На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Старославянский язык

Дм. Добров • 18 мая 2012 г.
  1. История
  2. Истоки русской истории
Кирилл и Мефодий

На сегодняшний день т.н. старославянский язык существует только теоретически — в предположении относительно ряда текстов, т.е. исключительно в вымыслах воображения, как это указывают прямо:

Старославянский язык — это язык древнейших славянских переводов греческих богослужебных книг, которые были выполнены в IX в.

Из этого определения следует, что старославянский язык — это не живой, разговорный язык одного из славянских народов, а письменный, литературный, созданный для нужд христианской церкви. В этой функции он и распространился среди славянских народов и под влиянием живой местной речи (болгарской, македонской, сербской, древнерусской) проникался особенностями, характерными для разных славянских языков.


Г.А. Хабургаев. Старославянский язык. М.: Просвещение, 1974, стр. 5.

Старославянский язык — это древнейший литературный язык славян, создание которого относится ко второй половине IX в. Однако письменных памятников этого времени не сохранилось. Древнейшие памятники старославянского языка, которые дошли до нас, написаны значительно позже (X — XI вв.). Сами эти памятники в большинстве представляют собой переводы греческих богослужебных книг, т.е. в начальный период своего существования старославянский язык был языком церковным. С течением времени на этот язык переводятся не только богослужебные, но и светские книги, на нем создаются и оригинальные славянские произведения. Таково, например, написанное, вероятно, в конце IX в. Сказание о письменах черноризца Храбра — древнейшее историческое свидетельство о возникновении письменности у славян.


Т.А. Иванова. Старославянский язык. 2-е издание. СПб., 1998, стр. 7.

Обратим внимание, что в двух этих определениях старославянский язык назван «созданным» в IX в., т.е. вымышленным, не соответствующим ни единому живому языку того времени. Да, но на каких же именно теоретических основаниях был создан загадочный этот язык? Чтобы создать литературный язык, правильный, имеющий общность с языками десятка народов, нужна работа целого ученого института — пара человек не справится, тем более всего лишь за несколько лет трудов, кои приписывают византийцу Кириллу и его брату Мефодию, якобы создавшим старославянский язык. Увы, приведенное предположение является очевидным абсурдом, полной чушью, но абсурдом является и существование в Европе в IX в. неких загадочных славян, язык которых вдруг оказался близок языкам десятка народов, живущих весьма даже далеко друг от друга. Если язык славян считают исходным по отношению к языкам этого десятка народов, то откуда же он взялся в IX в., уже во времена существования если и не всего десятка народов, то многих из него? Разве причина и следствие могут существовать одновременно? Получается тупик, полная бессмыслица: славянский язык невозможен в IX в., но он существовал… Собственно, логичный вывод очевиден: язык, называемый старославянским, был живым языком в девятом веке, а принадлежал он, как мы увидим, русским.

Рунические письмена – черты и резы

Столь же противоречиво выглядит и помянутое «свидетельство о возникновении письменности у славян», «сказание о письменах черноризца Храбра»: «Ведь прежде славяне, когда были язычниками, не имели письмен, но [читали] и гадали с помощью черт и резов» [1]. Отсюда очень хорошо видим, что Храбр воспринимал письменность, во-первых, исключительно как принадлежность религиозную, раз уж сопоставил ее с языческим гаданием по чертам и резам, а во-вторых — как принадлежность иного народа, славян. Беда же в том, что у тех, кого нынче принято именовать славянами, никаких «черт и резов» не было — во всяком случае, таковых не обнаружено по сей день. Зато были «черты и резы» у германцев — всем известные рунические надписи, см. фото, которые, вероятно, могли и чертить на камне, и резать или частично чертить, частично резать. Да, как ни странно, германцев тоже называли славянами, см. ст. «Древняя Русь и славяне», но несколько раньше, чем, так сказать, славян классических, пасомых церковнославянами.

По поводу «черноризца Храбра» было отмечено, что монаха не могли называть нехристианским именем, Храбр: монах при пострижении совсем отказывается от прежней жизни, от мира сего, в том числе от прежнего имени. Не мог это быть и послушник, поскольку, во-первых, он едва ли носил бы черную ризу, как монахи (должен отличаться от монахов по одежде; послушники носили серую одежду или иного цвета, какая найдется), а во-вторых, едва ли человека могли крестить под нехристианским даже не именем, а прозвищем Храбрый. Поп тоже едва ли мог даже всуе называться столь вызывающим именем, нехристианским: уж коли зовут его прихожане, например, отец Андрей, то он и сам себя так назовет. Вместе с тем установленный по разным спискам заголовок «О писменехь чръноризца храбра», т.е., возможно, о письменах, которые принадлежат храброму черноризцу, выглядит странно по отношению к Кириллу, так как храбрости он вроде бы не проявлял, да и в рассказе нет ни слова о храбрости его, предполагаемой или действительной. Возможно, как тоже предполагали, черноризцем храбрым автор иносказательно назвал себя, но в данном случае тоже не ясно, что за храбрость он проявил.

Датирование сказания о письменах IX веком нельзя признать верным: в тексте встречается имя жиды, обозначающее библейских евреев, а этого не было в IX в., до гибели Хазарии (965 г.), так как известно совершенно точно, что до гибели Хазарии хазарские жиды (это не ругательство, а этническое имя из нашей древнейшей летописи), исповедовавшие иудаизм, определяли себя как хазар [2]. В связи с этим любопытно отметить явную ложь в сказании о письменах:

…святой Константин Философ, названный Кириллом, он и письмена создал, и книги перевел, и Мефодий, брат его. Ведь еще живы те, кто их видели.

Как учит Церковь, Кирилл скончался 14 февраля 869 года в возрасте 42 лет. А имя жиды, присутствующее в тексте сказания о письменах, могло стать известно не ранее чем почти через сто лет после смерти Кирилла (965 г.). Так каким же образом совместимы в тексте сказания о письменах имя жиды и упоминание о живых современниках Кирилла и Мефодия? Что ж, возможно, позднейший переписчик исправил. Но возможна и подделка под древний список. Выбрать же правильный вариант невозможно, так что к подобным свидетельствам следует относиться весьма критично.

Стоит добавить, что этническое имя жиды является совершенно самостоятельным и не имеет в русском языке никакой связи с этническим именем иудеи, так как оба эти слова, наряду со словом еврейский, тоже образованным от этнического имени жившего некогда народа, содержатся в Остромировом евангелии, датируемом половиной XI в. В Библии же жиды, разумеется, не помянуты: это имя германского по языку народа, родившегося после распада Хазарии на основе германцев-иудеев, принявших иудаизм как прозелиты, а не как кровные наследники палестинских иудеев, см. ст. «Жиды».

Но посмотрим, в каких тяжких условиях создавался церковнославянский язык, столь тяжких, что поверить в это просто невозможно, а доказательств, конечно, нет — одни только опровержения, причем найдутся и документальные:

История возникновения письменности на старославянском языке связана с именами византийских братьев миссионеров — Константина и Мефодия. Их деятельность как славянских просветителей протекала в двух славянских княжествах — в Великой Моравии и Паннонии (Блатенском княжестве). Оба княжества во второй половине IX в. были уже христианскими и в церковно-административном отношении входили в состав зальцбургского (баварского) архиепископства, которое совершало христианское богослужение на чуждом и непонятном для славян латинском языке [может сложиться впечатление, что для немцев латинский язык был не чужд и понятен, но это, конечно, грубая ошибка, да и в использовании латинского языка были положительные стороны, например образование]. […]

Умный и дальновидный политик, великоморавский князь Ростислав, хорошо понимал, какую опасность для независимого его княжества представляли баварские церковники, проводившие захватническую политику немецких феодалов [может сложиться впечатление, что ныне существует научная возможность установить, что Ростислав понимал хорошо, а чего не понимал, но это, конечно, грубая ошибка]. Знал он также, что в другом центре христианства — в Византии, отделенной от его княжества и поэтому не представлявшей для него непосредственной угрозы,— не чуждались проповеди христианства на местном языке. Так, многие народы, принявшие христианство от греков, например, сирийцы (христиане-арамейцы), копты (христиане-египтяне), армяне и грузины, имели письменность и богатую литературу на своих языках.

Поэтому Ростислав принимает решение направить в Византию к императору Михаилу III посольство с просьбой прислать в Великую Моравию таких учителей-миссионеров, которые смогли бы проповедовать христианскую религию на местном языке.

Просьба Ростислава была удовлетворена, и во главе славянской миссии были поставлены братья Константин и Мефодий, хорошо знавшие славянский язык, так как они были уроженцами Солуня. Древний Солунь (совр. Салоники) был двуязычным городом, в котором кроме греческого языка звучал еще один из славянских говоров, так как вокруг Солуня были славянские поселения.

Известно, что до отъезда в Моравию, еще находясь в Византии, младший из братьев — Константин, прозванный современниками за свою ученость Философом,— составил славянскую азбуку и начал перевод на славянский язык греческого служебного евангелия.

Прибыв в Великую Моравию в 863 г., братья набрали себе помощников, обучили их славянскому письму и продолжили вместе с ними перевод греческих богослужебных книг. Однако с самого начала их деятельность была враждебно встречена баварскими церковниками, которые, естественно, видели в Константине и Мефодии соперников и всячески старались чинить препятствия их делу…


Т.А. Иванова. Указ. соч., стр. 8 — 10.

Далее братья пожаловались самому папе римскому, и «письменность на славянском языке была признана официально», «Мефодия папа назначил епископом моравским и паннонским», правда вскоре, после смерти обоих братьев, славянская письменность снова была признана «неофициальной» — благодаря козням «соперников».

Данный рассказ якобы подтверждается двумя письмами римских пап — Адриана II и Иоанна VIII. Первое содержится в Житии Мефодия [3], а второе, «Возлюбленному сыну Свентопулхру, знаменитому графу», возникло неизвестно откуда — из издания Erben. С.J. Regesta Bohemiae et Moraviae. Pragae. 1855, по ссылке Е.Е. Голубинского, который в очерке «Святые Константин и Мефодий — апостолы славянские» приводит его более или менее полный текст [4]. Нет оснований доверять ни первому письму, ни второму — например, потому, что с точки зрения византийской истории Кирилл и Мефодий не являются историческими лицами: не было таких людей, не помянуты. Более того, неизвестно, какая именно Церковь причислила их к святым — в какой стране.

Невозможно также верить Житию Кирилла, автор которого не знал древнерусского языка, не смог понять на нем евангельское выражение:

Философъ же рече: «Богъ есть реклъ: "Молите за обидящая". Тъ есть пакы реклъ: "Больша сея любъви не можеть никтоже явити на семъ житии, но да свою душю положить за другы"».


Последнее предложение абсурдно, а вызвано непониманием грамматических сложностей следующего отрывка:

— Сия есть заповедь моя, да любите другъ друга, якоже возлюбихъ вы: болши сея любве никто же имать, да кто душу свою положитъ за други своя, Ин. 15, 12 — 13.

— Вот заповедь моя: любите друг друга, как я возлюбил вас. Больше моей любви никто [из вас] не найдет, чем кто душу свою положит за други своя.

Указатель в сочетании «сея любве» указывает не на объект, а на сказуемое «возлюбихъ», т.е. Христос говорит о своей любви к ученикам. Словосочетание «сея любве» предстает здесь, так сказать, повторным предикатом от «возлюбихъ», отглагольным образованием, именно этим повторным действием, см. подобное словоупотребление в ст. «Имперфект», указание на глагол как на объект. Можно также рассматривать словосочетание «сея любве» как существительное с определенным артиклем, как, например, в английском языке, т.е. повторение помянутого выше понятия, определенного. Поэтому при цитировании слов Христа вне первого предложения следует добавлять слова по смыслу указателя «сея»: «больше моей любви никто из вас не найдет…» Если же автор жития этого не сделал, то он просто не понимал данного отрывка, как не понимал его переводчик девятнадцатого века:

Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих, Синодальный перевод.

Это тоже неправильно, грубое искажение слов Христа, связанное с непониманием древнерусского языка. По-гречески же в данном выражении вообще стоит тафтис агапин (ταύτης γάπην) [5] — к слову тавтология (ταυτολογία), повторение единого смысла, то же самое, ребенок бы понял. Поразительно, Кирилл не знал не только русского языка, на который он переводил Евангелия с греческого, но и самого греческого. Можно ли было даже выдумать столь злую насмешку над данным святым?

Но вернемся к приведенной выше священной сказке. Отметим прежде всего грубейшую логическую ошибку в приведенном рассказе: с какой целью Кирилл, еще находясь в Византии, якобы составил славянскую азбуку, если он не мог знать, что Ростислав вскоре пригласит его к себе проповедовать «на местном языке», чешском? Беспричинных поступков люди не совершают. Да и почему азбука была именно славянской? На какой именно язык из существовавших Кирилл ориентировался? На мифический «древнеславянский»?

Второе противоречие состоит в том, что учителя пришли отнюдь не к славянам и даже ведь не ко всем чехам, а всего лишь в Моравию. Каким же образом из Моравии мог распространиться старославянский язык, если там его не было и в помине? Ну, стоит ли говорить, что чехи пользуются латинской азбукой и про переводы Библии, сделанные их «учителями», слышали лишь в баснях? Если дело «учителей» было подавлено на корню, то каким же образом оно распространилось даже не в соседние области, а за тридевять земель, на Дунай и в Россию? Не слишком ли?

Известный чешский историк Козьма Пражский в «Чешской хронике» [6] помянул некоего епископа Мефодия, но весьма справедливо в рассказе выше, что назначить его мог только папа, т.е. это был не греческий епископ Мефодий. Да, чисто формально папа мог поддержать греческого епископа, для него лично препятствий еще не было, но это значило вступить в конфликт с германским императором, который в то время уже был в духовном расколе с греками, со времен Карла Великого, а вступать с германцами в конфликт из-за горстки славянских «варваров» было, мягко говоря, нецелесообразно. Кроме того, как истинный человеколюбец папа не мог не предполагать с опасением, что греческого епископа германцы на ремни гужевые порежут… Зачем это нужно было? Следует помнить, что католики заявили свои права на Чехию еще в лице Карла Великого, обложившего страну данью, чуть позже было и крещение некоторых чешских князей, крещение в германское католичество. Отношения между греками и католиками в лице германцев прекрасно видны, в частности, из Окружного послания византийского патриарха Фотия от 867 г., вышедшего как раз во время пребывания «учителей» чехов в Чехии:

Но даже и варварский и христоненавистный народ болгар склонился к такому смирению и богопознанию, что, отойдя от бесовских отеческих оргий и отстав от заблуждений языческого суеверия, паче чаяния перепривит был к христианской вере.

Но — ох уж этот злой умысел и проделки клеветника и безбожника! Ибо таковое повествование, будучи темой евангельской, превращается в повод к печали, поскольку веселье и радость обернулись скорбью и слезами. Ибо еще и двух лет не чтил этот народ истинную христианскую веру, как мужи нечестивые и мерзкие — ведь как только ни назвал бы их всякий благочестивый!— мужи, из мрака вынырнувшие,— ибо были они порождением края западного — о, как поведаю о прочем?!— оные, напав на народ новоутвержденный в благочестии и новоустроенный словно молния или землетрясение, или обильный град, а точнее сказать — как дикий вепрь, подрывая и копытами, и клыками (см. Пс. 79 : 9 — 14), то есть путем гнусной политики и извращения догматов — до чего дошли в дерзости своей!— разорили, истребив, лозу Господа возлюбленную и новонасаженную [окончательное крещение болгар в греческую веру состоялось в 869 г. с боем].

[…]

Но ведь не только в этом проявили они свое безумие, но если есть какой-либо предел злу — устремились к нему. Ибо, в самом деле, вдобавок к упомянутым нелепостям сам священный и святой Символ веры, несокрушимо утвержденный всеми соборными и вселенскими постановлениями, покусились они — ох уж эти происки злодея!— подделывать фальшивыми умствованиями и приписанными словами, измыслив в чрезмерной наглости своей новшество, будто Дух Святой исходит не только от Отца, но и от Сына.

Кто слыхал когда-либо, чтобы подобные речи произносил хоть кто-то из нечестивых? Какая коварная змея (ср. Ис. 27 : 1) изрыгнула такое в сердца их?


Здесь, конечно, не только знаменитая проблема филиоквэ (filioque, от сына), еретическое добавление к символу веры, т.е. формально состоявшийся духовный раскол, но и столкновение интересов имперских. Поскольку же католики (германцы) явили не только ересь, но и посягнули на самую «Римскую державу»… Папы в то время еще не принимали филиоквэ, но в разбираемом случае речь идет о противостоянии германцев и греков, точнее, может быть, франков Карла Великого, который, кажется, первым и заявил филиоквэ. Окончательно же у католиков идея восторжествовала уже в XI в., когда ее и папа принял под давлением германского императора.

Вообще, начальство католическое, хотя и было формально независимым, всегда смиренно шло на поводу у событий или светских властей, германских или французских: они смиренно молчали, когда Карл Великий откуда-то выудил филиоквэ и в конце концов согласились с филиоквэ, они молчали, когда во Франции стихийно начались крестовые походы и в конце концов согласились с ними, они молчали, когда разгулялась инквизиция… Конечно, начальство католическое не могло придумать ни филиоквэ, ни крестовых походов, ни какую-нибудь очередную резню: «Убивайте всех — бог разберет своих». Начальство церковное всегда занимало подчиненное положение по отношению к властям или даже анархии, но и единства с ними не составляло. Отсюда трудно вообразить, что после Карла Великого папа без малейшей причины отважился бы пойти на конфликт с германцами, поставив им еретического, по их мнению, епископа — греческого Мефодия.

В связи с возвышенными проклятиями Фотия католикам и дальнейшими вооруженными действиями греков в Болгарии возникает, конечно, недоверие приведенной выше сказке об учителях чехов: если греки считали возможным искоренять влияние католиков огнем и мечом, понуждая болгар к приятию «истинной веры», то почему католики-то терпели у себя греческих миссионеров, забыв о попрании этими миссионерами «истинной веры»? Причем ведь не только католики терпели — папа римский почему-то благоволил к грекам и славянам, позволяя им вести богослужение «на местном языке»… Ужас, у католиков по сей день служба идет только на латинском языке, но тысячу лет назад для «учителей» чехов почему-то было сделано исключение. Не слишком ли?

Далее отметим, что если поездка Кирилла в Моравию в начале шестидесятых годов девятого века весьма сомнительна, отмечена лишь нашим летописцем, источник осведомленности которого неизвестен, то поездка Кирилла в то же время в противоположную сторону, на Русь, может быть косвенно подтверждена помянутым Окружным посланием Фотия:

Ибо не только этот народ переменил прежнее нечестие на веру во Христа, но и даже для многих многократно знаменитый и всех оставляющий позади в свирепости и кровопролитии, тот самый так называемый народ Рос — те, кто, поработив живших окрест них и оттого чрезмерно возгордившись, подняли руки на саму Ромейскую державу! Но ныне, однако, и они переменили языческую и безбожную веру, в которой пребывали прежде, на чистую и неподдельную религию христиан, сами себя с любовью поставив в положение подданных и гостеприимцев вместо недавнего против нас грабежа и великого дерзновения. И при этом столь воспламенило их страстное стремление и рвение к вере (вновь восклицает Павел: Благословен Бог во веки! (ср. 2 Кор. 1 : 3; 11 : 31; Еф. 1 : 3)), что приняли они у себя епископа и пастыря и с великим усердием и старанием встречают христианские обряды.

Фотий не мог лгать в Окружном послании и вообще публично, это исключено совершенно (все же монах, ему вообще лгать нельзя было — грех), а значит, в 867 г. на Руси был епископ — вероятно, тот самый просветитель славян Кирилл, как можно заключить из даты его поездки якобы в Хазарию:

Следует также отметить, что в так называемом «Паннонском житии» [7], написанном на основании сочинения, оставленного братом Константина Мефодием, который сам участвовал в хазарской миссии, от первоначального текста уцелело мало. Он искажен позднейшими переделками.

[…]

В конце 860 или в начале 861 г. [ссылка] Константин отправился в Хазарию не как частный проповедник, а в качестве полномочного представителя Византии. Его миссия имела явно политический, официальный характер. Прибыв в Крым, он на довольно длительное время остановился в Херсоне. Здесь, по словам «Жития», он изучил хазарский, а по другим данным, еврейский и самаритянский языки, нашел Евангелие и Псалтырь, написанные русскими письменами, и научился читать и говорить на русском языке.


М.И. Артамонов. История хазар. Издание второе. СПб.: Лань, 2001, стр. 444 — 445.

Требуется связать два факта: во-первых, в конце 860 или в начале 861 г. Кирилл, выехав в сторону Руси как полномочный представитель Византии, изучил русский язык по русским книгам, а во-вторых, в 867 г. на Руси был епископ, поставленный патриархом Фотием. Кроме того следует помнить и некую загадочную традицию, связывающую Кирилла с церковнославянами,— в частности, русскую азбуку, названную его именем, кириллицу. Житие же его, разумеется, лопается от лжи — обычное дело для святых такого рода, политиков. Скажем, цель поездки Кирилла якобы в Хазарию откровенно вымышлена в Житии:

VIII. Пришли же к цесарю послы от хазар, говоря: «От начала знаем лишь единого Бога, который (стоит) над всеми, и Ему кланяемся на восток, в остальном держась своих постыдных обычаев. Евреи побуждают нас принять их веру и обычаи, а с другой стороны, сарацины, предлагая мир и дары многие, принуждают нас принять свою веру, говоря: "Наша вера — лучшая среди всех народов". Из-за этого посылаем к вам [, вспоминая] старую дружбу и сохраняя (взаимную) любовь, ибо вы — великий народ, от Бога царство держите. Вашего совета спрашиваем и просим от вас мужа книжного. Если переспорит евреев и сарацин, то примем вашу веру».


Это наглая ложь: ко времени поездки Кирилла иудаизм в Хазарии уже господствовал, был государственной религией, введенный царем Обадием в начале девятого века,— и спорить было уже не о чем. Кроме того, как сказано выше, хазарские иудеи называли себя не евреями и даже не жидами, а хазарами, что в X в. было зафиксировано документально, в письме хазарского царя Иосифа какому-то испанскому иудею. Так куда же ездил Кирилл, если в Хазарии делать ему было совершенно нечего?

Ответ на недоумения по поводу поездки Кирилла следовало бы поискать в нашей древнейшей летописи. Там мы находим, к сожалению, не готовый ответ, а лишь почву для размышлений:

В лѣто 6370 [862]. И изгнаша варягы за море, и не даша имъ дани, и почаша сами в собѣ володѣти. И не бѣ в нихъ правды, и въста родъ на род, и быша усобицѣ в них, и воевати сами на ся почаша. И ркоша: «Поищемъ сами в собѣ князя, иже бы володѣлъ нами и рядилъ по ряду, по праву». Идоша за море к варягом, к руси…


Повесть временных лет. Издание второе, исправленное и дополненное. СПб.: Наука, 1999, стр. 13 // Подготовка текста, перевод, статьи и комментарии Д.С. Лихачева. Под редакцией В.П. Адриановой-Перетц.

Видим, что дата некоей революции, свержения власти в Новгороде, точно совпадает с датой поездки Кирилла: в 862 г. он мог быть уже на Руси. Да, но что же это может значить? И при чем здесь хазары?

В связи с цитированным посланием патриарха Фотия можно утверждать, что власть в Новгороде сменилась на христианскую, вероятно при помощи греков и их наемников хазар, но потом была восстановлена варягами. Кирилл же наверняка был убит при подавлении революции, что случилось после 867 г., после цитированного Окружного послания Фотия, где Фотий отметил, что на Руси есть греческий епископ, «принятый». Церковь, напомню, учит, что Кирилл скончался 14 февраля 869 года в возрасте 42 лет. Подробнее об этих событиях, приведших к гибели Хазарии и чуть не погубивших Византию, см. четвертую часть ст. «Древняя Русь и славяне» — «Мать городов русских».

Христианство, конечно, было у нас распространено задолго до Владимира, узаконившего его государственное состояние. Скажем, христианство могло быть принято как государственная религия еще при княгине Ольге, которая вообще собиралась замуж за греческого императора — то ли Константина Багрянородного, то ли Иоанна Цимисхия. Судя по уникальной осведомленности Константина о Киеве, отраженной в его книге «Об управлении империей», это был Константин. Договоренность была уже достигнута, Ольга побывала в Византии, и уже прибыли в Киев из Византии корабли за приданым, но от Ольги, как сообщает наш летописец, последовал неожиданно грубый ответ Константину по поводу приданого: «Когда простоишь у меня на Почайне столько же, сколько я у тебя в Суду, тогда и получишь», см. по ссылке выше под годом 6463 (955). Летописец темы свадебной избегает, хотя и сообщает в шутку о сватовстве императора, но очевидно, что корабли, греческие послы, прибыли в Киев именно за приданым, подарками, как сказано. Что случилось — неизвестно, но очевидно, что христианская наша партия проиграла и на сей раз. Поразительно, но эта случайность решила судьбу Хазарии: при христианском государственном союзе Руси и Византии уничтожение Хазарии едва ли состоялось бы, так как хазары покорились бы данному союзу без боя.

Моравская легенда родилась, безусловно, у нас: записана-то она в нашей древнейшей летописи, см. по ссылке выше под годом 6406 (898). У Козьмы же Пражского, как сказано выше, ничего подобного нет — только имя латинского епископа Мефодий. Вероятно, церковнославяне склонны это объяснять мракобесием Козьмы Пражского, поганого латинянина, но мракобес бы как раз с удовольствием поведал об изничтожении схизматической ереси, в красках бы ярких расписал, умиляясь… Вообще, этот источник чешской истории расценивается как достойный доверия, добросовестный и осведомленный.

Возможно, Моравская легенда имеет под собой некоторое основание. Скажем, Кирилл, будучи епископом в Новгороде, мог благословить перевод священных книг на русский язык, но азбуку русскую придумать он не мог, это сказка. Ну, например, с какой целью он ввел в азбуку две буквы И помимо Ы, две буквы О и две буквы У? Потом придумать это не могли, так как нужды в том не было никакой. Вообще, в сказании о письменах «черноризца Храбра» справедливо отмечено, что эта азбука избыточна, т.е. предназначалась, вероятно, еще для какого-то языка наряду с русским — не родственного… Ну, поскольку на русском севере легко находим следы тюркского языка, скажем имя города Вологда (это местный падеж тюркского языка от этнического имени волох — как Караганда; менее вероятно, что это тюркский падеж от русского слова волок), то разумно будет предположить, что этим языком был некий тюркский, имевший, конечно, более широкий набор гласных, чем русский. Подробнее об истоках см. в ст. «Древняя Русь и славяне».

Вообще, наша азбука представляет собой настолько совершенное и предельно приспособленное для русского языка средство обмена информацией, что невозможно даже предположительно числить ее составителем человека не русского, выучившего русский язык и говорившего на нем с неизвестным успехом всего лишь несколько лет. Это безумие. Например, в латинской Европе ничего подобного по своему совершенству просто нет. Ну да, скажут церковнославяне, у католиков ведь не было святого Кирилла — отвергли безумцы…

Вероятно, учение славянства и правда началось после Кирилла, но стоит отметить заблуждение церковнославян, милую недомолвку: речь идет отнюдь не обо всех славянах, а исключительно о находившихся под властью Византии, дунайских, в частности болгарах и сербах. Все прочие исторические славяне того времени к «учителям» Кириллу и Мефодию совершенно никакого отношения не имели, так как пользуются не русской, а латинской азбукой (даже у сербов латинская распространена наряду с русской), да и христианство греческое должны были считать ересью, как все нормальные католики.

Весьма сомнительно, что учение дунайского славянства связано с греческой властью (патриарх в Византии — это тоже власть была, как император), поскольку это невозможно согласовать с обычным отношением греков к славянским «варварам», как греки их называли даже значительно позже. Скажем, греческий император Иоанн Цимисхий с удовольствием жег «варварские» книги болгар, а следующий император вообще получил прозвище Болгаробоец — убийца болгар. С просвещением «варваров» это как-то мало вяжется, хотя делалось, несомненно, из лучших побуждений.

Распространение книг на понятном дунайским славянам русском языке, более понятном, чем греческий, связано могло быть не с благостью греков, а наоборот, с запретами их на переводы священных книг. В сущности, для дунайских славян русский язык был более удобен, чем для католиков латинский, так как они его более или менее понимали. Сам же процесс распространения русских книг начался, вероятно, с бегством из Новгорода в византийские пределы наших сторонников Кирилла после подавления их революционной христианской власти. Скорее всего, они и распространяли в Византии славянские байки, а также лживые легенды о своем вожде Кирилле, которым, вероятно, прикрывались от греков. После же утверждения христианства в русской митрополии, байки естественным образом потекли на Русь, но воспринимались уже как древняя мудрость, сохраненная гонимыми за правду… Обычное дело, не так ли?

Вполне возможно, что вместе с гонимыми за правду русские книги из Византии частью попали в Чехию, где было отмечено использование русского языка по меньшей мере в одном месте, но там это не укрепилось по совершенно естественным причинам — католичество и латинская азбука.

Воспринимая русский язык и священные на нем тексты, дунайские славяне вовсе не переделывали его на свой лад, как, например, наши никониане поганили древние книги. Неестественные вкрапления в русский язык у славян носят весьма незначительный характер, поверхностный. Вот, например, болгарский, как утверждают, список помянутого выше сказания о письменах, самое начало:

Сказание о письменах черноризца Храбра

Здесь только одна вещь, не употребляемая помимо Библии,— противительный союз «ну» (NѪ) вместо нормального но или нъ. Нехорошо, впрочем, выглядят и слова «Кръстившежеся» и «Гръчьскыми», которые наши не писали через Ъ: в Остромировом евангелии написано «крьстя», а слово греки в летописях — через Е или Ѣ. В остальном это именно тот древний русский язык, на который и переведено было священное писание. И разумеется, к болгарскому языку этот язык по синтаксису его не имеет ни малейшего отношения, даже самого поверхностного. Ну, например, откуда в связи с приведенным отрывком в современном болгарском языке тюркские падежи вроде «в книгата»? Это местный тюркский падеж, который в «старославянском» языке невозможен, древнерусском. Если это падеж «славянский», то почему его нет в тексте? Другой язык? Да, об этом и речь. Развивался собственный язык, а заимствованный «церковнославянский» сохранялся, причем заимствованный язык никоим образом не мог лежать в истоке развития собственного языка.

Совершенно невозможно вообразить, что нынешний болгарский язык, синтаксис его, развился из некоего славянского, хотя словарный состав в нем по преимуществу «старославянский», древнерусский. Ну, не было развития — была совершенно очевидная замена одного другим, скажем падежной системы на предложное управление, которое используется также в английском языке. Русский же язык появился в болгарской тюрко-германской среде значительно ранее духовных книг на русском языке — еще во времена аварского каганата, см. ст. «Древняя Русь и славяне». Этот русский язык, словарный состав его, и лег в основу болгарского языка. Впрочем, называть этот древний язык русским было бы неверно — он наверняка носил иное название, скажем варяжский, но подлинного имени его мы не знаем.

Сербский язык тоже развивался путями самостоятельными, вне какой-либо связи со «старославянским». Например, очень яркая противоречивая черта — переход древнего сочетания ЛЪ в современное О, скажем Београд, читао. Этот переход неверен, противоречит самой основе языка, чего, разумеется, не мог себе позволить его естественный носитель — обладающий безусловными рефлексами, а не условными, заученными. Вообще, отсутствие у славян редуцированных звуков, характерных для «старославянского» языка, древнерусского, является очень яркой чертой, отличающей их произношение, рефлекс языка, от произношения русского. Да, например, в украинском языке вроде бы сохранился редуцированный Ъ в словах, оканчивающихся согласным звуком, но на письме он не обозначается, да и редуцирование звуков в украинском немыслимо — в силу чего, вероятно, и сохранился редуцированный Ъ, застыл, за счет невозможности редуцирования конечных согласных (попробуйте сказать хлиб так, будто за Б идет гласная, но гласную не произносить вполне — это и есть редуцированный гласный). В болгарском, например, тоже вроде бы сохранился редуцированный Ъ и даже обозначается на письме, но он возможен под ударением, что тоже совершенно противоречит сути языка…

Стоит добавить, что в русском произношении глухие гласные звуки сохранились как класс — твердый Ъ и мягкий Ь, правда не везде, не во всех древних позициях. Например, в имени Мьстиславъ сохранился только первый глухой (Ь или реже Ъ), а второй пал, оглушив звук В до Ф. Таким образом, видим, что падение глухих гласных неким образом связано с появлением редуцированных согласных, тоже глухих, коих в славянских языках нет или почти нет. Также, например, помянутое выше слово «крьстя» ныне произносится почти так же, как в древности, но с усложнением глухого: крьестя, что, возможно, совпадает со словом КРѢСТЯ, так как буква Ѣ образована, вероятно, слиянием Ь и Е. Сохранились глухие гласные звуки в сербском языке, наиболее архаичном из всех, близком к древнерусскому, например српски, каковое слово невозможно произнести без глухих гласных.

Также в сербском языке появились новые буквы, Њ и Љ, сливающие глухой гласный Ь с предыдущей согласной Н и Л, что противоречит самой сути языка и не могло быть исполнено его носителями — людьми, обладающими безусловными рефлексами произношения. Рассмотрим пример, до какой степени данное слияние может быть пагубно,— имя Polska [Польска], Польша. Многие думают, что имя это происходит от слова поле, но это неверно, наоборот, от слова лес — Полесска, каковое слово образуется при прояснении под ударением глухого Ь, из польского написания попросту исключенного.

Влияние «старославянского» языка на болгар и сербов выразилось в том, что сегодня эти языки по словарному составу наиболее близки русскому — ближе стоят, чем прочие славянские. Вместе с тем невозможно, конечно, утверждать, что по синтаксису германизированный болгарский или «старомодный» сербский близок русскому. По синтаксису русскому ближе украинский, возникший значительно позже болгарского и сербского под влиянием польского и русского. По словарному же составу украинский следует объединить в группу с польским языком.

Впрочем, помянутый выше Козьма Пражский славянский язык присваивал только болгарам и русским:

Мария сообщила своему брату многое из того, что она видела и слышала в Риме [и что было] достойно рассказа и удивления; вдобавок она вручила ему грамоту, направленную апостольским дворам, содержание которой было такое: «Иоанн, слуга слуг божьих, посылает Болеславу, поборнику христианской веры, свое апостольское благословение. Справедливо будет обратить благосклонное наше внимание… Однако ты выбери для этого дела не человека, принадлежащего к обряду или секте болгарского или русского народа, или славянского языка, но, следуя апостольским установлениям и решениям, [выбери] лучше наиболее угодного всей церкви священника, особенно сведущего в латинском языке, который смог бы плугом слова вспахать новь сердец язычников, посеять в них пшеницу добрых дел, а плоды для урожая вашей веры отдать Христу. Будь здоров».


К данному замечанию о славянском языке издание дает следующий комментарий: «Хронист имел в виду, очевидно, ненавистный ему (как приверженцу католицизма) славянский Сазавский монастырь, которому покровительствовал князь Вратислав».— Это вне нашего интереса, так как Сазавский монастырь был основан уже в XI в. (около 1032 г. Прокопием Сазавским), но самое бытование в Чехии, недалеко от Праги, «славянского» языка, конечно, удивляет — не до такой, впрочем, степени, чтобы поверить в байки о Кирилле, просветителе чешском. Принести в Чехию русский язык могли помянутые выше страстотерпцы за правду. Разумеется, в Чехии они тоже распространяли славянские байки, так как слово-то сохранилось…

Как видим, русский язык священного писания воспринимался в Чехии времен Козьмы Пражского (1045 — 1125) отнюдь не как собственная древность, а как особый христианский обряд, сектантский. Это, безусловно, правильно, естественно, но вот нашим это даже в голову бы не пришло: даже в более поздние времена на русский язык переводились даже имена народов, скажем половцы (куманы, плавильщики, плавцы от слова плавить). Разумеется, была переведена и Библия, причем спрашивать разрешения у греков, разумеется, никому в голову не пришло. У нас это воспринималось нормально и естественно — как данность, но вот в прочих местах начинали думать, как видим, что помимо латинского и греческого существует в христианстве особый древний обряд — славянский…

Столь же вызывающим было и приятие Владимиром христианства. Он договорился с греческими императорами-соправителями Василием и Константином оказать им помощь против внутренних смутьянов в обмен на христианских попов, помощь оказал честно, но вот попов не дождался — обещанного три года ждут. Три года ждать, впрочем, Владимир не стал, собрался и для вразумления взял греческий Херсонес в Крыму (Корсунь наших летописей). Из Херсонеса он отправил в Константинополь следующее письмо, откуда напоминание о попах стыдливо исключено церковнославянскими историками: «Се град ваю славный взях; слышю же се, яко сестру имаете дѣвою, да аще ея не вдасте за мя, то створю граду вашему, яко и сему створихъ», см. по ссылке выше под годом 6496 (988). Далее, однако же, упоминаются «царицыны попы», т.е. Владимир получил из Константинополя и попов, и царицу (и из Херсонеса попов увел, и мощи святые оттуда унес). Представьте себе характер отношений после этого нехристианского насилия: мог ли даже возникнуть вопрос, на каком языке следует вести на Руси богослужение? Нет, по сравнению с вырванными силой попами и юной девицей в качестве пени это был сущий пустяк, о котором не стоило даже и поминать. Попов же несчастных, вероятно, переучивали на русский язык…

Письменность и письменная традиция у нас существовали, безусловно, до принятия христианства Владимиром в 988 г. Во-первых, сам он из Херсонеса отправил письмо в Константинополь, а во-вторых, в древнейшей летописи имеются дохристианские мирные договоры с греками от 6420 г. (912) и 6453 г. (944), см. по ссылке выше под данными годами, которые были откуда-то переписаны — вероятно, из нехристианских исторических источников, уничтоженных церковнославянами. Выдумать их не могли, так как название их по сей день никто понять не может: «Равно другаго свѣщания».— «Равно» — это, наверно, копия в смысле одна запись из двух равных (морфологически это слово представляет собой в т.ч. существительное), т.е. до ошибки переписчика в виду имелась вторая или иная копия договора, помимо греческого экземпляра. В истоке было, наверно, «равно другое»: Равно другое свѣщания, бывшаго при тѣхъже цесарихъ Лва и Александра, где свѣщание — это договор в современном смысле, в том числе лист бумаги. Термин «равно» похож на переводной (существительного такого нет в русском языке, разве что имя города Ровно), но едва ли это с латинского copia (изобилие) — может быть, с греческого слова σον, букв. равно в смысле копия, каковой вопрос обсуждал еще Е.Е. Голубинский. Ну, в любом случае, как уже сказано выше, переводить у нас любили и могли перевести на русский язык что угодно — старинный красивый обычай. В древнейшей нашей летописи есть ссылка даже на Гомера, «якоже Омир сказуеть» (μηρος, придыхание не прочитано, и греческая буква ита прочитана правильно, не как у католиков — эта), а ведь чтобы читать Гомера, нужно было очень хорошо знать греческий… Переводить же не стали, потому как «языческое» сочинение, «еллинское бесование»: письменная борьба с «язычеством» шла, как известно, насмерть.

Из древнейшей нашей летописи можно заключить, что существовало некое русское «языческое» историческое сочинение, датировать которое можно не позднее, чем началом IX в., т.е. временем до рождения Кирилла, до 827 г.:

Въ Афетови же части сѣдить русь, чюдь и вси языцѣ: меря, мурома, всь, мордва, заволочьская чюдь, пермь, печера, ямь, югра, литва, зимигола, корсь, лѣтьгола, либь. Ляховѣ же, и пруси и чюдь присѣдять к морю Вяряскому. По сему же морю сѣдять варязи сѣмо къ вьстоку до предѣла Симова, по тому же морю сѣдять къ западу до земли Агаряньски и до Волошьскые.

Афетово же колѣно и то: варязи, свеи, урмане, готѣ, русь, аглянѣ, галичанѣ, волохове, римлянѣ, нѣмци, корлязи, венедици, фряговѣ и прочии, присѣдять от запада къ полуденью и съсѣдятся съ племенем Хамовомъ.


См. по ссылке выше.

«Афетова часть» мира — это к северу и западу от горы Арарат, к которой после Потопа причалил Ной с сыновьями, Симом, Хамом и Иафетом. Это Европа в самом широком смысле — европеоидная раса.

Обратите внимание, в данном отрывке русские помянуты дважды: первый раз в естественном своем окружении, историческом, на русском севере, а вот второй раз — почему-то среди народов романо-германской Европы. Упоминание русских во втором списке прокомментировано следующим образом: «А.А. Шахматов и некоторые другие исследователи считают, что в перечень народов русь вставлена позднейшим летописцем — тем, который создал легенду о варяжском происхождении руси», Повесть временных лет. СПб.: Наука, 1999, стр. 384.— Нет, так как варяги помянуты в данном же списке. Если бы предполагаемую эту вставку произвел человек в своем уме, то он бы просто заменил варягов на русских, так как в той же летописи написано, что варяги и звались русскими.

Кроме странного раздвоения русских в приведенном отрывке указано совершенно невозможное для исторической Европы расположение варягов, кто бы они ни были: «По сему же морю сѣдять варязи сѣмо къ вьстоку до предѣла Симова, по тому же морю сѣдять къ западу до земли Агаряньски и до Волошьскые».— В данном списке ошибка — «земли Агарянски» вместо «земли Агнянски», как в иных списках, Английской. Увы, по соседству с англичанами никаких варягов не было, а предположение, что это шведы или норвежцы, не выдерживает даже самой примитивной критики: те и другие помянуты здесь же, в том же перечне, «свеи» и «урмане». Почему-то в списке нет датчан и некоторых иных народов, но есть по сути синонимы готы и немцы, предельно широкие для германцев этнонимы (слово немцы происходит от имени греческой «богини» гнева, Немесиды, а родилось оно явно по отношению к причерноморским готам; предположение же, что оно идет от слова немой абсурдно: во-первых, ударение было бы в конце, а во-вторых, немцы отнюдь не немые — очень даже любят поговорить).

Также в списке помянуты народы, которых не было и нет в исторической Европе, современной: варяги, волохи и корляги («корлязи», орляги — вероятно, перевод), из которых более или менее действительны только волохи и варяги (варяги, впрочем, у нас помянуты в раннее историческое время, при Ярославе Мудром в Новгороде, якобы еще были, но и только). Стало быть, источник сих данных лежит в доисторической Европе. Вместе с тем мы знаем, что доисторическую Европу очень сильно перетряхнул Карл Великий, умерший в 814 г. (собственно, он и есть автор современной романо-германской Европы, ядра ее), а последним государством доисторической Европы, с падением которого значительно изменились границы между странами и народами, стал Аварский каганат, прекративший свое существование, вероятно, после смерти Карла Великого, но точно до 827 г., года рождения Кирилла. Если же приведенные выше данные идут из Аварского каганата и были записаны русскими (нигде более таких данных нет), то случиться это могло точно не ранее кончины Аварского каганата, так как в новом мире эти данные потеряли вообще всякий смысл, да и существовать не могли, так как дунайские авары не оставили письменной истории. О связи же с русскими дунайских авар, которые, возможно, и являлись варягами, см. ст. «Древняя Русь и славяне».

Каждому должно быть понятно, что данные о народах и их расселении не передаются из уст в уста, как сказки и мифы, а составляют предмет изучения истории, письменной истории. Поскольку же у дунайских авар не было письменной истории, мы сталкиваемся в данном случае с русской письменной историей времен по меньшей мере кончины Аварского каганата, но испоганенной церковнославянами, идеологами. Хотя данных почти не осталось, можно допустить, что русские в приведенном выше отрывке помянуты дважды потому, что в древнейшем «языческом» сочинении их исток был указан среди доисторических народов Европы, вероятно среди авар, которым, как ни странно, не чужд был русский язык, см. указ. ст. Не ясно, зачем церковнославяне оставили это указание на свое преступление, но умом они обычно не отличались, а править исторические источники непросто. Да, авар в списке нет, но как раз их церковнославяне могли удалить из списка как несовременных ненавистников славян. Про русских, кстати сказать, мусульманские авторы говорили приблизительно то же самое, что наши про авар: грабят, мол, славян и продают в рабство (речь шла, впрочем, на деле о германцах, коих и называли славянами), см указ. ст., но было это, конечно, во времена для нас доисторические, «языческие» на церковнославянском языке. Черт побери, до того ведь дошло с пресловутым этим «язычеством», что в католическом Codex cumanicus читаем половецкое слово со значением грешник — языклы, т.е. язычник на церковнославянском языке. Это мания какая-то была, не меньше,— тем более, что христианизированных, как выяснилось, половцев, «поганых и безбожных враг», наши летописцы клянут на чем свет стоит.

В связи со сказанным возникает, конечно, вопрос: кто из славян, когда и на каких основаниях причислил «учителя» Кирилла к святым? Кто нагло приписал ему создание русской письменности, существовавшей до его рождения? Современные наши церковнославяне отвечают крайне уклончиво, не знают:

К лику святых равноапостольные Кирилл и Мефодий причислены в древности. В Русской Православной Церкви память равноапостольных просветителей славян чествуется с XI века. Древнейшие службы святым, дошедшие до нашего времени, относятся к XIII веку.

Торжественное празднование памяти святых первосвятителей равноапостольных Кирилла и Мефодия было установлено в Русской Церкви в 1863 году.


Да, чествование Кирилла вроде бы отмечено в святцах, записанных при Остромировом евангелии (XI в.),— 14 февраля, в день смерти, однако же затруднительно сказать на данном основании, кто и когда причислил его к святым: у греков он не известен, т.е., строго говоря, даже историческим лицом не является. Конечно, святой он у болгар и сербов, а также, возможно, у чехов, но любопытно бы было узнать, повторю, кто и когда причислил его к святым. Этот вопрос не ясен: никто не знает, откуда взялся этот святой. Если же неизвестно, кто, когда и почему канонизировал святого, то святой ли это?

После принятия христианства на Руси возник не только новый христианский обряд, мягко говоря не канонический с точки зрения Церкви, да еще и силой вырванный у греков, но и новое государство, основанное на святости его основателей, в частности Владимира, который был прямо провозглашен святым еще митрополитом Ларионом при Ярославе Мудром. Так, в известном Слове о законе и благодати Ларион прямо обращается к Владимиру как к святому — «честная глава», да и весь тон повествования сомнений в идеях автора не оставляет: существующая власть священна. Конечно, и создатели нового государства, империи, и самое государство требовало укрепления во святости, своеобразной канонизации, для чего дежурных заклинаний Лариона о святости Владимира было маловато, а греки новых святых признали бы только под пытками. Мешало равноапостольной святости Владимира и то очевидное обстоятельство, что христианство было распространено на Руси гораздо раньше Владимира, в том числе в письменном виде, т.е. апостолам он был откровенно не равен. Обе сложности можно было устранить через введение мифического славянского языка. Владимир становился равным апостолам, так как прошлое христианство принадлежало уже не русским, а мифическим славянам, и одновременно узаконивался новый обряд, не мы, мол, такие, а жистя славянская исконная, греками подаренная… Конечно, греческий миссионер был нужен, причем нужен был не чехам, не болгарам и не сербам, у которых миссионеров хватало, а именно нашим, русским, у которых никаких известных миссионеров никогда не было. Что ж, если греческого миссионера не было, его следовало найти или выдумать.

Кирилл, вероятно, был историческим лицом — тем самым русским епископом, которого помянул Фотий в Окружном послании (звать его могли иначе, да и брата у него, наверно, не было). Вероятно, он не благословил перевод священных книг на русский язык, а просто смиренно принял это по обычаю римских отцов, идя на поводу у событий, ведь книги существовали до него. Существовали, разумеется, и христиане, сторонники Кирилла, которые после его смерти бежали в Византию… Собственно, и искать церковнославянам было нечего, все лежало на поверхности: русские книги у беглецов и действительный миссионер, связанный с беглецами. Славянские байки могли придумать и беглецы, и коренные церковнославяне,— важно не это, а мотив, который в том и другом случае един — узаконить новый христианский обряд, придать ему характер древнего, массового и устоявшегося. Особенно же важно в сказании о Кирилле, что учительную его деятельность якобы поддержали не только византийские власти, но и римские, т.е. новый обряд был официально признан всей христианской Церковью — пусть пока и в вымыслах воображения наших церковнославян. Что ж, пройдет время, действительность забудется, а байки, поддерживаемые церковнославянами, останутся.

Итог деятельности древних церковнославян очевиден: если сегодня сказать кому-нибудь из современных церковнославян, что русский язык в христианстве является, мягко говоря, неканоническим, то в ответ, разумеется, будет дано развернутое сообщение о христианском языке славянской древности, широком распространении славянской письменности, о просветителе Кирилле от греков, чуть ли не благословленном даже римскими отцами… Не русский язык был введен в христианском обряде, нет, славянский, от которого и принял русский тяжкую духовную ношу. Словом, если русский язык через славянский идет и не от самого Христа (были и такие мнения), то уж точно уходит корнями в славянскую древность, равную или почти равную римской и греческой, христианской.

Славянская теория лишила нас древнейшей истории, уничтожила ее, подменив глупыми вымыслами о славянских древностях. Разумеется, из возбужденного воображения церковнославян перекочевала славянская теория в древнейшую летопись, где очень важное место занимает моравская легенда… Все усилия церковнославянских историков были антинациональны: они пытались любыми способами, в том числе наглой ложью, выпятить роль славян и, соответственно, лишить наш народ действительной древнейшей истории, ими и уничтоженной. Поневоле вспомнишь Пилата: что есть истина? Да и верно, ничто, лишь сладкая сказка очередного отца родного.

Тоже интересно:

  1. Славяне
  2. Украинский язык
  3. Синтаксис древнерусского языка
  4. Тюркизмы в русском языке

[2] См.: П.К. Коковцов. Еврейско-хазарская переписка в X веке, http://gumilevica.kulichki.net/Rest/.

Зову живых