На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Солженицын в школе

Дм. Добров • 5 марта 2016 г.
  1. История
  2. Солженицын и его дела
Солженицын

В 2009 году Солнце нашей политики, мира ему да яркого сияния, милостиво повелеть соизволило о включении в школьную программу по литературе книги Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», свысока наплевав на мнение профессионалов, как позже призналась вдова Солженицына: «если бы не Владимир Владимирович Путин, то эта книга до школы не дошла бы никогда» [1]. Поскольку Солженицын в своей книге последовательно и настойчиво провел откровенно ложную идею о гибели в лагерях десятков миллионов человек, противоречащую давно уже опубликованным документам ГУЛАГа, то единоличное решение Звезды небосвода нашего, мира ей да долгого пути в пространстве, является откровенно идеологическим и, следовательно, преступным. Установив государственную идеологию, ибо заведомую ложь не изучают в школах, Светило скорбных дней наших, мира ему да тихой радости, нарушило п. 2 ст. 13 Конституции России, грубейшим образом презрев конституционные права граждан России и, значит, совершив уголовное преступление, предусмотренное статьей 286 УК России «Превышение должностных полномочий». Увы, Сиянию дня в тентуре нашей судьей может быть только сам Бог Вседержитель и не может никто из нас, жалких клопов диванных и даже бацилл заразных по сравнению с Ним: совершать нетяжкие преступления Его Единоначалию не запрещено Конституцией, т.е. разрешено, как это мнится в типичном либеральном сознании. Печально, да, но это ничуть не мешает нам рассмотреть книгу Солженицына на предмет ее литературных достоинств и целесообразности изучения ее в школе как произведения русской литературы. Нелишним будет посмотреть и на самого Солженицына.

Десятки раз в сочинении Солженицына «Архипелаг ГАЛАГ» употребляется слово миллионы по отношению к осужденным: автор самым примитивным образом вдалбливает читателю в голову ложную идею о том, что в лагерях было уничтожено пятьдесят пять миллионов человек. Глупое это утверждение разоблачено было уже в начале девяностых годов или чуть ранее, когда появились научные работы по данной теме — например, В.Н. Земскова,— но что же сделал тогда Солженицын? Извинился перед обманутыми им читателями? Признал свою ошибку? Нет, даже в голову не пришло. Значит ли это, что Солженицын вовсе не ошибся, а лгал людям намеренно? Или, может быть, у него с головой совсем плохо было? Да, к сожалению, у него была паранойя, см. ст. «Солженицын»,— ничего страшного, просто легкие забобоны с любой точки зрения, но все же по какому-то либеральному недоразумению паранойя считается пока психическим заболеванием, чисто формально, конечно, и временно, до полной отмены этого ужасного тоталитаризма.

Подумайте, знаете ли вы хоть одно произведение русской литературы, автор которого последовательно и настойчиво, шаг за шагом, проповедовал бы откровенную ложь, заведомую и даже глупую, как Солженицын в книге «Архипелаг ГУЛАГ»? В русский литературе не только нет ничего подобного, даже отдаленно похожего на дикие измышления Солженицына, насквозь политизированные и нигилистические, наоборот — русская литература всегда стремилась к истине в высочайшем смысле, даже христианском. Даже малейшая фальшь в литературном произведении, отражении истины в высочайшем смысле, пусть даже направленная против ненавистного правительства, не могла быть оправдана русским писателем, не то что написана.

Подумайте еще, знаете ли вы хотя бы одного русского писателя, который написал бы роман о возвышенности измены России в пользу иностранной державы? Солженицын такой роман написал — «В круге первом», где весьма возвышенно воспета измена России в пользу США. При чем здесь вообще русская литература? Разве русская литература способна воспевать предательство?

Подумайте еще, знаете ли вы хотя бы одного русского писателя, который жил бы в большом поместье вне России на содержании иностранного правительства, открыто враждебного России? Солженицын около двадцати лет припеваючи прожил в своем поместье в США, вырастив и выучив четырех детей, хотя не написал там совсем ничего, приносившего деньги. Даже какой-нибудь Дэн Браун, сочинения которого выходят огромными тиражами, не смог бы исключительно на средства от прошлых публикаций двадцать лет прожить в США на широкую ногу, без малейших материальных проблем, не делая для заработка совсем ничего,— это просто невозможно. Что же касается Нобелевской премии Солженицыну, то он получил, если верить ему самому, семьдесят тысяч рублей, четверть из которых отдал первой жене,— даже на поместье не хватило (в долларах это было приблизительно столько же; на дом же Солженицын потратил около 650 тысяч долларов, как сплетничали в Кавендише, где он жил). Так зачем же американское правительство взяло на содержание Солженицына? Вероятно, оно не только выкупало мелкие тиражи его писанины о кровавых ужасах СССР, но и спонсировало его обычным образом, через какой-нибудь частный фонд (наверно, его собственный, у него был фонд якобы для помощи заключенным). Может быть, делалось это с целью помочь нашему народу? Вспомните в связи с этим, знаете ли вы хотя бы одного русского писателя, который способен был на измену России? Или, может быть, работу на иностранное правительство, открыто враждебное России, следует считать не изменой, а подвигом, как в романе нашего клиента? А деньги ему, значит, за красивые глаза платили, как шлюхам?

Подумайте еще, знаете ли вы хотя бы одного русского писателя, который утверждал бы, что в положении людей при советской власти и при оккупационном нацистском режиме во время Великой Отечественной не было никакой разницы? Солженицын утверждал это совершенно серьезно (разумеется, в силу психического заболевания), рассуждая о благости обучении детей во время войны на оккупированных территориях, находившихся под властью мирового зверя:

Все знают, что ребенок, отбившийся от учения, может не вернуться к нему потом. Так если дал маху Гениальный Стратег всех времен и народов – траве пока расти или иссохнуть? детей пока учить или не учить?

Конечно, за это придется заплатить. Из школы придется вынести портреты с усами и, может быть, внести портреты с усиками. Елка придется уже не на Новый год, а на Рождество, и директору придется на ней (и еще в какую-нибудь имперскую годовщину вместо октябрьской) произнести речь во славу новой замечательной жизни – а она на самом деле дурна. Но ведь и раньше говорились речи во славу замечательной жизни, а она была тоже дурна. То есть, прежде-то кривить душой и врать детям приходилось гораздо больше…


А. Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ. Часть пятая. Каторга. Глава 1. Обреченные

Нигилистическая эта точка зрения понятна: если сталинская власть в больном воображении Солженицына уничтожила пятьдесят пять миллионов мирных людей, ни в чем не повинных, а гитлеровская на деле — всего-то менее двадцати, то гитлеровская власть в больном его воображении вышла немного лучше сталинской. Дикая эта патологическая идея завоевала многие умы Европы именно с подачи Солженицына. Собственно, он потому и был популярен в правящих кругах Европы и США, что весьма способствовал разжиганию ненависти к России и русским.

Подумайте еще, знаете ли вы хотя бы одного русского писателя, который считал бы, что России пойдут на благо только поражения военные, а врагам ее — только победы? По мнению Солженицына, России следовало быть слабой, а врагу ее — наоборот, «могучим победителем»:

Полтавская победа была несчастьем для России: она потянула за собой два столетия великих напряжений, разорений, несвободы – и новых, и новых войн. Полтавское поражение было спасительно для шведов: потеряв охоту воевать, шведы стали самым процветающим и свободным народом в Европе.

Мы настолько привыкли гордиться нашей победой над Наполеоном, что упускаем: именно благодаря ей освобождение крестьян не произошло на полстолетия раньше; именно благодаря ей укрепившийся трон разбил декабристов. (Французская же оккупация не была для России реальностью.) А Крымская война, а японская, а германская – все приносили нам свободы и революции.


А. Солженицын. Указ. соч. Часть первая. Глава 6. Та весна

…и даже величайшая заокеанская держава, вышедшая из двух мировых войн могучим победителем, лидером человечества и кормильцем его, вдруг проиграет войну с отдаленной маленькой азиатской страной, проявит внутреннее несогласие и духовную слабость.


А. Солженицын. Письмо вождям Советского Союза

В Первой мировой войне США почти не участвовали, во Второй участвовали немного больше, тоже вступив в нее уже в конце, а потому назвать их победителем двух этих войн мог либо круглый дурак, либо американский холуй.

Разумеется, рассуждения о пагубных победах России — это полная чушь с точки зрения причинно-следственных связей, в основе здесь только логика слуги Смердякова: «В двенадцатом году было великое нашествие императора Наполеона французского первого, и хорошо, как бы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки».

Подумайте еще, знаете ли вы хотя бы одного русского писателя, который свысока учил бы русского иеромонаха пастырскому долгу и даже ставил бы ему в пример католиков? Нет, столь чудовищная гордыня совершенно невозможна для русского писателя — учить монаха «жить не по лжи», но наш полуамериканский клиент выдавал подобную ахинею с непринужденной легкостью:

Изучение русской истории последних веков убеждает, что вся она потекла бы несравненно человечнее и взаимосогласнее, если бы Церковь не отреклась от своей самостоятельности и народ слушал бы голос ее, сравнимо бы с тем, как, например, в Польше.


А. Солженицын. Великопостное письмо патриарху Пимену

Послание это написано, вероятно, под влиянием страсти Солженицына походить на Льва Толстого (Толстой не учил монахов жить, но идеи у него были нехристианские, тоже конфликтные). Точнее же, Солженицын наверняка хотел выглядеть в глазах Запада величиной, равной Льву Толстому или сравнимой с ним. Увы, разница между ними столь же чудовищна, как между человеком и попугаем, бессмысленно повторяющим человеческие слова. Можно ли даже во сне страшном вообразить себе слугу Смердякова, который считает себя величиной, равной Толстому? Черт возьми, с Толстым спорил сам Иоанн Кронштадтский, ныне причисленный к святым, а этому попке хотя бы пьяный диакон ответил ли? Да, спьяну-то можно было и ответить от имени патриарха — особенно, знаете ли, насчет католиков, поставленных в пример… Может быть, кто-нибудь из нынешних монахов или попов еще ответит трезво от своего имени? Занятно бы было почитать.

«Христианское» фиглярство Солженицына отметил в своих записных книжках Варлам Шаламов:

Записи в тетрадях и на отдельных листах, пронумерованных автором с пометой «С» или прямым упоминанием А.И. Солженицына

– Для Америки,– быстро и наставительно говорил мой новый знакомый,– герой должен быть религиозным. Там даже законы есть насчет (этого), поэтому ни один книгоиздатель американский не возьмет ни одного переводного рассказа, где герой – атеист, или просто скептик, или сомневающийся.

[…]

– Да дело даже не в Боге. Писатель должен говорить языком большой христианской культуры, все равно – эллин он или иудей. Только тогда он может добиться успеха на Западе.


Шаламов. В. Новая книга: Воспоминания. Записные книжки. Переписка. Следственные дела. М.: Эксмо, 2004.

Глупость первого утверждения Солженицына оставим без рассмотрения, но отметим, что цель этого провокатора и дельца, как называл Солженицына Шаламов в записных книжках,— «добиться успеха на Западе». Представляете ли себе в лакейской этой роли Льва Толстого или вообще русского писателя?

Там же Шаламов отметил и продажность Солженицына:

– При ваших стремлениях пророческого рода денег-то брать нельзя, это вам надо знать заранее.

– Я немного взял…

Вот буквальный ответ, позорный.

Я хотел рассказать старый анекдот о невинной девушке, ребенок которой так мало пищал, что даже не мог считаться ребенком. Можно считать, что его не было.

В этом вопросе нет много и мало, это – качественная реакция. И совести нашей, как адепта Бога [нрзб].

Но передо мной сияло привлекательное круглое лицо.

– Я буду вас просить – деньги, конечно, эти деньги идут не из-за границы [нрзб].

Заметим очевидное: речь идет отнюдь не о гонораре за литературную работу, поскольку гонорар — это сумма, определенная работодателем в договоре, и здесь просто невозможно взять «много» или «немного» по своей воле. Кроме того, нет ничего позорного в принятии оплаты за работу, даже из-за границы. Позорно принимать деньги, например, за предательство или за холуйство.

Жаль, что не сказано, от кого делец Солженицын принял позорные деньги, но о том нетрудно догадаться по записям Шаламова: «Ни одна сука из "прогрессивного человечества" к моему архиву не должна подходить. Запрещаю писателю Солженицыну и всем, имеющим с ним одни мысли, знакомиться с моим архивом». Ну, и где же у нас находится то самое «прогрессивное человечество», оплачивающее преданность себе деньгами?

И вот еще одна любопытная запись Шаламова о Солженицыне на данную тему: «Я знаю точно, что Пастернак был жертвой холодной войны, Вы — ее орудием».

Подведем первый итог: чему могут научить детей в школе сочинения Солженицына? Ответ прост: только наглой лжи, почитанию предательства России, гордыне перед русскими и лакейству перед «умными-с нациями». Кажется, Звезда надежды нашей, мира ей да покоя во славе ее, вещала нам что-то о воспитании патриотизма? Да, это исключительно верное решение — воспитывать в детях патриотизм по сочинениям американского лакея, презирающего «весьма глупую-с нацию», и продажной шкуры из «прогрессивного человечества» — суки, как в лагерях называли шкурников.

Посмотрим теперь, что же именно со стороны фактов предлагает изучать детям в школе Заря дерзаний наших, мира ей да благорастворения света ее в воздухах мрачных. Солженицын не снабдил свое якобы историческое исследование ни единой ссылкой на источники информации о лагерях; даже список фамилий якобы информаторов его появился только в нашем веке, незадолго до смерти его, но ведь даже в девяностые годы этим людям уже точно ничего не угрожало — хотя бы потому, что большинства их наверняка уже не было в живых. При этом список не содержит идентификационных данных: не указаны ни годы рождения, ни места жительства, ни статьи, ни сроки, ни места отбытия наказаний, т.е. это совершенно бессмысленный набор имен, ничего не подтверждающий. Разве источник информации такого рода можно считать достоверным даже со средневековой точки зрения, тем более что составлен он был отъявленным лжецом, лакеем по духу и продажной шкурой? Кто теперь поручится, что подавляющее большинство указанных в списке и описанных лиц и событий не вымысел «художественного исследования», как Солженицын обозначил жанр своего сочинения? Разве в художественном сочинении недопустим чистый вымысел?

Все сочинение Солженицына, любой пример якобы действительных событий, работает на главную его лживую мысль: проклятая власть из демонических побуждений, именно из демонических — побуждений чистого зла, уничтожила десятки миллионов людей, а значит, демоническая власть должна быть уничтожена (и собственность народная разграблена). Если же человек откровенно лжет в главном, то можно ли верить ему в мелочах, которые предназначены для оправдания главной лжи? Например, если он говорит, что во время коллективизации были высланы «миллиончиков пятнадцать мужиков (а как бы и не поболе)», что грубо противоречит историческим документам (смотрите, например, работы помянутого В.Н. Земскова), то можно ли верить подробным его байкам о страданиях этих «миллиончиков»? Может быть, Солженицын по глупости просто не понимал, что выдуманные им «миллиончики» будут отражены в архивах и ложь его будет опровергнута документально?

Подозревать Солженицына во лжи вполне уместно, поскольку всю свою никчемную жизнь он лгал и изворачивался, пытаясь выставить себя в выгодном свете да скрыть свои подлые делишки. Прочитать о жизни его в данном ключе можно в весьма критической биографии его, написанной, впрочем, вполне академично: А. Островский. Солженицын. Прощание с мифом. М., 2006.

Чему же псевдоисторическое сочинение Солженицына может научить детей в школе, если взглянуть на это с объективной точки зрения? Увы, наука проста: если тебя поддерживает «прогрессивное человечество», в том числе — деньгами, ты можешь проповедовать любую ложь, даже в духе Геббельса, не заботясь даже о призрачной ее достоверности: все равно «прогрессивное человечество» назовет ее правдой, если ему это будет выгодно. И пятьдесят пять миллионов — еще мало в духе Геббельса: впоследствии Солженицын поднял число погибших до ста миллионов и даже, как будто, более…  И нашлись дураки, поверили, да и сейчас многие почему-то верят.

Не от такой ли лжи в демоническом духе Геббельса и страдает ныне наш Луч света в темном царстве, мира ему да проницания тьмы египетской? На него, увы, изливается ныне западная голословная клевета именно в духе Геббельса и Солженицына. Неужели это кажется ему нормальным? Неужели он верит такой же ахинее про себя любимого? Если же не верит, то зачем же он приказал учить детей подлости и лжи на самом блестящем примере их воплощения в мировой истории? Или, может быть, он не понимает фактического смысла своих действий? Может быть, не знает, что лживые вымыслы Солженицына совершенно научно разоблачены более двадцати лет назад? Но неужели этого не знает глава государства, который просто обязан принимать мотивированные решения, используя для них экспертную базу государства?

Солженицын подло воспользовался тем обстоятельством, что советская историография была прекрасна, непорочна, и стыдлива, как школьница-отличница: многие факты скрывались даже не из идеологических побуждений, а из неких, не вполне понятных,— может быть, из побуждений вроде «как бы чего не вышло». Например, было скрыто от общества, что белорусскую Хатынь сожгли бандеровцы, горячо любимые Солженицыным и его первым хозяином Хрущевым. Зачем об этом было умалчивать, трудно даже предположить… И разумеется, на фоне столь примерной стыдливости можно было выдумывать любую чушь. Это было все равно, что школьницу-отличницу публично обвинить в проституции и алкоголизме. Ну, разве не постыдилась бы она ответить? Наверно, такие же страдания испытывали советские историки, а Солженицын только наслаждался своей значимостью и известностью на Западе. Тип он был крайне самовлюбленный, что, впрочем, обычно для параноика.

Художественный метод Солженицына был весьма прост — нигилизм. Он просто поливал помоями советскую власть, не брезгуя даже самой грязной ложью, и хвалил любых противников советской власти — не только власовцев и бандеровцев, но даже и гитлеровцев, см. пример выше. Во всех бедах без исключения у него была виновата советская власть, даже в голоде блокадного Ленинграда («Раковый корпус»). Огульные обвинения советской власти и защита даже самых кровавых выродков из СС вроде «бендеровцев», как невежественно называл их Солженицын, могут научить детей в школе только нигилизму — исключительно. С логикой у Солженицына было плохо, еще хуже было со знанием истории, а потому он естественным образом упирал на эмоции — на ненависть по преимуществу. Зачем же в школе учить детей ненависти?

Могут возразить, Солженицын, мол, «милость к падшим призывал», но это очевидным образом не соответствует действительности, ибо мифическая эта «милость» распространялась даже на самых кровавых палачей, в частности — бандеровцев, которые служили в СС и почти не были на фронте, сосредоточившись на массовых убийствах мирных людей — русских, украинцев, поляков и евреев. Солженицын «милость призывал» только к врагам советской власти, и «милость» эта есть неприкрытый нигилизм — собственно, психическая патология (негативизм по-научному). Зачем же детей в школе учить патологии? Зачем выдавать за пророка психически неполноценного человека? Понимает ли, что делает, Искра вселенной нашей, мира ей да полета ровного?

На основании негативизма Солженицын в своем грязном пасквиле представил СССР фактически рабовладельческим государством, в котором приблизительно половина населения находится в заключении и влачит рабское существование, а вся страна усеяна лагерями. На самом деле в СССР по данным на любой год заключенных было меньше, чем ныне в нежно любимых Солженицыным США — и в абсолютном выражении, и в относительном; даже в современной России заключенных в относительном выражении немногим меньше, чем в СССР. На самом деле СССР был передовым государством: именно в СССР впервые в мире был обеспечен восьмичасовой рабочий день, гарантированная работа по специальности, ежегодный оплачиваемый отпуск, бесплатное медицинское обслуживание, бесплатное среднее и высшее образование, бесплатное жилье и многое, многое иное, чего до советской власти не было, повторим, нигде в мире и что сейчас уже почти исчезло из нашей жизни — сбылась мечта хозяев Солженицына. Какое же представление об этом передовом в мировой истории государстве получат дети в школе из книги Солженицына? Увы, совершенно извращенное, дегенеративное: «одна половина страны сидела, другая — сажала», как прокомментировал книгу своего кумира кто-то из дегенератов. Ну, и почему дети должны изучать в школе вымыслы психически больных людей, охваченных ненавистью к своему народу под влиянием страстной любви к себе? Потому, значит, что так распорядился самодержавно Светоч правды нашей, мира ему да глубокой печали на пути к истине? Разве тому есть иная причина, объективная?

Возникает вопрос: что за всю свою никчемную жизнь написал Солженицын помимо поливания помоями советской власти? Да ничего. Роман его о революции вышел столь ужасен, на уровне обезумевшего графомана, что даже искренние поклонники нашего клиента при упоминании об этом романе стыдливо кривят рожи, а если показать им стихи его, то от ужаса у них могут быть даже обмороки (Шаламов записал о нем: «безнадежный стихотворный графоман», какового мнения придерживался и А.Т. Твардовский, судя по записям Шаламова). Тот факт, что Солженицын мог полноценно писать под влиянием только одного чувства — негативизма по отношению к советской власти, говорит не только о патологической охваченности его этим чувством противоречия, но и о писательских его способностях, весьма низких. Ну, найдется ли еще в мире писатель, который мог бы писать только на одну тему? И это убожество дети принуждены изучать в школе? Не заблудился ли на космических просторах мысли Светоносец наш грозный, мира ему да проницания силою его госдепов мрака?

Художественное воображение у Солженицына было отбито напрочь, будто лопатой по затылку, как нетрудно заключить, например, из опубликованных воспоминаний его первой жены, Н.А. Решетовской. Все без исключения, написанное им, а также все его герои имеют тот или иной прототип в жизни, немного преображенный в сознании Солженицына, упрощенный до негативизма. Например, идея повести «Один день Ивана Денисовича» родилась у нашего клиента после прослушивания радиопередачи «Один день школьного учителя» (о, какие глубины!), о чем пишет помянутый выше А. Островский. Даже фамилии героев Солженицын тащил в свои произведения из жизни — иначе хлипкое его воображение, вероятно, отказывалось работать. Он просто не мог писать, если не представлял себе в качестве героя совершенно конкретного человека. Этот подход Солженицына к художественному творчеству, или, иначе говоря, по преимуществу ассоциативное мышление, нефункциональное, наводит на исключительно научную мысль о шизоидной составляющей его психики, но дело не в этом (подумаешь, беда какая), а опять же в писательских его способностях. Это был откровенный графоман, взбесившийся от паранойяльного ощущения великой собственной значимости и, кажется, еще от зависти к Льву Толстому. Поразительно, по свидетельству его первой жены, он «чувствовал себя между Достоевским и Толстым».

Возможно, список «источников информации» для книги «Архипелаг ГУЛАГ» объясняется именно указанной чертой Солженицына — отбитым, будто лопатой по затылку, воображением. Он действительно мог собирать рассказы заключенных, а потом большинство их преображал их в своем «художественном исследовании» на основаниях негативизма. Опубликовать же список фамилий этих заключенных он решился только тогда, разумеется, когда никого из них уже наверняка не было в живых — чтобы они не опровергли его художественные вымыслы. Ну, а если он и называл кого в тексте своего художественного пасквиля по фамилии, то был уверен, следовательно, что его уже нет в живых или что написанное о нем не слишком противоречит действительности. Резко неприязненное отношение к нему Шаламова и некоторых иных людей, в том числе друзей его бывших, конечно, стало для него жизненным уроком.

Упорное коверканье Солженицыным русских слов тоже наводит на мысль о шизоидной составляющей его психики, но опять же дело не в этом. Что же это за писатель, у которого чувство живого русского слова отбито было напрочь, будто лопатой по затылку? Нужно ли творения этого упертого графомана изучать в школе? Кстати, нечастный сей оставил нам в дар «Русский словарь языкового расширения», но, увы нам, неблагодарным, пользовался этим великолепным словарем только он сам.

Дегенеративны не только художественные методы Солженицына, но и, как уже сказано, основополагающая его идея об уничтожении советской властью пятидесяти пяти миллионов человек по неизвестной причине — не названной Солженицыным даже предположительно. Но дело опять же не в этом, а в том, что немотивированные идеи просто в принципе противоречат образованию, ибо оно построено исключительно на мотивированных заключениях. Если же детям в школе вдалбливать немотивированные идеи, даже не дегенеративные и даже на эмоциональной основе, то научить их ничему не удастся — удастся только зомбировать, превратить их в безмозглых биороботов, которые действуют эмоционально, без участия разума, по заложенным в них примитивным принципам.

Печальным примером зомбирования (индуцирования в психопатологии) идеями и эмоциями Солженицына является одна из участниц секты свидетелей Солженицына, созданной им самим для облегчения своей работы. Когда сеятели Тьмы из кровавого племени КГБ, господствовавшие над миром в советское время, задержали несчастную и своими демоническими методами вырвали у нее один экземпляр пачкотни нашего клиента о лагерях, она пришла домой и попыталась повеситься. Нет, она пыталась уйти из жизни отнюдь не потому, что кровавые сеятели применяли к ней «пытки» — наоборот, «пыток» не было, т.е. у несчастной не было ни малейшего оправдания перед божественным Солженицыным — она просто испугалась Тьмы, о которой ей много рассказывал великий ее кумир (почитайте, например, его песнь о пытках в книге «Архипелаг ГУЛАГ», написанную с любовью прирожденного садиста). Поскольку же сеятели в то ужасное время повсеместно бдели над миром, отчасти даже в свободном, радостном и светлом племени пиндосов, то повеситься несчастной они не дали — просто отправили ее в психиатрическую больницу. Врачи же, к сожалению, были не столь сильны, как страшные сеятели Тьмы, а потому после выписки из больницы несчастная повесилась… Если отвлечься от врачей, возможности которых ограничены, то смерть этой несчастной остается на совести Солженицына, запугавшего ее ответственностью за божественное дело, к которому он ее допустил, вбив ей в голову немотивированные идеи и чувства и заставив ее превозносить себя, как божество. Да, она была неустойчива эмоционально (неадекватна), но точку-то в ее жизни поставил Солженицын, внушавший ей всякую ахинею во благо своей паранойяльной борьбы (в этом нет ни малейших сомнений, ибо параноик обычно придерживается крайне высокого мнения о себе и не станет общаться с человеком, который этого не признаёт). Подумайте, как честный и атеистический человек мог не повеситься после того, как предал он светлую память о десятках миллионов людей, убиенных силами Тьмы с особой жестокостью? Как честный и атеистический человек мог не повеситься после того, как предал он Глашатая убиенных миллионов, единственного в этом поганом мире? Что может быть страшнее? Для чего же тогда и жить? Да, Глашатай убиенных миллионов подтвердил правильность ее решения: «Она обманула меня — она наказана».

Так стоит ли плодить зомбированных людей даже не в школе? Кому это нужно, кроме тех, кто хочет использовать несчастных в своих корыстных целях? Разве зомбированный может быть счастлив? Да и можно ли считать зомбированного вполне человеком?

На протяжении его борьбы в СССР Солженицына в личной жизни окружали только экзальтированные мещанки, поскольку все остальные, мужчины и женщины, либо относились к нему критически и, соответственно, получали от него в ответ только презрение, либо не общались с ним близко. Разумеется, этот факт отразился и на книге Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», и на самом Солженицыне, экзальтированном бабьем любимце (конечно, не в дурном смысле — в возвышенном, экзальтированном). Солженицын привык очаровывать собой и своей писаниной только экзальтированных мещанок, считающих себя образованными, и именно в данном художественном ключе построена его книга, самые сильные места которой составляют брюзжание и самолюбование, иногда переходящее в очень умеренное истерическое самобичевание (напоказ для мещанок). Например, рассказ нашего клиента  о том, как его лично вербовали в лагере в осведомители, наверняка заставлял экзальтированных мещанок постанывать от жалости к нему и лить скупую слезу безответной любви. Сцена эта выписана с таким потрясающим вниманием к себе, с такой бережностью и такой любовью, что поверить в нее просто невозможно. Да, это весьма сильное экзальтированное место, по-настоящему бабье и мещанское, но можно ли принять эту ахинею всерьез? Вполне возможно, что Солженицын был осведомителем, но вербовать его и тем более принуждать к сей деятельности, конечно, не нужно было: предательство — это дело добровольное. Он должен был сам предложить свои услуги — например, в обмен на хорошую должность или какие поблажки, а коварный опер еще бы посмотрел, насколько нужен ему этот выскочка… Не опер должен был уговаривать, а наоборот — Солженицын, но экзальтированные мещанки этого не понимали во тьме своего мещанского «образования». Даже если опер и предлагал заключенным стать осведомителями, то отнюдь не каждому, а только тому человеку, который уже к готов к предательству, уже завидует кому-нибудь, уже обижен кем-либо или чем-либо и т.п. Ну, неужели к предательству нужно принуждать пытками? Нет, чаще всего предательство совершается без всякого принуждения — только из любви к собственной шкуре.

Книга Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» местами очень сильно похожа на дешевый бульварный роман, «чувствительный» по-бабьи и насквозь лживый в этой самой «чувствительности», а потому изучение этой фальшивой графоманской писанины в школе представляется просто глупостью: и художественный, и публицистический ее уровень предельно низок, удовлетворить он может только экзальтированных мещанок — целевую аудиторию нашего клиента. Ну, неужели то же предательство нужно изучать в школе по глупой писанине Солженицына? В русской литературе есть настоящие писатели, которые касались этой темы, например А.С. Пушкин в повести «Капитанская дочка» и В.Г. Распутин в повести «Живи и помни». Зачем на этом блестящем фоне нужен какой-то экзальтированный дамский угодник, влюбленный в себя до одурения? Чтобы дурить детям головы либеральной идеологией, нигилизмом? Другой причины не видно. Так зачем же воспылал горячей любовью к Солженицыну Огонь веры нашей, мира ему да горения дотла в душах наших?

Отсутствие именно художественной ценности сочинений Солженицына вынуждены были признать даже те бесчестные люди, которые присудили нашему клиенту Нобелевскую премию по литературе — отнюдь не за художественные достоинства его произведений, а за их «этическую силу», по их выражению, т.е., на человеческом языке, за нехудожественный поучающий характер сочинений Солженицына. К сожалению, из яростных моралистов выходят плохие писатели. Чехов, например, где-то заметил по поводу романа Л. Толстого «Воскресение», кажется в письме: надо же, мол, было такой хороший роман испортить проповедью в конце. Увы, он прав: проповедь и роман — это совершенно разные жанры; моралист и писатель несовместны в едином лице — даже если это Лев Толстой, а уж о попке нашем и говорить нечего. Попка, кстати, столь тонких вещей понимать не мог просто по умственному своему состоянию, весьма жалкому, а потому он мог равняться именно на испорченный роман Толстого, близкий ему по духу. Вообще, подобные вещи у Толстого могли произвести на него, в отличие от Чехова, весьма сильное положительное впечатление: вот оно, значится, как у нас-то, у писателей великих…

Солженицын стал, наверно, первым в мире писателем, которому литературную премию дали за нелитературные достоинства его произведений, причем даже не пытались скрывать это. Причина столь странного поведения благодетелей нашего клиента очевидна: завещанные деньги Нобеля к тому времени наверняка разворовали или просадили на биржах, так что просто приходилось подчиняться спонсору из «прогрессивного человечества», чтобы не опозориться. Да, лишний раз врать не захотели, а спонсор, стало быть, не возражал.

Герои Солженицына на редкость скучны и однообразны, просто нелитературны. Все они противники советской власти, если они положительны, а если отрицательны хотя бы в малой степени, то, наоборот, сторонники. Если уж продолжить сравнение нашего клиента со Львом Толстым, которое просто обожает дегенеративная публика, то можно рассмотреть еще одно критическое замечание о творчестве Толстого, на сей раз от Достоевского: «Лица, как Вронский например (один из героев романа), которые и говорить не могут между собою иначе как об лошадях, и даже не в состоянии найти об чем говорить, кроме как об лошадях,— были, конечно, любопытны, чтоб знать их тип, но очень однообразны и сословны. Казалось, например, что любовь этого "жеребца в мундире", как назвал его один мой приятель, могла быть изложена разве лишь в ироническом тоне…», Дневник писателя, 1877.— Достоевский, конечно, не считал роман плохим или неудачным. Для Толстого это мелочь, которую критически заметит не каждый читатель, а может быть — и замысел, но для нашего клиента это уже большая беда: герои его «говорить не могут и даже не в состоянии найти об чем говорить», кроме как о своем неприятии советской власти. Напоминают они пациентов одной палаты психиатрической больницы, отобранных в нее исключительно по содержанию их «продуктивной симптоматики» (чтобы им не скучно было, а то и поговорить не о чем будет). К литературе как художественному представлению мира и личности в нем палата Солженицына весьма небольшое отношение имеет. Герои его призваны не открыть человеку таинство души, а всего лишь сокрушить ненавистную автору советскую власть. Сравнивать насквозь политизированную мазню Солженицына с сочинениями Льва Толстого даже стыдно.

Безусловно, все без исключения, написанное Солженицыным, преследовало вовсе не художественную, а политическую цель — больнее ударить советскую власть. И подобные вещи следует называть отнюдь не литературой, а манией — манией преследователя. Разумеется, везде у нашего клиента также присутствует и знаменитая mania grandiosa, и прочие его забобоны. Палата его скучна и однообразна с литературной точки зрения. И постижение скучного этого однообразия в школе может привить школьникам отвращение даже к литературе, не говоря уж о нашем нудном клиенте. Даже если сочинения Толстого начинают рассматривать исключительно с «идейной» точки зрения, например как «зеркало русской революции», это вызывает у школьников лишь зевоту и непроизвольное отторжение навязываемых «идей» или пустых нравоучений. Увы, «идейных» писателей читают только экзальтированные ученые дамы и шизофреники, причем тех и других и занимают исключительно «идеи». Впрочем, в советское время изредка их читали еще и референты партийных вождей.

Все без исключения, написанное Солженицыным, носит сугубо идеологический характер. Всю свою никчемную жизнь он прислуживал той или иной власти на поле идеологии — сначала советской, пока Хрущеву было выгодно поливать грязью Сталина, потом американской, которой выгодно было поливать грязью СССР, а потом и либеральной в России, которой тоже выгодно было поливать грязью СССР. Перед последней, впрочем, он уже немного выкобенивался, капризничал свысока, ибо даже он заметил, что прислуживает уже полным ничтожествам.

И популярен Солженицын стал вовсе не потому, что сочинения его хороши, а потому, что все его хозяева прославляли его просто до неприличия — реклама была хороша, а не сочинения. Другому бы человеку стыдно стало от первой льстивой хвалы, откровенной лжи, инспирированной советской властью в его адрес, но ослепленный собственной значимостью параноик наш всегда принимал лесть как должное — как искреннюю дань своему величию. Он никогда не сомневался в своем величии и праве распоряжаться судьбами даже миллионов людей. Да, не тварь он был дрожащая, а право имел, и право это подтверждено современными либералами.

Целью всей жизни Солженицына была вовсе не литературная деятельность, графомании как психического заболевания у него не было, а только политическая, направленная под руководством и при помощи его зарубежных хозяев на развал СССР, т.е. нарушение прав и законных интересов сотен миллионов людей, граждан СССР. Как это ни странно, Солженицын занимался именно тем, просто буквально, что приписывал советской власти, причем не только не скрывал этого, но и кричал об этом истошно на каждом углу. Например, находясь уже в США, он публично призывал США вступить в борьбу на уничтожение СССР, т.е. нанести крупный имущественный и моральный вред сотням миллионов советских людей. Призыв этот невозможно квалифицировать иначе, чем призыв к геноциду.

Да, «убеждения» нашего клиента понятны, они носят патологический характер, но оправданием его преступных деяний не являются — даже если он был невменяем. Деяния его вкупе с деяниями иных лиц привели к тому, что крупный имущественный и моральный вред был нанесен, повторим, сотням миллионов советских людей, а это уже особо тяжкое уголовное преступление. О своей уголовной деятельности неоднократно свидетельствовал сам Солженицын, подробно описывая ее в воспоминаниях; находит она подтверждение и в образе его поведения. Так, продолжив в своем американском логове писать бесконечный исторический «роман» о революции и написав всего четыре «узла» из двадцати (тысячи страниц), он бросил это дело без сожаления, когда СССР прекратил свое существование, т.е. целью его жизни была отнюдь не литература. Мало того, Солженицын оставил сотни страниц воспоминаний с описаниями своей преступной деятельности и даже назвал более сотни соучастников, в том числе иностранцев, которые тоже последовательно и целенаправленно действовали в ущерб правам и законным интересам сотен миллионов советских людей. Идеология — это одно, а имущественный вред, целенаправленно и последовательно нанесенный людям,— это уже совсем иное.

В СССР Солженицын занимался не столько писательской деятельностью, сколько созданием и поддержанием организации, действовавшей в ущерб сотням миллионов людей и получавшей финансирование от «прогрессивного человечества» — как изнутри страны, так и из-за ее пределов. Организация эта и ее противоправная деятельность прекрасно описаны Солженицыным, с указанием даже членов преступной этой группы. Даже материальный вред, нанесенный нашему народу организацией Солженицына в числе прочих преступных групп, просто колоссален: он превосходит вред, нанесенный нам гитлеровцами. А от морального вреда, нанесенного даже одним только Солженицыным, наш народ не оправился по сей день. Фактически нас подвергли геноциду, и Солженицын был одним из самых активных проводников его.

Стало быть, наши дети в школе принуждены изучать жаркие бредни не только графомана, лакея и дегенерата, но и активного соучастника геноцида нашего народа. Да в своем ли уме Пламя страсти нашей, мира ему да изгнания жаром его госдепов мрачных? Одно дело — привычно превышать должностные полномочия, но совсем иное — покрывать преступления активного соучастника геноцида нашего народа, лживо объявляя их подвигом. Не слишком ли это уже?

Смысл жизни Солженицына исчез вместе с СССР, и он немедленно превратился в посмешище. В девяностые годы кроме шизоидных передач по телевидению, которые народ смотреть не захотел — «лажа», он выдавил из себя только «узел» или «глыбу» под названием «Россия в обвале», но его обвинили в плагиате, пересказе чужой работы, и он вынужден был замолчать. Последним его подарком человечеству уже в новом веке стало историческое сочинение о евреях «Двести лет вместе», компиляция, основанная на собранном его сектой историческом материале для «узлов»,— должок всяким мелким еврейским писарям, которые нападали на него в США, обвиняя в антисемитизме и даже национализме, когда он вершил своими «узлами» судьбу человечества, см. ст. «Солженицын и евреи». Отдав же последний должок, он спокойно отправился в потусторонний ГУЛАГ — ад. Он успел сделать в жизни все зло, которое запланировал, даже с избытком.

Маниакальный порыв Солженицына к уничтожению СССР, воплощенный на основаниях негативизма во всех без исключения его сочинениях, никому не принес счастья — разве что многочисленным хозяевам его, которые использовали патологический его порыв и предельно завышенное самомнение в своих целях. Солженицын — это один из редких в мире людей, который почти всю свою жизнь посвятил воплощению зла — лжи и оправданию ее, включая оправдание преступлений против человечности. Он пришел в мир только разрушать — нет, не преобразовывать и тем более не строить, а лишь безжалостно разрушать все, ненавистное ему. Он был сильно озлоблен на мир, в каковом мнении сошлись многие, от коварных сеятелей Тьмы до бесхитростного его благодетеля А.Т. Твардовского. Да, в связи с его психическим заболеванием он совершенно искренне считал себя пророком, великим писателем и носителем добра, но от этого субъективного мнения ничуть не меняется объективная сторона его деятельности — корыстное служение силам зла, разрушения и ненависти, мировому зверю.

Тоже интересно:

  1. Архипелаг ГУЛАГ
  2. Единый учебник истории
  3. Учебник Колмогорова
  4. Фальсификация истории
  5. Власть и народ

Зову живых