялась воплощать замысел Катаева и ГПУ. Новоявленные писатели слишком уж часто беспокоили усталого Катаева телеграммами по поводу поворотов сюжета и вскоре, разумеется, надоели ему смертельно — он перестал отвечать на телеграммы, как сообщил он в указанной книге, во что поверить трудно, но можно.

Перед отъездом, как Катаев признался все в той же книге, он заключил на издание ненаписанного романа договор от имени трех человек — себя и двух соавторов своих. Приехав же с отдыха, он якобы умилился выдающемуся таланту новоявленных писателей и переписал договор на них двоих… Это ложь, так как если бы Катаев хотел видеть свое имя на обложке своего романа, ему не понадобились бы писаря, да и для ГПУ известный писатель в качестве автора был более приемлем.

Безусловно, роман написал не Катаев. Все главные герои романа явно осмыслены полуграмотным евреем, некультурным. Во-первых, это, конечно, жулик-еврей по фамилии Бендер, ощущающий себя чуть ли не новым хозяином России, которым автор откровенно восхищается, хотя восхищения достойна исключительно его национальность: действительно, он чуть ли не первый герой-еврей в литературе на русском языке. Кстати сказать, сочетание типичного украинского имени с типичной еврейской фамилией, Остап Бендер, наводит на мысль о психических отклонениях автора сего образа: в те времена евреев на Украине очень многие ненавидели люто, смертельно; во время гражданской войны евреев даже убивали по национальному признаку и без разбора, всех, причем, например, Махно был резко против беспричинных убийств, т.е. это стихия, ненависть народная. Безумнее, чем Остап Бендер, звучало бы только Ахмет Бендер, но и подобная дичь, как это ни поразительно, встречается в романе. Во-вторых, с типичных для полуграмотного еврея варварских позиций, с типичной для сих позиций звериной ненавистью, описан в романе христианский священник, отец Федор, подвергнутый всем мыслимым унижениям — как и Воробьянинов. На фоне двух сих униженных героев жулик-еврей, конечно, смотрится великолепно — просто как в анекдоте: все сидят, потихоньку обтекают дерьмом, но тут вдруг появляюсь я — в белом!

Что еще примечательно для определения национальности автора, отец Федор заканчивал письма к жене так же, как Достоевский: «твой вечно муж Федя». Образ отца Федора, безусловно, выходит за рамки нормальной психики: несет он очень уж много ненависти к людям, гонимым большевиками, даже убиваемым и хотя бы потому презрительного отношения автора не заслужившим, да и ненависть к Достоевскому нормальной не назовешь — понятной психически здоровому человеку. Ненависть к Достоевскому, безусловно, принадлежит полуграмотному еврею, так как оные считали Достоевского «антисемитом». Может, конечно, удивить, что полуграмотный еврей читал письма Достоевского, но у них есть странная привычка: повсюду они бдительно выискивают «антисемитизм», который и вообще почему-то любят, как сообщил Игорь Губерман:

Еврейство – это странный организм,

Питающийся духом ядовитым:

Еврею даже антисемитизм

Нужнее, чем еврей антисемитам.

Это, конечно, некоторое преувеличение, так как, например, Губерману антисемитизм явно не нужен — иначе бы не написал он ядовито о некоторых братьях своих несчастных.

На важность романа «Двенадцать стульев» для отдельных представителей советской власти указывает тот странный факт, что роман этот собрались печатать в государственном журнале даже не до завершения работы над ним — до начала, если верить сообщению Катаева о заключении авторского договора до его отъезда на отдых, жизненно необходимый ему. До завершения же работы роман начали печатать в журнале «30 дней» — в январе 1928 года, в первом номере. Что любопытно, так сами авторы датировали роман в рукописи: «1927 — 1928 гг. Москва» (в 1997 г. было издание полного авторского текста, и в публикации стоит авторская дата).

Во всей этой истории главное любопытство вызывает поведение Катаева: чего ему, собственно, не хватало? Зачем в грязь-то было лезть по уши? Или, может быть, Катаев почел за долг чести заступиться за поруганных жуликов и палачей из ГПУ? Да нет, вроде в своем уме до смерти оставался. Неужели нельзя было отказаться? Нет, поверить в это невозможно, так как Алексею Толстому грязную эту работенку должны были предложить раньше, чем Катаеву, но Толстой ведь в отцах новых писателей не значился… Следовательно, можно было отказаться, причем без всякого ущерба. Или, может быть, умные головы из ГПУ просто постеснялись обратиться к Толстому? Сомнительно это, тем более что Шульгин отзывался о нем с пренебрежением. Да ведь первое, что в голову приходит, это показать сочинение Шульгина Толстому, вот, мол, ваше сиятельство, как враг трудового народа вас кроет… Неужели без ответа оставим?

Сомнительно, что Катаев мог сильно испугаться ГПУ: он воевал добровольцем, в том числе, как ни странно, с большевиками, что стало известно после публикации дневников Бунина и его жены, даже отмечен был наградами за храбрость на Первой мировой войне. Неужели ГПУ могло его до смерти перепугать?

Что ж, Бунин охарактеризовал Катаева как человека циничного. Вот из «Окаянных дней» характеристика: «Был В. Катаев (молодой писатель). Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил: «За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…»— Да, вероятно, когда Катаев хотел прославиться до революции, он с удовольствием корил «племя Иуды» в стихах, но после революции в силе были уже большевики, опиравшиеся на «племя Иуды», и он с удовольствием принялся служить хозяевам жизни — не за страх, не за совесть, а за деньги.

Перелом в мировоззрении Катаева случился, вероятно, в 1920 году, когда он с братом, будущим соавтором романа «Двенадцать стульев», был арестован в Одессе большевицкими «органами» за участие в каком-то заговоре, действительном или мнимом. Всех участников заговора большевики расстреляли, а Катаева с братом отпустили, причем брат его чудесным образом попал на службу в большевицкий «уголовный розыск», как это скромно называется в его биографии. Разумеется, возникает предположение, что ребята работали под прикрытием — внедрились в «банду» и сдали ее «компетентным органам». Ну, почему бы и нет, если уж «за сто тысяч убью кого угодно»? Неясно только, почему оба скрывали столь героический поступок.

Появление в советской печати записок полоумного еврея и отважного сотрудника «уголовного розыска» было встречено литературной критикой закономерно: критики оценили новый роман как редкостное дерьмо. Это, вероятно, стало новым страшным ударом для неких головушек забубенных в ГПУ…  Да разве же это писатели? Это же сволочи! Осенью триумфального для них года новоявленные писатели были безжалостно уволены из газеты «Гудок», где они прислуживали власти, а Катаева, вероятно, чистили по иной линии… На курортах, значит, прохлаждался, пока эта сволочь лепила антисоветчину? Волны черного моря, да? Утопить тебя мало, тунеядец! Да, трудности с работой у него тоже, конечно, должны были возникнуть.

Верные холуи, однако же, востребованы всегда, тем более для большевиков ребята были свои — еврей и бывший сотрудник «уголовного розыска». По меньшей мере в июле 1929 г., как теперь известно, «пролетарии» наши начали работать над новым романом, вероятно прежним порядком, по заказу ГПУ и под творческим руководством третьего лица, наверняка уже не Катаева, и тогда же, 17 июня 1929 года, в «Литературной газете» появилась статья о первом романе, попытка все же породить благоприятное мнение, а вернее — поколебать сложившееся отношение к Ильфу и Петрову как к бездарностям. Называлась статья неуклюже, но по существу верно: «Книга, о которой не пишут».

На мысль об участии в написании второго романа Ильфа и Петрова третьего лица, явно уже не Катаева, наводит сохранившийся план начала второго романа, составленный Ильфом и Петровым, который к написанному роману не имеет вообще никакого отношения — ни малейшего, даже название не совпадает. Вот сохранившийся план начала романа «Великий комбинатор», чушь полная, бред графомана:

«Глава I. Новый дом в Москве заканчивается постройкой. Весенний слух об управдомах. Вокруг дома как шакалы ходят члены-пайщики кооператива. Они прячутся друг от друга и интригуют. Множество жизней и карьер, которые зависят от нового дома. Появление героя с невестой. Он водит ее по дому и рисует картины обольстительной жизни вдвоем.

Глава II. Дочь американского солдата и терзания Бендера по этому поводу. Его переписка по этому поводу с бюро ветеранов САСШ. Дочери нет, и даже на месте того дома, где она жила, давно помещается детская площадка, где сумасшедшие грыжевики играют в волейбол. Отчаяние Бендера.

Глава III. Что побудило тихого героя кинуться в бурные воды жилкооперации. Жилищные истории. Новый Диоген. Завязка романа. Он и она.

Глава IV. Распределение комнат. Поразительное событие на общем собрании. Узкая фракция. Приметы дробления общих собраний. 7 лет на Лию, а теперь еще 7 лет на Ревекку.

Глава V. Поиски нужной девушки. Нужна была девушка определенного возраста, фамилии, имени. Он не сомневался, что такая есть. Примеры двойников. Он ее находит и решает выдать за дочь солдата.

Глава VI. Остап начинает ухаживать за дочерью. Но он видит, что если герой получит комнату, то не видать ему дочери как своих ушей. Поэтому он втирается в кооперацию и начинает мешать. Между тем дело развивается. Явились планы городка. Герой увлекается кооперацией. Ответработники, которым в боевом порядке давали квартиры.

Глава VII. Молотобойцы. Остап, который бегал из одного кабинета в другой.

Глава VIII. Силы, поднятые Остапом против постройки. Жильцы дома, подлежащего разрушению. Учреждение, которое не хочет выехать, потому что при этом его обязательно выгонят из Москвы. Жена управдома — дворничиха — тоже мешала.

Глава IX. Выписывают родственников. Специальный брак.

Глава X. Остап увлекает девушку. Герой в отчаянии. Комната есть, но девушки уже нет».

О второй части «Великого комбинатора» сказано крайне скупо: «Начальник и уклоны».


И. Ильф. Е. Петров. Собрание сочинений в пяти томах. Том второй, М., 1961, стр. 534 – 535.

Это типичный любовно-производственный роман — главная тема всех без исключения советских графоманов. В данном плане не хватает очень трудолюбивого и положительного председателя парткома или месткома, который совершенно невольно и не зная о том, лишь трудолюбием своим и ответственностью, разрушает все хитрые козни жулика-еврея… Жуть.

Если бы эту ахинею прочитал, например, его сиятельство, то он бы заключил самым решительным образом: «О жилищных проблемах, мешающих любви, пишите в домоуправление, а у литературы, ребята, совсем другие задачи. Впрочем, напишите лучше в ЦК — я посодействую».— И выстраданный ребятами план немедленно бы отправился в мусорную корзину, где ему самое место. Почему бы не предположить, что так и случилось, если план все-таки отправился в мусорную корзину? Я не ручаюсь, конечно, что второй раз ребятами руководил именно его сиятельство, но второй роман получился заметно лучше первого… Алексей Толстой, я думаю, мог согласиться занять место «тунеядца», ведь никого поливать грязью не предполагалось, разве что «нэпманов» описать во всей красе, но в том ничего зазорного нет, он и сам нечто подобное написал.

Первый роман содержит много исключительно еврейского, варварское еврейское мировоззрение, как отмечено выше, но второй уже противоречит еврейскому мировоззрению. Например, во втором романе появляется отрицательный герой-еврей, Михаил Самуэлевич Паниковский, что переходит вообще всякие границы разумного. Важно также, что во втором романе автор не испытывает выраженной ненависти к своим второстепенным героям, сопровождающим жулика-еврея,— напротив, некоторому унижению в конце подвергается сам жулик-еврей. Это, безусловно, указывает на резкую смену художественных ориентиров после написания первого романа, т.е. на нового художественного руководителя парочки графоманов. Вполне вероятно, что его сиятельство отнесся к своим обязанностям с гораздо большей ответственностью, чем праздный любитель Черного моря. Сдается мне также, что уговорить его сиятельство на руководство графоманами, даже без поливания грязью Шульгина, можно было только через ЦК, не ниже, т.е. дело двух графоманов неведомым образом вышло на новый уже государственный уровень — высший.

Может быть, новый роман призван был способствовать свертыванию НЭПа, «новой экономической политики», как глупо выразился Ленин (ничего нового в ней не было — только старое), но никакой политической необходимости в нем не было. Литературное выступление двух наших графоманов против НЭПа, пусть и своевременное (роман начали печатать в январе 1931 года в том же журнале «30 дней», а осенью отменена была розничная частная торговля), нужно было не партии большевиков и тем более не стране — только самим графоманам, да еще, может быть, Катаеву, чтобы реабилитироваться в глазах своих благодетелей из ГПУ. Трудно предположить, что кому-то во власти очень уж понадобился роман, бичующий нэпманов, но предположение, что Ильф и Петров написали второй роман сами, без посторонней помощи, выглядит гораздо глупее. Может быть, кто-то во власти просто не запретил новый проект мастерской советского романа: пусть пишут — жалко, что ли? Да и хорошо ли запрещать верноподданные дела, пусть даже бессмысленные?

После проекта «Золотой теленок» мастерская советского романа прекратила свое существование. Ребята-графоманы написали, конечно, еще несколько вещей, не брезгуя, как обычно, плагиатом. Скажем, в привычном графоманам производственном фельетонном духе был переосмыслен роман Г. Уэллса «Человек-невидимка», названный в новом воплощении «Светлая личность», но писать с силой Уэллса ребята, конечно же, не могли, даже и пытаться не стоило. Была также написана, например, умопомрачительная вещь о тяжком положении американских негров — очень важная и нужная тема, тем более что в СССР не было никаких негров, ни американских, ни африканских, ни даже прочих, коли есть такие. Им повезло, что оба умерли рано — И.Л. Файнзильберг в 1937 г. по болезни, а Е.П. Катаев в 1942 г. по несчастью. Остались бы живы — превратились бы в посмешище или в отупевших высокопоставленных алкоголиков, как Шолохов, и это закономерный удел всякого графомана, пробивавшегося чужим трудом, чужим умом. Можно украсть деньги и стать богатым, но нельзя украсть разум и стать умным.

Тоже интересно:

  1. Золотой теленок
  2. Мастер и Маргарита
  3. Тихий Дон

[1] «По ночам на улицах Киева наступает средневековая жизнь. Среди мертвой тишины и безлюдья вдруг начинается душураздирающий вопль. Это кричат жиды. Кричат от страха… В темноте улицы где-нибудь появится кучка пробирающихся вооруженных людей со штыками, и, увидев их, огромные пятиэтажные и шестиэтажные дома начинают выть сверху донизу…»— Это не крик страха, а молитва, как ни странно: так евреи молились — с криком, что отметил Достоевский, видевший это и слышавший. Теперь этого нет, но теперь нет и тех евреев, жидов, как они себя называли.

Зову живых