На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Народ и язык

Дм. Добров • 27 ноября 2014 г.
  1. История
  2. Теории в истории
Народное творчество

В каких же отношениях друг с другом находятся народ и язык? Существует ли связь между развитием языка и развитием народа? Вопрос этот, если вникнуть в него, может показаться ошеломляющим и даже надуманным, но некая связь, хотя бы поверхностная, очевидна на примерах мировой истории. Каждый народ так или иначе, пусть даже в малейшей степени, обычно развивает свой язык в ходе своего исторического развития. Сложность же только в том, чтобы установить здесь некоторые зависимости или хотя бы их возможность, а также область их определения, которой, на первый взгляд, представляется человечество, набор всех языков (народов).  

Человечество, без сомнения, представляет собой биологическую систему — вид живых существ, разделенный на народы, которые так или иначе зависят друг от друга через очевидное в мировой истории влияние, оказываемое ими друг на друга. В связи с этим возникает вопрос: не зависят ли и языки народов мира друг от друга или, может быть, от чего-то большего?

Существует предположение, что все языки мира происходят от некоего единого языка или нескольких праязыков, но это предположение едва ли доказуемо, да и не существенно. Гораздо важнее понять, что все языки мира как средства обмена информацией построены в основе их по единой логике: в каждом языке единицами передачи информации являются слово, словосочетание и предложение со сказуемым во главе (подлежащее лучше не относить к главным членам предложения, так как оно, в отличие от сказуемого, не связано со всеми прочими членами предложения, второстепенными, т.е. не может образовать с ними словосочетание). Но уже система сказуемого может быть принципиально разной в разных языках, не говоря уж о менее значимых вещах. Даже в самом примитивном языке должны существовать хотя бы два класса слов и предложение, в модель которого и входят два этих класса — сказуемое и дополнение, действие и объект действия (субъект может подразумеваться). Стало быть, если и существовал единый праязык, то он был именно таков, ибо язык уже не может быть устроен проще. При этом вполне возможен теоретически и доязыковой уровень общения — бессистемный обмен названиями предметов и действий.

Вполне вероятно, что праязык (праязыки) и складывался указанным порядком — от бессистемного обмена информацией к систематическому, на уровне предложения, так как в основании любого языка лежит как минимум две теории — теория информации и теория обмена информацией, где под информацией понимается символьное представление действительности. Теория информации предполагает, что для эффективного обмена информацией смысловым должен быть не символ, или сигнал, как у животных, а набор символов, слово. Иначе говоря, теория информации предполагает построение неэлементарных символов, сложных, имеющих соответствие в действительности. Теория же обмена информацией предполагает построение упорядоченного набора этих сложных символов, слов, который мы называем предложение. Понятно, что для построения упорядоченных наборов слов, предложений, нужно иметь некоторый исходный набор слов, пусть даже небольшой, т.е. праязык (праязыки) должен был развиваться в два этапа, обусловленных разными теориями,— накопление словарного запаса и затем построение предложений, определенных на накопленном запасе слов.

Вполне возможно, что словарный состав праязыка был однозначен, т.е. в нем не было однокоренных слов. Иначе говоря, каждое слово, выражающее вещь, явление, действие и вообще что угодно, имело единственное соответствие в действительности. В таком случае общение было возможно. На данном уровне возможно даже построение простейших однозначных высказываний, псевдопредложений, включающих даже обозначение действия, так как времена условных сказуемых можно обозначать словами вчера, сегодня, сейчас, завтра, например: Я дрова рубка завтра. Возможны и чуть более сложные конструкции: Ты дрова рубка приказ завтра, где под словом приказ следует понимать приказ конкретного человека, его волю. Слова завтра и вчера уже могли быть в лексиконе человека, так как однозначное соответствие неких символов и действительности, однозначное отображение множества на множество, в математическом смысле является функцией, а функция в физическом смысле, в частности любое движение,— это действие во времени. При этом указанный способ обмена конкретной информацией не предполагал, разумеется, ни абстракций, ни классов (например, дерево — это объект класса). Данный способ обмена информацией весьма неэффективен с точки зрения обмена информацией вообще, но в силу однозначности высказываний люди должны были понимать друг друга. При попытке же выразить больше, чем возможно столь примитивным способом, возникало непонимание как залог развития…

Если проявить немного воображения и представить себе, как могло бы проходить развитие доязыкового общения среди людей, то нетрудно будет увидеть, что основополагающий для языка первичный набор слов должен был предельно сильно разниться от одной группы выживания (этнической) к другой, как в общих чертах дело обстоит и сейчас. При этом первичная синтаксическая модель предложения была общей. Последнее заключаем по двум причинам: во-первых, теоретическая основа всех языков и теперь общая, как показано выше, а во-вторых, теоретический источник всех языков является внешним по отношению к человеку. Оставив в стороне вопрос о неких первобытных людях с хмурым взглядом исподлобья, почему-то владевших математикой и логикой на современном уровне, заметим очевидное: в ходе своего возрастного развития человек постигает не столько определенный язык — язык может быть любым, независимо от этнической принадлежности человека, сколько теоретическую основу всех языков, указанную выше, причем происходит это на безусловном рефлексном уровне (разум не участвует, разве что память). Если же человек будет изолирован от общества в детстве, то рефлексное его развитие впоследствии завершиться не сможет, на что указывает пример т.н. одичавших детей, которые за упущенным развитием не могут нормально владеть человеческим языком, оставаясь, вероятно, на уровне доязыкового общения. Биологически они остаются людьми, но не вполне физиологически: рефлексное их развитие ненормально и исправлено быть не может.

Вопрос о происхождении синтаксиса и безусловных рефлексов языка, построенных на теоретических основаниях, конечно, любопытен, но неразрешим на нынешнем уровне развития наших знаний о мире. С современной точки зрения рефлекс, построенный на теоретических основаниях, представляет собой абсурд: если это правда, а мы это видим воочию, то следует признать отрицаемое «наукой» бытие если и не самого Бога, то некоего высшего разума, существующего в симбиозе с человеком и сформировавшего человека как минимум на уровне высшей нервной деятельности. Да, несомненно, чтобы создать теорию, и не одну, нужен теоретик — теоретик в современном смысле, а не первобытный человек с топором за опояской и хмурым взглядом исподлобья, не говоря уж о самце обезьяны и оной же самке. И никакое коллективное творчество здесь невозможно без координации его теоретиком, да и не наблюдается сознательного творчества такого рода в историческое время, когда возникли многие языки, например современный русский.

Первые языки различались, таким образом, только словарным составом, имея общий синтаксис, а потому перевод с языка на язык не представлял никакой сложности — нужно было только выучить слова. При отсутствии у первобытных народов письменности, жесткой культурной привязки их к определенному языку, первые языки должны были широко распространяться простейшим путем — через заимствование языка иной этнической группой, что происходит по сей день. Распространение языков данным путем должно было происходить от народов с относительно высокой культурой к народам с относительно низкой, т.е. в простейшем случае от сильных в военном отношении к слабым. При этом во многих случаях наверняка происходила ассимиляция — в том смысле, что язык слабого народа исчезал, а число носителей языка сильного народа увеличивалось. В историческое время так случилось, например, в Южной Америке, где теперь господствует испанский язык. Далеко не всегда, впрочем, военная сила означает культурное превосходство, и выживает, вероятно, язык представителей более высокой культуры, как это случилось, например, на востоке Великой степи, где после нашествия монголов возник современный Казахстан, сохранивший тюркский язык кипчаков и отчасти расовый тип монголов. Стало быть, можно допустить, что существование и развитие языка неразрывно связано с развитием культуры носителей языка.

Значительно более сложный путь развития языкового пространства человечества, чем заимствование чужого языка, добровольное или принудительное, заключается в возникновении принципиально нового языка, каковым является, например, современный русский. Он почти полностью сохраняет древний словарный состав и некоторые второстепенные связи древнерусского языка, указывающие на преемственность, но по своему синтаксическому строю не имеет совсем ничего общего с древнерусским, который по синтаксису значительно больше, чем на современный русский, похож на современный английский и на тюркский, см. ст. «Тюркизмы в русском языке».

Современный русский язык отошел от системы сказуемого, используемой в индоевропейских языках, построенной в заметной ее части на составном сказуемом (бысть учя), где одно слово, в частности, выражает время действия (бысть), а второе — протяженность действия (учя). В русском языке обе эти категории слились в одном сказуемом, одном слове, причем время обратилось в производную величину — зависящую от протяженности действия (совершенности, иначе говоря). Приведем примеры: Я пошел в кино (настоящее время, выраженное формой прошедшего) и Завтра я иду в кино (будущее время, выраженное формой настоящего). То же самое дает и формальный подход: подделывал — подделал (прошедшие времена) против подделываю — подделаю (настоящее и будущее время). Время сказуемого зависит от совершенности действия: совершенные действия лежат в прошлом, а длящиеся действия устремлены в будущее (иду), причем совершенность, приданная длящемуся действию (подделаю, пойду), тоже устремлена в будущее, так как завершится длящееся действие в будущем. Что же касается прошедшего времени вроде пошел, то это не глагол в истоке и ныне часто даже не причастие, как прежде (умерлъ есть), а краткое прилагательное: был — былой, пожил — пожилой, умер — умерший. Ну, а прилагательные находятся вообще вне времени.

Сохраняются у нас, впрочем, подобия составных сказуемых, например стал учить, буду делать, но в свете сказанного их следует рассматривать как сказуемое и его неличное определение, например пришел учить (учителем). Это не дополнение, а именно определение: действие не может быть объектом действия.

С точки зрения теоретика представленная система сказуемого не является неформальной (нелогичной), так как совершенность и протяженность действия формализуются при помощи суффиксов и приставок. Можно, разумеется, построить предельно логичную систему сказуемого, но она будет совсем не такой, как в современных учебниках, где утверждают, что русские сказуемые классифицируются по временам. Это, кстати, одна из значительных сложностей изучения русского языка: иностранцу говорят, что русские сказуемые классифицированы по временам, но он не понимает, как это происходит, потому что на деле время сказуемого является производной величиной.

Вдумаемся в изменения, происшедшие в русском языке. В примитивном выражении новое время сказуемого можно называть относительным в смысле известной физической теории, т.е. зависящим от «системы отсчета». Точнее же с точки зрения математики время сказуемого в русском языке является функциональным, т.е. представляет собой значение функции (действия). Фактически это равно утверждению современных физиков, что время может быть функцией движения (значением его), хотя обычно в физике дело обстоит наоборот: движение является функцией времени (определено на том или ином промежутке времени). В связи с этим сумеем ли представить себе уровень теоретика, который задумал систему сказуемого русского языка? Это вообще кто? Народ? Но позвольте, каким же образом народ построил фактически теорию относительности, если это деяние современные ученые считают произведением сущего гения? Да, народ гениален, но до такой ли степени? Можно ли даже во страшном сне уподобить народ высокопрофессиональному научному институту? Это вряд ли. Да, но как же тогда возник современный русский язык? А вот этого никто не знает, хотя процесс его возникновения отражен в письменных источниках…

Обычно мы знакомы лишь с очевидным творчеством народа — песнями, сказками, былинами, летописями, вышивкой, росписью и прочим, но сам факт существования языка общения, устроенного на формальных основаниях и закрепленного на рефлексном уровне, свидетельствует о том, что существует и некое иное творчество, скрытое от людей, несознательное (не следует употреблять бессмысленное слово «подсознание»: мы не фрейдисты). С точки зрения математики, если некие отношения и операции определены на некоем множестве, то множество это является алгебраической системой, логическим единством, что в полной мере относится к народу, на множестве представителей которого определены, в частности, формальные грамматические отношения, не понятные большинству людей в математическом их представлении, научном. Поскольку же сам народ не мог определить эти отношения и операции — хотя бы потому, что они ему не известны в научном представлении, то следует считать, что сделал это кто-то другой, неведомый наш теоретик… Значит ли это, что существует некое сверхсознание как область определения народа? И не является ли это сверхсознание частью области определения человечества? Да, это обычное и вполне логичное убеждение народов всех времен, за исключением некоторых современных ученых, невежественно считающих даже язык игрой природы — загадочной функцией от насущных проблем. Нет, формальная теория — это продукт не «эволюции», а разума.

Что же касается кажущегося логического противоречия — сверхсознание как особый дух народный и как функция, общая для человечества,— то оно здесь на деле отсутствует: любая функция обычно имеет некоторый набор значений, «воплощений», существует даже термин множество значений функции, и ничего здесь противоречивого нет. Противоречием бы было, наоборот, единственное значение функции: в данном случае не было бы функции как правила получения значений.

С формальной точки зрения получается, что если сверхсознание определяет хотя бы некоторые отношения на множестве людей, то некоторые действия народа являются его функцией. Это отнюдь не значит, конечно, что сверхсознание управляет каждым человеком на каждом шагу,— не управляет, а определяет. Понимать это следует так, что от определенных действий народа итог этих действий зависит, конечно, но в определенных рамках, заданных правилах, как, например, итог игры в шахматы зависит от действий игрока, тоже строго определенных, т.е. выполняемых по правилам. Хотя действия шахматиста определены на пространстве правил игры, отсюда никоим образом не следует, что воля его несвободна, что разработчик правил им управляет. Только в данном смысле мы и можем утверждать, что народ является творцом языка.

Все языки, как отмечено выше, построены на едином принципе обмена информацией — предложении во главе со сказуемым, но в разных языках отношения в предложении выражены самыми разнообразными способами. И получается, что языки, обладая единым и общим истоком, конкурируют между собой — в лице, вероятно, не столько самих народов, сколько их культур и, может быть, чего-то еще.

В рамках историографии обычно рассматривается политическая и экономическая конкуренция народов, вплоть до войн, но к конкуренции языковой все это ни малейшего отношения не имеет, как мы видели на приведенном выше примере: войну в Великой степи выиграли монголы, но в конкуренции языков победил, в частности, язык кипчаков — язык тюркского корня, на котором теперь говорят потомки кипчаков и монголов — казахи. В той или иной степени это касается всех языков кипчакской подгруппы (распространены они, грубо говоря, по степям от Алтая до Дуная, крымскотатарский и чувашский сюда не входят). Поразительно, ничего монгольского в Великой степи не осталось, хотя это кажется совершенно немыслимым…

Разумеется, конкуренцию языков нельзя вполне оторвать от политической и экономической конкуренции народов, но разница между ними в том, что политическая и экономическая конкуренция вполне зависит от воли народов, а языковая — почему-то нет или не вполне. Одни языки почему-то дают огромное потомство, например тюркский, языки-потомки которого во множестве распространены от Якутии до Турции, а другие — почти совсем ничего, например латинский. Сравнивать Тюркский каганат и Римскую империю, разумеется, трудно за скудным количеством сведений о Тюркском каганате по сравнению с Римской империей, но нетрудно заметить, что дело едва ли только в культуре: неужели Римская империя обладала низким уровнем культуры?

Нельзя утверждать, что причина широкого распространения тюркского языка заключается в отсутствии письменности у большинства народов, живших в Тюркском каганате и окружавших его, поскольку окружение римлян, за явным исключением эллинов, в принципе было таким же. В Европе, например, долгое время после гибели римлян письменность существовала только на латинском языке, но, несмотря на это, латинский язык в качестве этнического не распространился широко даже по своему естественному ареалу, а тюркский распространился по всему континенту, от Дальнего Востока до границ Европы, подавив в Малой Азии даже греческий язык культурной Византии. Да, в основе его распространения лежал естественный ареал — Великая степь, но если дело только в географии, то почему латинский не распространился широко по своему географическому ареалу? Занятно еще, что гунны, бывшие, вероятно, носителями языка тюркского корня, подобно тюркскому языку легко продвинулись от границ Китая в Европу, тоже через весь континент, тогда как Римская империя существовала только на берегах Средиземного моря. Могут, конечно, возразить, что римляне были не кочевники, но ведь кочевники никогда и не кочевали по всему континенту — у них всегда есть свой ареал.

Вполне возможно, что география имеет некоторое значение в распространении языков, но не единственное, вероятно, и не решающее. Например, арабский язык не распространился на тюркские народы, живущие в иных географических ареалах, хотя почти все они исповедуют ислам, а масса иных мусульман говорит на принятом ими арабском языке. Если судить по иранцам, которые имеют к арабам приблизительно такое же отношение, как эллины к римлянам, то можно допустить, что дело было в культуре, но нетрудно ведь допустить и то, что нераспространение арабского языка на тюркские районы представляет собой конкуренцию языков, которую арабский проиграл тюркским, несмотря на высокую арабскую культуру. Да, вполне возможно, что здесь сыграла роль не только некая мистическая сила тюркских языков, но и география. Например, арабский язык не смог распространиться даже на небольшую Испанию, несмотря на господство арабов (мавров) над большей частью Испании в течение нескольких веков. Едва ли можно считать население Испании, да и вообще всей романской Европы, пассионарнее арабов первых веков после Хиджры и, тем более, культурнее. Да, но что же тогда остается в причинах, кроме географии и некоей мистической силы языка? Как мы знаем, испанский язык после Реконкисты показал способность к распространению гораздо большую, чем арабский и даже любой в мире: он распространился почти на целый континент — Южную Америку и даже отчасти Северную (там, впрочем, есть и португальский в Бразилии, и иные языки на континенте, но преобладает испанский). Теперь же он распространяется с переселенцами все дальше на Северную Америку, несмотря на политику, экономику, культуру и все прочее… В шутку это уже называют новой Реконкистой, но шутка ли это в связи с мистической способностью испанского языка к распространению, ужасающей по своей силе?

Нетрудно заметить, что языки распространяются либо среди элит иных народов, как, например, персидский, французский, английский, либо среди всего народа, как, например, арабский, тюркский, испанский, русский. Часть из первых, впрочем, распространялась иной раз и среди всего народа или некоторой его части, например английский в Индии, а часть из последних — также среди элит, например арабский среди исламских элит неарабских стран.

Как видим, разные языки имеют разную способность к распространению, причем едва ли эта способность прямо зависит от культуры, представляемой языком, хотя широко распространяются, конечно, только языки культурные. Это необходимое условие, но едва ли достаточное для широкого распространения языка. Например, те же испанцы — это, несомненно, культурный народ, но едва ли самый культурный в мире, самый экономически развитый, самый сильный в военном отношении и так далее… Да, но в чем же тогда заключается удивительная способность испанского языка к распространению, превосходящая способность любого иного языка в истории человечества? Могут возразить, как обычно, что дело только в культуре. Допустим, но почему же тогда англичане, тоже значительно более культурные, чем североамериканские «индейцы», не смогли навязать им свой язык и свои порядки, как это сделали испанцы в Южной Америке, а вынуждены были в ходе геноцида уничтожить население целого континента? Может быть, англичане были значительно менее культурны, чем испанцы? Да с чего вдруг?

Что ж, в таком случае могут еще возразить, что германцы весьма жестоки, заметно более, чем романцы. Да, это верно сегодня, но неужели тогда они были много более жестоки, чем, например, знаменитый Фернандо Кортес и все прочие, вплоть до «индейской» элиты Юкатана? Не говоря уж о том, что сегодня Кортеса в Мексике уже за национального героя могут почитать (а не сегодня, так завтра смогут), это чистая фантастика: в Британии того времени человеческих жертв не приносили, в отличие от Юкатана (см.: Диего де Ланда. Сообщение о делах в Юкатане. М.: Ладомир, 1994). Несомненно, элита Юкатана была значительно более жестока, чем любые североамериканские «индейцы», англичане, французы и испанцы, вместе взятые, но она легко покорилась испанцам и прекратила свое существование, послушно став «благородными донами» и выучив испанский язык, а вовсе не жестокая элита североамериканских «индейцев», любившая, как известно, «трубку мира», погибла вместе со своими народами — лишь жалкие их остатки в резервациях дожили до наших времен. Так не проще ли будет предположить, что причина гибели одних и выживания других заключается не в патологической кровожадности англичан с французами и не в высшей культуре испанцев, неимоверно превосходившей британскую и французскую, а непосредственно в испанском языке, от синтаксиса его до фонетики? Да, предположение это, возможно, звучит странно, но не логично ли против демонизации англичан с французами и превозношения до небес испанцев?

Сделанное предположение любопытно, но на деле ничего не даст. Разумеется, сразу возникнет вопрос об эффективности языков по отношению друг к другу, но по каким же логическим критериям мы будем их сравнивать? Как отличить, например, более эффективное определение сказуемого от менее эффективного? Увы, нам это недоступно: чтобы проводить подобные сравнения, нужно подняться на уровень помянутого сверхсознания… А без этого представитель каждого народа, разумеется, признает свой материнский язык самым эффективным, красивым, удобным и вообще самым возвышенным в мире.

Поскольку теоретически сравнивать языки пока не представляется возможным, возникает закономерный вопрос: существуют ли объективные критерии оценки конкурентоспособности языков? Ясно, что численность носителей языка не является надежным показателем для определения его конкурентоспособности по отношению к иным языкам. Например, китайский язык является самым распространенным в мире, если судить по количеству его носителей, но эти носители сосредоточены по преимуществу в пределах одного народа — китайского. Значительно более надежным было бы считать количество народов, владеющих тем или иным языком — не только в качестве материнского, но и второго родного (от материнского родной язык отличаем: родных языков может быть два или более, а материнский всегда только один). Здесь, пожалуй, русский язык далеко опередит если и не все языки, то очень и очень многие: только в России проживает около двухсот народов, которые владеют русским языком как родным, да еще вокруг России живут народы, которые владеют русским языком в том же качестве…

Любопытно, что распространенность среди народов, сравнимую с распространенностью русского языка, мог бы иметь английский язык в Северной Америке, но все эти народы были уничтожены — т.н. «индейцы». Увы, мы вернулись к неразрешимому вопросу: почему североамериканские «индейцы» не смогли заговорить на английском языке? Не допустить ли все-таки, что причина была объективна?

Если для всеобщего сравнения языков у нас нет объективных критериев, то для сравнения только русского и английского языков такой критерий существует. Дело в том, что синтаксис древнерусского языка, на основании которого возник современный русский, весьма похож на синтаксис современного английского языка — вплоть до буквальных совпадений. Иначе говоря, современный русский язык ушел от тех логических оснований, на которых теперь стоит английский язык. Ну, и что же это такое, если не ошеломляющий прогресс? Отложим пока этот вопрос — приведем сначала примеры синтаксической общности древнерусского и английского языков.

Синтаксическая общность древнерусского языка и современного английского заключается, например, в обычных составных сказуемых рода бысть учя, в использовании простых предикативных форм (т.н. имперфект против причастия с окончанием -ed), в самостоятельных причастных оборотах, где причастие имеет свое подлежащее (абсолютный причастный оборот в английской грамматике), в отрицании рода никто же может рещи (на английский переводится буквально) и даже в использовании неличных форм, коими так богат английский язык:

Но приидетъ часъ, да всякъ, иже оубиетъ вы, возмнитъ ся службу приносити богу, Ин. 16, 2.– Возомнит себя службу приносящим богу.

В английской грамматике эта связка называется дополнение с инфинитивом, и на современный английский язык это предложение переводится буквально. При правильном употреблении неличная форма здесь необходимо должна укладываться в творительный падеж причастия, в том числе в переводе с английского, например: I see her run (to run) — Я вижу ее бегущей (переводить именно так не обязательно, но проверять правильность употребления следует именно так: форма должна оставаться логичной). Причина этого заключается в очевидном происхождении данной связки из т.н. двойных падежей — синтаксической связи не исключительно древнерусской, а индоевропейской, что распространяется и на английский язык. Поныне в русском языке частично сохранился только двойной именительный, например: он был хороший человек (хорошим человеком).

Как ни странно, синтаксическая общность древнерусского и английского языков доходит до такой степени, что перевод древнерусских текстов можно пояснять на современных английских примерах. Вот простейший пример из синтаксиса Слова о полку Игореве:

Не буря соколы занесе чрезъ поля широкая; галици стады бежать къ дону великому.


Цит. по: С.П. Обнорский. С.Г. Бархударов. Хрестоматия по истории русского языка. Часть первая. 3-е издание. М., 1999, стр. 219.

Предложение кажется вполне понятным в части отрицания, однако же это не так: если «не буря» соколов занесла, то что именно? Увы, пояснить это можно только на блестяще подобранном английском примере: No dog barked in the street (А.Л. Пумпянский) — буквально: Не собака лаяла на улице. Ладно, не собака, а кто лаял-то? Кошка? Пьяный хулиган? Нет, правильно будет: Собака не лаяла на улице. Равно будет и в приведенном предложении Слова о полку Игореве: Буря соколов не заносила через поля широкие — галки стаями бегут к Дону Великому. Удивительно это с современной точки зрения, не так ли?

Вернемся теперь к заданному выше вопросу: если русский язык ушел от того логического строя, синтаксического, в котором ныне пребывает английский, то является ли это прогрессом русского языка по отношению к английскому? Да, с оной стороны налицо принципиальное развитие, а с другой — его отсутствие, что можно заключить даже без обращения к синтаксису древнеанглийского языка: каким же образом современный английский язык сумел в итоге хоть какого-нибудь принципиального развития прийти к тому, что уже существовало тысячу лет назад, еще до начала его развития? Только отсюда следует, что принципиального развития английского языка не было. Иначе же говоря, русский язык является по отношению к древнерусскому новым языком, а английский по отношению к древнеанглийскому — нет. При этом некий прогресс английского языка в заданных рамках, разумеется, наблюдался, но сами рамки остались прежними. А впрочем, разве это прогресс? Что же такое прогресс, как не смена строя?

Проиллюстрировать сделанный выше вывод можно, например, следующим замечанием из работы по древнеанглийскому языку:

§ 230. Как можно видеть из приведенного перечня, в английском языке древнего периода имелись те же основные типы сказуемого, что и в современном английском языке. Однако в английском языке древнего периода распределение конкретных случаев между указанными типами было существенно иным.


А.И. Смирницкий. Древнеанглийский язык. М., 1998, стр. 290.

И наконец, не следует думать, что английский язык «хуже» русского, «ниже» и так далее — хотя бы потому, что фактически на том же по синтаксису языке говорили наши предки. Речь выше шла не об абсолютном положении какого-либо языка по отношению к иному, а о динамике развития языков, о некотором процессе, определенном, кстати, неизвестным образом. Это и должно уберечь разумного человека от любых поспешных выводов, которые окажутся просто немотивированными.

Поскольку сделанное сравнение развития русского языка и английского совершенно объективно, то возникает вопрос: не является ли русский язык более конкурентоспособным по отношению к английскому вследствие своего развития, долгого использования его на всех без исключения поприщах? Так, древнерусский язык, в отличие от английского, всегда был языком государственными, языком Церкви, языком науки и языком международного общения, что относится и к современному русскому языку, с той только разницей, что он не является ныне языком Церкви, которым формально остается язык древний. Может быть, не все знают, что английский язык далеко не всегда был даже государственным языком, не говоря уж о прочем: в одиннадцатом веке Британию захватили норманны (из французский Нормандии), и языком знати, государственным, долгое время оставался французский…

Пожалуй, логично будет предположить, что широкое использование языка — не только письменное — является залогом его развития и, соответственно, повышения его конкурентоспособности по отношению к иным языкам. Во всяком случае, в остальных областях человеческой деятельности дело обстоит именно так: развивается только то, что усиленно используется, а спросом, в свою очередь, обладает только используемое, необходимое.

Безусловно, развитие языка невозможно без участия народа, и очень даже может быть, что в развитии языка отражено развитие духа народного, значение помянутого выше сверхсознания, «воплощение» его. А в чем же может выражаться дух народный, как не в жизнедеятельности народа, воплощении его души в то или иное дело, например — в защиту Отечества?

Любопытно, однако, вспомнить о Британской империи — наверно, самой крупной империи в мире за всю его историю, буквально мировой. Выше мы видели, что никакого особенного развития английского языка не было, а особенное, совершенно уникальное, развитие Британской империи, между тем, налицо в истории. Могла ли Британская империя быть построена без развития духа народного, выражаемого развитием английского языка? Или, может быть, дух народный выражается не в захвате чужих земель и тем более не в обращении иных народов в рабство, а в чем-то ином? Ну, разве Британская империя построена была на желании защитить Отечество, которому ничуть не угрожали покоряемые народы? Или, может быть, британцы хотели чем-то помочь угнетаемым народам? Нет, но на чем же тогда благородном, возвышенном, духовном могла быть построена Британская империя?

Разумеется, из того соображения, что Британская империя была построена отнюдь не на духе народном, не следует делать вывод, что у британцев никакого духа не было и нет. Был, конечно, и есть наверняка. Например, кто не знает Шекспира? Разве это не воплощенный дух народа и английского языка? Найдутся, конечно, и другие примеры, но вопрос в ином: как это соотнести с относительно малым развитием английского языка, непринципиальным? Не надумана ли предложенная выше связь между развитием языка и народа?

К сожалению, измерить дух количественно невозможно — измерить можно только изменения в языке, причем никакой абсолютной меры и количественной здесь нет и пока быть не может — только относительная, как показано выше.

Кто знает, может быть, величина Британской империи — множество колоний ее — обусловлена была именно недостатком духа народного, который затмила жажда наживы. Любопытно с этой точки зрения, что наибольшую агрессивность в отношении прочих народов проявляли именно периферийные государства Европы, варварские по отношению к культурному центру, который представляли три страны, Германия, Франция и Италия, не имевшие столь больших колоний, как, например, та же Британия. Здесь, однако же, сразу вспоминается периферийная Испания, проявившая, как показано выше, великий дух своего народа, несмотря на жажду наживы отдельных лиц, обычную для Европы. Что ж, выходит, благородные доны оказались лучше джентльменов — чище, выше душой, вот и вся разница. Причина же их возвышения над джентльменами, может быть, заключается в том, что они свое положение завоевали в бою — не покорились захватчикам-маврам даже на протяжении столетий, а джентльмены тихо вышли из французских рабов, а то и вовсе из французов. Но главное, может быть, в том, что благородные доны и вообще испанцы не сдали свой материнский язык на откуп захватчикам, а джентльмены по сей день говорят на языке, сильно испорченном французами; даже самое слово джентльмен начало берет из французского языка (gentil, благородный). Так, Британия, как уже сказано выше, в одиннадцатом веке была завоевана французами (норманнами), причем, в отличие от Испании, фактически по итогам всего одного сражения (1066, битва при Гастингсе), а знати французской, разумеется, нужно было общаться с народом — отдавать приказы. Приказы эти отдавались письменно учеными французскими писарями, которые и внесли в письменный английский язык свой дух, совершенно ему чуждый… Увы, сегодня следует говорить не о правилах правописания в английском языке, как, например, во французском, а о правилах чтения. Они существуют, да, но все-таки в англо-русском словаре вы увидите транскрипцию каждого слова — правильное прочтение. Если же вы откроете, например, франко-русский словарь, то ничего подобного уже не увидите. И этот французский отпечаток в английском языке сохранится на всю его оставшуюся жизнь.

Безусловно, дух есть у каждого народа, т.е. в той или иной степени развивается каждый язык; даже заимствованные языки приспосабливаются народами под свои возможности. Впрочем, в связи со сказанным выше все языки в мире являются заимствованными, но одни дают в устах народа новый логический строй, как мы видели выше, т.е. уже новый язык, а другие сохраняются без принципиальных изменений. Мы не знаем, почему это происходит, и глупо бы было объяснять это заплесневелой европейской мыслью, уже многие века повторяемой в мире на разные лады, есть, мол, передовой тип человека, расовый, социальный, теперь уже и сексуальный, а есть отсталый, «нецивилизованный», «тоталитарный», т.е. тоже социальный. Нет, в совершенно определенной этнической системе мы можем выделить не ведущий тип человека, а ведущие в плане культуры народы, например немцев, французов и итальянцев в Европе, но отсюда никоим образом не следует, что немцы, например, более развиты, чем представители иных этнических систем, например испаноязычные южноамериканцы. Сравнивать их невозможно хотя бы потому, что немцы находятся уже в конце пути, а латиноамериканцы — в начале.

К тому же, мы видим, что этнические системы не всегда совпадают с языковыми. Например, этнически испанцы являются вовсе не главным народом в Европе, но лингвистически они представляют собой родоначальников крупной языковой группы народов, т.е. с данной точки зрения являются одним из главных народов в мире.

Возникает вопрос, соотносятся ли лингвистические процессы в мире с этническими? Да, на примере части тюркской общности выше мы видели, что лингвистические процессы оказывают влияние на этнические, если идет конкуренция языков. То же самое относится к «индейцам», которые противостояли представителям английского языка и испанского. Иначе говоря, комплиментарные отношения как безотчетная приязнь или неприязнь наблюдаются, вероятно, не просто между народами, а между представителями определенных языков. С этой точки зрения прекрасно объясняется, например, рост неприязни между нами и европейскими народами по мере развития современного русского языка в поколениях и веках, по мере отхода его от привычной индоевропейской базы.

Таким образом, получаем, что основа суперэтнических систем является лингвистической, построенной на принципе как конкуренции языков, так и комплиментарности их по отношению друг к другу. Отсюда нетрудно заключить, что человечество идет отнюдь не к развитию высшего социального типа человека, как думали и думают почти все в мире, от расистов и марксистов до современных либералов, а к развитию разума и, соответственно, вытекающих из него отношений между людьми и народами. Современные либералы, как прежде расисты и марксисты, хотят сломать этот порядок, но противодействовать ему бессмысленно, потому что данные процессы имеют не известную нам область определения — на уровне помянутого сверхсознания, которое определяет и дух народный, и развитие народного языка. Для нас это просто очередной «закон природы», изменить который мы не сможем ни при каких условиях, но можем наблюдать его и изучать, как поступаем в прочих случаях. И с точки зрения этого закона выживать должны не самые сильные языковые группы, не самые жадные и жестокие, а самые совершенные. Удивительно ли это?

К сожалению, даже до лингвистического совершенства любой языковой группе или народу еще очень далеко, но если и существует какое направление развития человечества, определенное свыше, то заключается оно именно в этом, а не в развитии экономики, которая тоже, как и все прочее в мире, является производной культуры и образования — разума. В сущности, никакое совершенство не навязывается людям, но путь к нему, в том числе совершенству политическому и экономическому, открыт через достижение совершенства в области культуры и образования — разума. Разум же необходимо должен опираться на некоторые теоретические правила — заданные ему рамки, которыми и является любой язык как теория обмена информацией.

Тоже интересно:

  1. Происхождение языка
  2. Происхождение человека
  3. Происхождение жизни
  4. Власть и народ

Зову живых