На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Иван Грозный

Дм. Добров • 2 августа 2012 г.
Содержание статьи   Приложения
  1. История
  2. На третьем царстве
Васнецов. Иван Грозный

Образ Ивана Грозного у нас, к сожалению, очень сильно искажен историками от идеологии. Так, можно доказательно утверждать, как мы увидим ниже, что Иван Грозный не был ни самым ужасающим тираном своего времени, как утверждают одни, ни умным и образованным человеком, как утверждают, кажется, все без исключения. Лично он вообще ничем не выделился на своем поприще: хотя перед ним открыты были все пути мирские, он не стал ни военачальником, ни дипломатом, ни управляющим, ни философом, ни писателем, ни даже монахом, как мечтал,— так и остался ничтожеством с единственным своим «великим» убеждением: «государство — это я». И несмотря на то, что многие историки разделяли и разделяют глупое это положение, оценивая, например, личность Ивана Грозного с точки зрения достижений русского народа за время правления царя, принять эту чушь невозможно. Достижения народа принадлежат отнюдь не Ивану Грозному и, разумеется, не любому иному правителю или синклиту, а только самому народу. Правителя же следует оценивать не с точки зрения достижений народа, а по тому, насколько он этим достижениям способствовал или препятствовал, не так ли?  

Личность Ивана Грозного

Каждому, наверно, знаком образ Ивана Грозного по фильмам и литературе. И возникает забавный вопрос: как вы думаете, что сказал бы Иван Грозный, если бы увидел любой из современных фильмов о нем или прочел любую художественную книгу? Режиссеры бы и писатели очень удивились, он бы пришел в полный восторг, в ликование, и даже «благословил» бы каждому из них какую-нибудь побитую молью лисью шубейку да несколько тертых ефимков (не жмот, нет: казна бережливую руку любит). И объясняется предполагаемая эта реакция очень просто: в современных художествах представлен он весьма значительным человеком, каким в действительности не был, но страстно хотел бы стать. Мне возразят, в современных художествах он представлен грешником? Да, но поскольку гордиться ему особенно было нечем, он гордился даже самыми грязными грехами своими, с неизъяснимым, кажется, наслаждением перечисляя их весьма высоким слогом:

И поскольку [негоже] быть уму зрящим и Бога, и царя в страстях, я разумом растлен был, скоту стал подобен умом и разумением, поскольку голову осквернил желанием непотребных дел и помыслом о них, уста – рассуждением об убийстве, блуде и всяком злом деле, язык – срамословием и сквернословием, гневом и яростью, шею и грудь – гордостью и чаянием велеречивого разума, руки – осязанием непотребного, грабежом ненасытным, терзаниями и убийствами внутренними, бедра – противоестественным блудом, непотребным воздержанием и опоясанием на всякое злое дело, ноги – движением быстрым ко всякому делу злому.


Просто стихи, возвышенный стиль пиитический. Ну, кто еще столь высокопарно о грязных своих грехах пишет? Помилуйте, ведь он по гордыне своей даже грехи свои обожал… После же воспевания грехов своих он, как это ни поразительно, Евангелия чуть ли не листами цитировал, словно оторваться не мог. Еще одна любимая игрушка.

Судя по письмам его, по наклонности любой пустяк обосновывать цитатами не ниже, чем из учения св. отцов, Иван Васильевич был редкостный зануда. Весьма вероятно, что любой пустяк он мог с удовольствием обсуждать часами, а то и днями. Например, как по чину царю в церкви появляться? Обсуждаться могло все, вплоть до исподнего, причем даже на последнее наверняка нашел бы он подходящую, по его мнению, цитату из сочинений св. отцов. Разговаривать с ним, вероятно, мог далеко не всякий: такого рода бабий характер даже не всякая баба вытерпит. Вполне возможно, это одна из причин неудачной его семейной жизни. Издалека-то он представлялся великим, а поговори с ним денек, и за испарившимся куда-то величием откроется исключительное ничтожество, мнящее, впрочем, себя по высшему чину, царскому.

Помимо гордыни и нудности, третьей заметной чертой его характера являлась жадность или, как мягче сказать, несказанная бережливость. Например, даже в письме в Белозерский Кириллов монастырь он вперемежку с верстовыми цитатами из св. отцов настраивал братию на бережливость. К несчастью, строки эти до нас дошли лишь частично (часть текста письма, вероятно, утрачена):

…да и украшение церковное у вас вместе бы было. Тогда бы вам это прибыльнее было, а расхода-то прибыли не было бы: все бы было вместе, и молитва общая. Думаю, и Богу бы приятнее было.


Равно и в Духовной своей грамоте он понуждает детей, мол живите по правде, но и выгоды своей никогда не упускайте. Что ж, оно и верно, казна бережливую руку любит.

Жадность Ивана Грозного, а заодно и фантастическая его глупость, отлично проявилась в ходе нападения опричников на Новгород в январе 1570 г. Пришел царь со своими демонами на врагов, как он полагал по глупости, но врагов-то он начал банально грабить, выколачивать из них деньги, как бандит с большой дороги. Самая суть конфликта заключалась в том, что польский король требовал себе Новгород (еще и Псков, и Смоленск), а Иван Грозный по глупости боялся потерять Новгород, почему и видел везде изменников, служивших польскому королю. Нормальный человек, у которого в голове была хоть малая капля рассудка, просто признал бы польского короля душевнобольным или окончательным дураком, каковым он, вероятно, и был в действительности, но Иван Грозный принимал польские бредни всерьез…

В Новгороде царь был жесток лишь по необходимости и, конечно, по жадности. Вообще же, в нормальных условиях, вопреки общепринятому мнению Иван Васильевич не был ни злым, ни тем более грозным. Думаю, он даже вспыльчивым не был, во всяком случае — ненормально вспыльчивым, чрезмерно. Эту его особенность открывает нам весьма любопытное письмо его в Белозерский монастырь. Впрочем, чтобы обнажить в этом письме любопытное, нужно удалить из него пронизанное гордыней восхваление своих грехов, нудность страшную, выраженную в глупейших низменных примерах монастырской «крепости», и верстовые цитаты из сочинений св. отцов, совершенно в письме не уместные и даже оскорбительные для братии, так как речь в них идет о пренебрежении монашеским чином. И осталось бы тогда весьма любопытное место в конце письма:

И наперед бы вы о Шереметеве и об иных нелепицах нам не докучали: нам о том никак ответа не дать. Сами ведаете, коли благочестие не потребно, а нечестие любо. А Шереметеву хоть золотые сосуды скуйте и чин царский устройте – это вы ведаете. Уставьте с Шереметевым свое предание, а чудотворца отложите, так будет хорошо. Как лучше, так делайте. Сами ведаете, как себе хотите с ним, а мне ни до чего того дела нет. Впредь о том не докучайте: воистину, ни о чем не отвечу. А что весной вам Собакины от моего лица злокозненную прислали грамоту, то вы бы с нынешним моим писанием сложили и по слогам уразумели, и потому наперед нелепицам [не] верили.

Бог мира, пречистая Богородицы милость и чудотворца Кирилла молитвы буди со всеми вами и нами. Аминь. И мы вам, господа мои отцы, челом бьем до лика земного.

Очень либерально царь-батюшка сообщает, что мелочных доносов более разбирать не будет, даже и писать их не стоит. Это, впрочем, он прихвастнул: приди ему из монастыря новый донос, он бы еще версты две поучений написал, да с цитатами из св. отцов… Поговорить он, видно, очень любил, общительный был человек.

Любопытна реакция царя на донос — увещевание. По мнению царя, выраженному в письме ясно, помянутый Шереметев — чуть ли не бесовский прислужник, однако же царь никаких мер к нему принимать, кажется, не собирался, оставляя решение на воле игумена и братии, которые Шереметева поддерживали и бесовским прислужником, видимо, не считали. Более того, царь и не требовал никаких мер, кроме соблюдения монастырского устава. Нельзя не признать, что все это в высшей степени либерально, а тирану в высшей степени не присуще — тем более столь самовлюбленному, как Иван Васильевич.

К доносу привел конфликт между бывшим воеводой Иваном Шереметевым и родственником царя Василием Собакиным, то ли отцом, то ли дядей царской жены Марфы Васильевны Собакиной, прожившей после свадьбы только пятнадцать дней. Шереметев ушел в монастырь сам, «по загривку его никто не бил», а Собакина силой направил, видимо, Иван Васильевич — «дурость покрыть», после того, как племянники Собакина умыслили извести царя чародейством, подозревая его, вероятно, в убийстве жены. В итоге конфликта Собакин, видимо, умер, как можно лишь предполагать из текста письма:

Одно было мне досадно, что вы слова моего не поддержали. Собакин приехал с моим словом, а вы его не поберегли, да еще и моим именем поносили, чему суд Божий стал быть. А было пригоже нашего для слова и для нас его дурость покрыть да вкратце уладить. А Шереметев от себя приехал, но вы его чтете и бережете. Тут уж не Собакину ровня, моего слова больше Шереметев. Собакин из-за моего слова погиб, а Шереметев от себя воскрес.

Выражение «вы его не поберегли» и помянутый суд Божий, конечно, наводят на мысли о смерти Собакина, но последнее предложение едва ли нужно понимать буквально, так как Шереметев едва ли буквально воскрес из мертвых. Впрочем, кто знает, что там было…

К Собакину царь особенной любви не питал, в письме он именует его «злобесным псом», а к Шереметеву — особенной ненависти. Может быть, некоторое безразличие к случившемуся вызвано именно отсутствием ненависти к тому и другому, но все же и это отсутствие ненависти, уравновешенность, не похоже на состояние буйного тирана, каким пытались представить царя некоторые историки, точнее — идеологи. Нет, в цитированном письме перед нами предстает человек не злобный и не вспыльчивый, даже наоборот — зануда изрядный.

Письмо в Белозерский монастырь открывает нам еще одну любопытную черту царского характера — желание принять монашество:

Тогда с игуменом был Иоасаф, архимандрит Каменский, Сергий Колычев, ты, Никодим, ты, Антоний, а иных не упомню. И в случившейся беседе долгой я грешный возвестил вам желание свое о пострижении и искушал, окаянный, вашу святость слабыми словами, а вы возвестили мне в Боге крепкое житие. И как услышал я о сем божественном житии, тотчас возрадовалось скверное мое сердце с окаянною душою, ибо обрел я узду помощи божьей для своей невоздержанности и пристанище для спасения. И обещание дал я вам с радостью, что нигде более, если благоволит Бог, в благополучное время здоровым не постригусь, только в пречестной сей обители пречистой Богородицы, чудотворца Кирилла построения. И с вами на молитве я окаянный преклонил скверную свою главу и припал к честным стопам преподобного, игуменом тогда бывшего, вашим и моим, на то благословения прося, тогда как он руку на меня возложил и благословил меня на то, что я выше указал, как новопришедшего постричься.

Вроде бы происходит так, что при благословении священник осеняет знамением просящего и призывает Бога, а благословляет или не благословляет просящего уже сам Бог, т.е. уже Бог решает, как будет дальше… Если дело, как говорится, богоугодное, то итог его должен быть положительный. В летописях есть сведения, будто перед смертью Иван Грозный постригся под именем Иона, но это уже едва ли имеет отношение к благословению.

Страсть царя к монашеству объясняется, вероятно, страхом его перед будущим судом за грехи, рабом которых он был. Да, он похвалялся своими грехами, но это ведь только потому, вероятно, что особенно-то хвалиться ему было нечем, да и хвалился он грехами все же в смысле покаяния, вот, мол, какой я покаянный, окаянный, любите меня за это и уважайте. В принципе, он наверняка хотел бы избавиться от грехов своих — например, чудом истинным, каковым чудом или первым шагом к нему он и мог мнить принятие монашества (считается так, что с принятием монашества мирские грехи прощаются, ведь это высшая степень покаяния «грех ради наших»). Это, конечно, положительная черта, так как далеко не всякий раб греха способен признаться даже себе, что он не свободен, действует не своей волей, которой у него вовсе почему-то нет.

С желанием искоренить грехи связано также, наверно, увлечение царя христианским учением, весьма, впрочем, своеобразное увлечение, призванное не исправлять царское поведение, а оправдывать его. Память у него была, вероятно, не очень хорошая, и отдельные положения евангельские он невольно искажал на свой лад, на потребу настоящему времени. Вот самый потрясающий пример, извращенная выдержка из Евангелия в Духовной его грамоте, завет сыновьям:

Как сказано было в Евангелии: если кто ослушается отца, смертию да умрет.

Нет, в Евангелии сказано было не так: «Иже злословитъ отца или матерь, смертию да оумретъ», Мф. 15, 4, Мк. 7, 10.

Вообще, все христианство царя — это сплошная показуха, никто его никогда ничему не учил или, может быть, учил, да не научил. Цитировать же письменными верстами св. отцов или Евангелия можно и обезьяну приучить, да что толку в бездумном переписывании? Вот еще один просто потрясающий пример христианских воззрений царя из письма в Белозерский монастырь, которые на деле являют его язычество, т.е. потребительство по отношению к Богу:

Смотрите же, слабость утверждает или крепость? А вы чем над Воротынским церковь поставили? Значит, над Воротынским церковь, а над чудотворцем нет? Воротынский в церкви, а чудотворец за церковью! И на Страшном суде Спасителя Воротынский да Шереметев выше станут, Воротынский церковью, а Шереметев законом, потому что их [вклад?] Кириллова крепче.

Вероятно, по мнению царя, выше стал бы тот, кто больший внес выкуп за грехи, а не тот, кто больше покаялся. По христианским же воззрениям, избавиться от грехов подношениями нельзя, невозможно. Освободиться от них можно только покаянием, и это одно из центральных положений христианства, резко отличающее его от язычества, представители которого искупали грехи подношениями своему идолу. Впрочем, некоторые называющие себя христианами делали и хуже, превратив Церковь в преуспевающий банкирский дом, но это было в иных странах.

Наряду с примитивными религиозными воззрениями, достойными разве что язычника, царь высказал в том же письме и жутко либеральные идеи христианские, в его время не общепринятые и почти противоположные тому, что было приведено выше:

И [если] только пострижением вражды мирской не разрушить, тогда и царства, и боярства, и никакой славы мирской [не] отложить. Кто был велик в бельцах, тот и в чернецах. Тогда тому же быть и в царствии небесном: кто здесь богат и велик, тот и там богат и велик будет. […] Но это ли путь спасения, что в чернецах боярин боярства не сострижет, а холоп холопства не избудет? Да как же апостола слово «нет ни эллина и скифа, ни раба и свободного, все едины во Христе»?

[…]

Ведь коли равенство, тогда и братство, а коли неравенство, какому же братству быть? Тогда иноческого жития нет. А ныне бояре по всем монастырям то упразднили своим любострастием.

Не ясно, как в голове царя укладывались вещи, почти взаимоисключающие. Здесь он мирскую честь и даже богатство отрицает для царствия небесного, а выше признал вклад мирской важным. Речь выше, впрочем, шла не именно о царствии небесном, а всего лишь о Страшном суде, да и честь мирская с богатством, строго говоря, не равна вкладу искупительному, выкупу за грехи.

Столь сильный разнобой во взглядах показывает, что христианские воззрения царя складывались стихийно и произвольно, без надлежащего руководства, а значит, он был прав относительно Сильвестра, духовника своего в юности, и его хищнических действий. А ведь историки царю не верят, полагая Сильвестра чуть ли не ангелом, что, как мы видим, действительности не соответствует. Во всяком случае, Сильвестр образованием царя и не думал заниматься — если, конечно, сам образован был. Занятно, не Сильвестр ли внушил царю идею известного банкирского дома, что от грехов тяжких можно откупиться на сем свете?

Сильвестра, кстати, царь в том же письме помянул как склочника, а то и бесовского прислужника:

Почто из-за Шереметева целый год мятеж чинить да такую великую обитель волновать? Второй на вас Сильвестр напал, а равно его челядь.

Надо заметить, что мнение Ивана Грозного о Сильвестре согласно с летописными данными: Сильвестр властвовал при юном царе его именем, а значит, любил и власть, и деньги, и славу. Власть же он потерял тогда, когда предал юного царя во время тяжелой его болезни, решив, что не выживет царь и пора уж менять господина… Нет, было рановато.

Сильвестр, впрочем, мог быть и не очень уж плох, и даже в меру циничен, хотя для пастыря доброго и нет меры цинизма, разве для «пасомого» (спасаемого), а дурное отношение к нему царя могло быть вызвано мелочностью последнего и превеликой обидчивостью. Обидчивость есть, наверно, удел многих истеричных личностей, которые осознают свою малость или подозревают, но нипочем не хотят с ней мириться, предпринимая иной раз просто чудовищные выпады, чтобы обратить на себя внимание, выделиться. Подумайте, например, кто способен начать завещание детям с нытья о том, что все его покинули, больного и страдающего, и не с кем ему даже поделиться горем, некому воздать добром за зло… Именно с такого нытья, возвышенного, как обычно, и начинается завещание Ивана Грозного, его Духовная грамота:

Во имя Отца и Сына и Святого Духа, Святой животворящей Троицы, и ныне, и присно, и во веки веков, аминь, а также по благословению отца нашего Антония, митрополита всея России, я сам, многогрешный и худой раб божий Иоанн, пишу сие исповедание [за] своим целым разумом. Но поскольку нищетою разума одержим и от убогого дома ума моего не мог представить трапезы, пищи ангельских словес исполненной, поскольку ум струпьями пошел, тело изнемогло, болеет дух, струпья телесные и душевные умножились, но нет врача, исцелившего бы меня, то ждал я, кто со мною поскорбит, и не дождался, утешителей не обрел. Воздали мне злом за благо и ненавистью за любовь мою.

Душою я скверен и телом грязен. Когда от божественных заповедей Иерусалима…

Ну, и дальше идет обычное возвышенное занудство о грехах его тяжких. Да, грехи были, не спорю, но нудить-то зачем публично? Иди к священнику и тайно покайся… Ходил, да, не сомневаюсь, всех священников на Москве наверняка до белого каления довел, помимо своих исповедников. Ну, что сказал бы священник, если бы исповедь легко растянулась часа на два? А если бы Иван Васильевич и на четыре растянул, да с цитатами из сочинений св. отцов по припасенной книжечке? И попробуй возрази царю, мол не по чину. Не по чину, я думаю, Сильвестр мог не принять исповедь, а кто попроще не посмел бы отказать. И от возвышенного царского покаяния бегали бы, как от чумы. А царь бы страдал возвышенно: «Воздали мне злом за благо и ненавистью за любовь мою…»

Мне кажется, ясно обозначенная ненависть царя к Церкви и даже желание указывать ей кроется не в государственных делах, а в глубоко личных, в пресловутых этих грехах, которыми он похвалялся, наверно, на каждом углу и всем, мягко говоря, осточертел. Покаяние — это, конечно, хорошо, но когда покаяние перерастает в своего рода манию… Да, наверно, царь был по-своему несчастен и хотел, чтобы ему уделяли внимание, и до поры, до времени внимание ему уделяли.

Перелом произошел быстро: в 1560 г. умерла молодая жена царя, а в 1563 г. — пожилой митрополит Макарий. Жену он любил: после ее смерти он ни с одной так и не ужился, хотя пробовал несколько раз. Макария же он наверняка уважал, хотя бы по преклонному возрасту того: незадолго до смерти Макарий хотел уйти на покой, но царь уговорил его остаться на должности.

Привычный мир царя рухнул, и если бы царь не обиделся на жестокий мир, опять не уделивший ему необходимого внимания в печали, то ничего бы не изменилось. Обида же могла появиться из-за сущих пустяков, например кто-нибудь отказался принять у него многочасовую исповедь: «Не по чину». Обида, конечно, была, и обида сильная, так как дальнейшие действия царя, приведшие к учреждению опричнины, представляют собой истерику обиженного ребенка, которому не уделили внимания: «Ах, так? Я вам не нужен, да?» И опять не случился рядом с царем пастырь добрый, который бы сказал ему слово ободрения в печали и, возможно, выслушал многочасовую исповедь не по чину. Совершенно, кажется, уверенный, что никому он здесь не нужен, что все его презирают, царь кинулся собирать свое многочисленное барахло (не жмот, нет: казна счет любит)… Летописец особо отметил, что на сей раз при отъезде царь собирался не обычным образом, как на богомолье, а взял с собой все, что можно было взять, все имущество свое и казну.

Мне кажется очевидным, что опричнина возникла из обиды на мир, чудовищной силы обиды, но порожденной каким-нибудь пустяком. Удалившись из Москвы, царь ждал, разумеется, что на его отъезд обратят внимание, заметят, кого отвергли… Разумеется, отъезд его со всем барахлом был замечен и к нему прислали покаянную депутацию. Если бы депутация эта не начала потакать детским капризам царя, а хотя бы просто молчала, то царь не опричнину бы учредил, а уехал бы в дальний монастырь и принял монашеский постриг, обидевшись на мир уже окончательно и бесповоротно. Да, вскоре бы он пожалел о своем поступке, но тогда бы он поступил именно так, стараясь привлечь к себе большее внимание…

Ненависть царя к боярам и Церкви, т.е. к государственной власти того времени, вызвана была не государственными сложностями, а глубоко личными. Царь, к несчастью своему, не был самодержавным, как, наверно, мнилось ему в самых сладких мечтах: «Государство — это я». Значительная власть принадлежала Думе боярской. Церковь формально не правила, но ей принадлежали заметные богатства, у нее были свои экономические интересы, а значит, требовалось и Церкви осуществлять власть, управление. Да, этот государственный строй был далеко не лучшим во вселенной, и преобразования, наверно, уже назрели в обществе. Возможно даже, Иван Грозный искренне хотел бы реформировать этот государственный строй. Однако же счесть царя реформатором с его кровавыми и истерическими методами совершенно невозможно.

Организованное Иваном Грозным государство в государстве, опричнина, служило не государственным интересам, не интересам народа, а лишь ублажало царя. Теперь-то уж ему уделяли достойное внимание! Набрав в опричнину людей, которые преданно смотрели ему в рот в ожидании слова великого, он успокоился и начал мстить боярам и Церкви за обиду свою. Отомстить Церкви, конечно, было сложно, но заговорщиков он нашел и там, да и мог ли не найти?

Поразительно, даже в письме братии Белозерского монастыря он не удержался от политического оскорбления, помимо, конечно, прочих, вызванных гордыней, влюбленностью в себя до одурения:

А не потому ли вам хорошо жаль Шереметева, что жестоко за него стоите, что братья его и ныне не перестают в Крым посылать, чтобы басурманство на христианство наводить?

Это, конечно, глупости, но вполне логичные с точки зрения царя: если он стоит крепко за христианство, то лютые его враги, бояре, разве же могут поддерживать христианство? А друзья их церковные разве же за христианство стоят?

Обида царя на бояр вызвана была гордыней, обидой на мир, не оценивший этакого-то величия, неустроенностью душевной, отсутствием близких людей… Скажем, в письме Курбскому царь с искренней болью и обидой вспомнил, как «во юности детства» играл он, бывало, в детские игры, а Иван Васильевич Шуйский здесь же сидел, развалившись, даже и внимания на него не обращая… «И кто же такую гордыню вынести сможет?» Да, каждому, конечно, понятно, что Шуйский должен был не сидеть развалившись, а стоять по стойке смирно у порога и, коли обратится на него высочайшее внимание, в хорошем темпе исполнять серию элегантных французских реверансов или, лучше того, кидаться на колени и биться челом об пол.

Царь, безусловно, пытался оправдать свою ненависть к боярам, найти ей рациональное объяснение, и вполне возможно, что отчасти ненависть его можно объяснить рационально. Скажем, вполне возможно, что тот же Шуйский не уделял ему того внимания, которое уделял своим детям, а ведь ребенку, рано оставшемуся без родителей, требуется и внимание старших, и забота… Пожалуй, истерические черты характера сформировались у Ивана Грозного в детстве именно вследствие недостатка внимания к нему, естественным путем. И потом государством правил обиженный этот ребенок…

Состояние Ивана Грозного, строго говоря, нельзя назвать патологическим, так как психические его нарушения приходились на эмоциональную сферу, затрагивая интеллект лишь в части нескольких усвоенных царем недействительных идей (бредовых), главной из которых была идея о безграничной его власти и божественном ее характере, откуда и выросла опричнина. Это психопатическое состояние без патологических реакций. Постоянный его страх, видимо, не был патологическим, т.е. не был обусловлен физиологическими нарушениями высшей нервной деятельности, как, например, при шизофрении. Жестокость его, являясь некоторым следствием страха, видимо, тоже не выделялась на общем фоне (тогда время было жестокое, например во многих странах были приняты публичные казни и пытки).

Если же говорить предметно, то у него было два психических отклонения: сильно завышенная оценка своей личности и истерические реакции (желание обратить на себя внимание, показать себя, хоть бы и гадостью, если уж больше нечем). Никаких паранойяльных реакций у него точно не было и тем более шизофренических. Будь он параноиком, который, в отличие от истерика, способен к длительным психическим напряжениям и всегда имеет ясную ему цель, страна бы взвыла по-настоящему. Хорошего параноика остановить вообще невозможно — разве что убить. Истерик же крайне переменчив, например может менять мнение раз десять на дню, да и к напряжению психическому он не способен, и цели ясной не имеет… Вместе с тем истерик крайне мстителен: нанесенных ему обид он не прощает никогда.

В нашей историографии на неясных основаниях сложилось мнение, что Иван Грозный был умным человеком и образованным, но это совершенно не соответствует действительности. Не ясно, что лично он сделал или написал умного, а также в какой именно нудной его писанине вдруг обнаружились следы образования. Да, писать и читать он умел, но неужели же это называется хорошим образованием? Вообще, истерики очень редко бывают умными и образованными: они похожи на детей, на обиженных детей, стремящихся привлечь к себе внимание, а Иван Грозный был чистым истериком.

Собственные мысли истерика обычно крайне примитивны, до ошеломления глупы, что, естественно, находим у Ивана Грозного, например в письме Белозерским отцам:

Помните, господа мои отцы, вящие Маккавеи за единое свиное мясо, равно что за Христа, с мучениками почитались. Как сказал Елеазару мучитель, на мучение пошедшему, пусть не ест свиного мяса, только в руку возьмет, а людям скажут, что Елеазар мясо ест. Доблестный же сей сказал так: «Восемьдесят лет Елеазару, и не соблазнил людей божьих. И ныне, стар будучи, как соблазном буду Израилю?» И так скончался.

Да, можно бы было сравнить замученных иудеев с мучениками христианскими, но разве же человек в своем уме станет сравнивать свиное мясо с Христом? Думал ли царь-батюшка, когда писал — «за свиное мясо, равно что за Христа»? Не это ли проявление великого его ума, воспеваемого в нашей историографии?

Никакие Маккавеи никогда мучениками не почитались, в Ветхом завете вообще нет слова мученик. Да и цитаты не точны. Елеазару никто не говорил приведенных царем слов: «Ко беззаконней же приставленнии жертве, древняго ради къ мужу знания, вземше его на едине моляху, да принесеная мяса, яже ясти ему леть бяше, его ради оуготована, притворитъ себе аки ядуща повеленная от царя жертвенная мяса, да се содеявъ, избавится от смерти и древния ради къ ним дружбы получитъ человеколюбие», 2 Макк. 6, 21 – 22, т.е. мучители дружбы ради предлагали Елеазару подменить мясо и съесть под видом свиного не свиное, обмануть царя.— Занятно, что царь и великий князь запамятовал выражение «получит человеколюбие», невольно исказив его на свой низкий лад. Также стоит добавить, что Елеазару было не восемьдесят лет, а девяносто, 2 Макк. 6, 24. Надо признать, что память у Ивана Васильевича была плоха, а не феноменальна, как думают некоторые наши историки на неясных основаниях.

Как видим, истерик не способен понять смысл страданий того же Елеазара: дело-то было не в свином мясе, а в публичном отказе от своих убеждений, что Елеазар должен был просто продемонстрировать публичным поеданием свиного мяса. Понять это нетрудно даже ребенку, но Иван Грозный этого не понял. Где же хваленый его ум?

Увы, Иван Грозный был человеком недалеким, а как точнее сказать — ничтожеством, хотя и мнил себя царем вселенной, по разуму равным Соломону. Случай не такой уж и редкий, даже банальный.

Клевета на Ивана Грозного

Иван Грозный

В истории нашей нет иного человека, помимо Ивана Грозного, о котором бы распространялось столько небылиц и домыслов, а потому к любым сообщениям о нем следует подходить весьма критически, даже к сообщениям, которые кажутся предельно объективными. Особенно осторожно нужно рассматривать сообщения иностранцев, среди которых очень разные люди попадались, в том числе сволочь редкостная, выродки рода человеческого, да и осведомленность всех без исключения иностранцев о тех московских делах, которые пытались они освещать, часто была равна нулю.

Убийство Иваном Грозным сына Ивана

В наших летописях можно найти утверждение, что Иван Грозный убил своего сына Ивана, однако быть этого не могло просто в принципе, как нетрудно заключить из отчета М.М. Герасимова, исследовавшего скелет царя и реконструировавшего его внешность по черепу: «Выпрямленная спина с прямой шеей в результате образования многочисленных остеофитов почти утратила свою подвижность. Весь скелет как бы скован в едином положении. Остеофиты на позвонках образовали замки. Всякое движение, вероятно, вызывало очень сильные продолжительные боли. Вокруг суставов длинных костей конечностей возникли гребни и наросты остеофитов; особенно сильное разращение их обнаруживается во всех местах прикрепления мышц» [1].— Особо также М.М. Герасимов отметил, что столь массивного отложения солей он не видел даже на скелетах стариков, «ни у 72-летнего Ярослава Мудрого, ни у адмирала Ушакова в 71 год, ни у Андрея Боголюбского в 63 года, а между тем царю Ивану в год его смерти было всего 54 года». Это значит, что в последние годы жизни Иван Грозный был инвалидом, не мог обходиться без посторонней помощи, например передвигаться не мог сам, не то что нанести сильный удар сыну каким-то острием, «остном», как говорит летописец. При попытке замахнуться, чтобы нанести сильный колющий удар, царь мог даже сознание потерять от острой боли в спине. Да и как бы он замахивался, если ходить не мог? На стуле сидя? Лежа? Да и вообще, без посторонней помощи он бы даже «остен» не смог взять в руки. Его на руках должны были носить да в корсет затягивать, причем корсетом он наверняка начал пользоваться задолго до смерти. Да, но если летописцы не знали несомненного факта, не знали о неподвижности царя в последние годы жизни, то можно ли верить версии об убийстве царем сына?

Убеждение наших летописцев, что царь за два с половиной года до своей смерти ткнул сына неким острием, опирается, возможно, на действительность, но этот тычок не мог быть сильным и тем более смертельным в силу плачевного физического состояния царя, разве что кожу пробил. Тычок пришелся, видимо, на ногу Ивана Ивановича, как сообщил Даль под словом ОСТРИТЬ, приведя примеры к древнему слову остен: «Осн (осен) м. стар. остен, игла, жало, острие, острый шип, острый наконечник трости. Трость с осном Иоанна Васильевича Грозного. Осном своим удари в ногу его (сына)».— Я не знаю, откуда это взято, да и у Срезневского в словаре этой цитаты нет (кое-какие источники еще не опубликованы, но Даль, конечно, мог их читать). Что ж, во всяком случае, это могло быть, но тычок инвалида не мог, конечно, быть смертельным.

Вообще, убить ударом в ногу можно, если задеть крупный кровеносный сосуд (при отсутствии необходимой медицинской помощи смерть последует быстро, в течение считанных минут), но Иван Грозный в его физическом состоянии не способен был нанести столь сильный удар. В шестидесятых годах двадцатого века могила Ивана Грозного и его сыновей была вскрыта, но скелеты их, к сожалению, сохранились не полностью. На костях же, оставшихся в целости, никаких травматических следов не было, что работавшая комиссия отметила особо. Увы, как назло, одна из бедренных костей Ивана Ивановича была разрушена… Впрочем, отсутствие травматических повреждений не значило бы отсутствия удара в бедро: отсутствие чего либо не является доказательством ни вообще, ни в данном случае.

Теперь можно лишь предполагать, что тычок в ногу острием вызвал у царевича Ивана заражение крови, болезнь, от которой он и умер, но доказать это не удастся. Впрочем, преднамеренным убийством это не назовешь. Да и царь, как выше сказано, вовсе не был вспыльчивым, как утверждают некоторые иностранцы, хотя разозлиться, конечно, мог, как и всякий человек.

К сожалению, несмотря на публикацию Герасимова, историки по сей день поговаривают, что царевич умер от удара в голову, каковой вымысел принадлежит иезуиту Антонио Поссевино, который побывал в Москве вскоре после смерти царевича и, соответственно, мог собрать все без исключения сплетни и слухи по данному поводу:

Все знатные и богатые женщины по здешнему обычаю должны быть одеты в три платья, плотные или легкие в зависимости от времени года. Если же надевают одно, о них идет дурная слава. Третья жена сына Ивана как-то лежала на скамье, одетая в нижнее платье, так как была беременна и не думала, что к ней кто-нибудь войдет. Неожиданно ее посетил великий князь московский. Она тотчас поднялась ему навстречу, но его уже невозможно было успокоить. Князь ударил ее по лицу, а затем так избил своим посохом, бывшим при нем, что на следующую ночь она выкинула мальчика. В это время к отцу вбежал сын Иван и стал просить не избивать его супруги, но этим только обратил на себя гнев и удары отца. Он был очень тяжело ранен в голову, почти в висок, этим же самым посохом. Перед этим в гневе на отца сын горячо укорял его в следующих словах: «Ты мою первую жену без всякой причины заточил в монастырь, то же самое сделал со второй женой и вот теперь избиваешь третью, чтобы погубить сына, которого она носит во чреве».

Ранив сына, отец тотчас предался глубокой скорби и немедленно вызвал из Москвы лекарей и Андрея Щелкалова с Никитой Романовичем, чтобы всё иметь под рукой. На пятый день сын умер и был перенесен в Москву при всеобщей скорби.


Антонио Поссевино. Московия. Книга II // А. Поссевино. Исторические сочинения о России XVI в. М.: Издательство МГУ, 1983.

Описание скелета Ивана Грозного Герасимовым противоречит данному рассказу: царь просто в принципе не мог никого избить посохом и остаться после избиения в живых или хотя бы не потерять сознания во время избиения. Боли при резких движениях были бы очень сильными, едва ли терпимыми. Посохом он мог убить разве что муху — не больше, да и то очень осторожно, не делая резких движений. Возможно, в очень жестком корсете он мог осторожно ходить, преодолевая боль, но не избивать людей посохом… Избиение следует исключить совершенно.

К сожалению, нельзя опровергнуть переданные Поссевино сплетни исследованием скелета Ивана Ивановича, так как череп его не сохранился полностью. Обследовавшая скелет комиссия не смогла ни опровергнуть травму головы, ни подтвердить.

Надо заметить, что на многих летописцев смерть Ивана Ивановича особенного впечатления не произвела, т.е. ничего неестественного они в ней не видели. Вот самый ужасающий пример, просто даже глазам не верится, когда читаешь:

Въ лето 7090 поставиша городъ Земляной въ Новегороде. Того же лета изыдоша коркодили листии зверии изъ реки и путь затвориша, людей много поядоша, и ужасошася людие и молиша Бога по всей земли; и паки спряташася, а инихъ избиша. Того же году преставися царевичь Иванъ Ивановичь, въ Слободе, декабря въ 14 день [имеется в виду Александрова слобода, ныне г. Александров; почему-то принято считать, что царевич умер 19 ноября 1581 года].


Псковская первая летопись // Полное собрание русских летописей, изданное по высочайшему повелению Археографическою комиссиею. Том четвертый. Новгородские и псковские летописи. СПб., 1848, стр. 320.

Откуда взялись в Пскове крокодилы, не ясно («коркодилом» тогда назывался тот же «зверь водный», что и сейчас), но событие это, изложенное даже с некоторыми подробностями, произвело на летописца явно большее впечатление, чем смерть Ивана Ивановича. Последний, по мнению летописца, всего лишь «преставился», а не был убит. Есть и другие сообщения о преставлении Ивана Ивановича, без упоминания убийства и «остна».

Отрывок же Мазуринского летописца, на который почему-то часто ссылаются, несет на себе явные следы правки, грубейшие синтаксические ошибки:

Лета 7089 государь царь и великий князь Иван Васильевич сына своего большаго, царевича князя Ивана Ивановича, мудрым смыслом и благодатью сияющаго, аки несозрелый грезн дебелым воздухом оттресе и от ветви жития отторгну осном своим, о нем же глаголаху, яко от отца ему болезнь, и от болезни же и смерть.


Перевод этой ахинеи почему-то никто не приводит, а зря, так как сразу бы было видно, что текст отредактирован каким-то невеждой:

Года 7089 государь-царь и великий князь Иван Васильевич сына своего большего, царевича князя Ивана Ивановича, мудрым смыслом и благодатью сияющего, как незрелую ягоду толстым воздухом отряс, от ветви жизни отторгнув остном своим, о котором говорили, что от отца его болезнь, а от болезни и смерть.

Можно ли бессмысленно цитировать эту ахинею? Ведь исходно здесь обратное было написано. Текст-то легко восстанавливается до логичного по смыслу:

В году 7089 государя царя и великого князя Ивана Васильевича сына большего, царевича князя Ивана Ивановича, мудрым смыслом и благодатью сияющего, как зрелую ягоду полную, поветрие отрясло, от ветви жизни отторгнув, о котором говорили, что от отца его болезнь, а от болезни и смерть.

Слово воздух, глупое в данном контексте, я заменил на слово поветрие по смыслу. Поветрие же значит не только ветер, но и заразную болезнь, моровое поветрие. И.И. Срезневский в словаре дал почему-то только один пример, но и того довольно: «Опустели, господине, те земли отъ великого поветрея. Судн. сп. 1498 — 1505 г.» [2]

В приведенном предложении последнее определение отнесено от определяемого за прочие члены, что в духе древнего языка. Это не летописный текст, так как летописцы выражались гораздо проще. Текст этот мог быть переписан с глупой правкой, например, из некоего церковного сочинения, посвященного брату Ивана Ивановича, царевичу Угличскому Дмитрию, причисленному к святым. Ну, написал это явно образованный человек, а переписчики летописей часто были едва грамотны, примером чему является правка разобранного предложения. 

Заметим по восстановленному тексту, что смерть царевича Ивана представлялась его автору совершенно естественной — будто ягоды, сорванной поветрием, а смерть его через некое деяние отца прямо названа слухами и сплетнями — говорили. Так можно ли в подтверждение неестественной смерти Ивана Ивановича от руки отца приводить слова, в которых сказано обратное? Впрочем, болезнь Ивана Ивановича могла быть вызвана помянутым выше заражением крови от укола остном…

Сказания князя Курбского

Главной и самой крупной клеветой на Ивана Грозного являются записки о нем якобы Курбского «История великого князя Московского», написал которые отнюдь не Курбский и даже вовсе не русский человек, что очевидно по тексту. Представьте, например, что увидели вы следующее предложение: Иоанну Крестителю ревностью уподобился, же и он законопреступному браку царя препятствовал, где клитика же употреблена в смысле подчинительного союза. Такого не может быть, не правда ли? Русский не мог этого написать, так как и в древнерусском, и в современном русском языке любые клитики такого рода находились на втором месте предложения или словосочетания, а не на первом, как в приведенном примере. Но именно такое устойчивое словоупотребление находим мы в записках якобы Курбского:

– Да не зазрите кто дерзостне рещи, Иоанну Крестителю ревностию уподобился; бо и оный о законопреступномъ браку царю возбранял, беззаконие творящу.

– Он же егда услышалъ, иже великий князь стоитъ съ войскомъ противъ его, готовъ над надежду его (бо певне споведался, иже уже на Казань пошелъ); тогда возвратился и облегъ место великое, мурованное, Тулу, аки во шестнадцати миляхъ отъ места Коломны…


История князя великого Московского о делех, яже слышахом у достоверных мужей и яже видехом очима нашима // Сказания князя Курбского. Издание третье, исправленное и дополненное. СПб., 1868, стр. 4, 13.

В тексте выделены жирным шрифтом украинизмы. Написал это не русский, а украинец, что совершенно точно, иначе просто быть не может. Русский не мог использовать клитику бо в качестве союза, как сложилось в украинском языке — ошибочно с точки зрения и современного русского языка, и древнерусского. Русский не мог город называть по-украински «местом». Русский не мог писать на украинском языке «певне» вместо верно. И русский не мог использовать счет расстояния в милях. И ведь текст написан не на украинском языке, а именно на русском, т.е. некий украинец пытался выдать свою писанину за записки на русском языке князя Курбского.

Можно добавить, что Курбский в письмах царю клитику бо использовал правильно, на втором месте в предложении или словосочетании, например: «не оскорбляй, рече, мужа в беде его, довольно бо таковому» [3]. Да иначе и быть не могло, это совершенно немыслимо.

Вымысел также виден по использованной в сочинении нерусской терминологии, например «избранная рада», совет на польском и украинском языке. Хорошо, почему именно «избранная рада», а не «новый рейхстаг» или «братский курултай»? Какая в России может быть «рада», «рейхстаг», «курултай» и так далее? Это всего лишь глупый вымысел неизвестного автора. Между тем, некоторые историки упорно определяли состав мифической этой «избранной рады» и ведь определили, черт побери!

Мы, конечно, вправе полагать, что под именем Курбского укрылся клеветник и раб польского правительства: честные люди не пишут под ложными именами и своего имени не скрывают, а потому сочинение якобы Курбского совершенно бесполезно для нашей истории: верить в нем можно только тому, что подтверждается нашими историческими источниками.

Под влиянием иностранной клеветы на Ивана Грозного возникает, конечно, соблазн счесть его оклеветанным ангелом, как и полагают некоторые, но это тоже не соответствует исторической действительности: ангелом он не был, хотя сам себя и воображал великим кающимся грешником, святым. Ну, воображение наше в отношении собственных наших добродетелей лжет всегда: на деле они не столь велики, как нам кажется. Иван Грозный, впрочем, наверняка слышал эту банальность, а потому и корил себя страшными словами, но корил опять же с любовью к себе, умиляясь своему «покаянию»…

Иван Грозный как невиданный тиран

Начиная, видимо, с Карамзина, не позже, многие историки находили Ивана Грозного просто невиданным тираном — какого свет не видывал. Мнение это глупое и, разумеется, действительности не соответствующее: тираны во все времена были в Европе (потом переехали в США), и по сравнению с ними Иван Грозный — просто ребенок. Мир не видел таких страшных кровавых тираний, какие были в Европе. Даст Бог, не увидит и после гибели Европы.

Наши летописцы, в частности Новгородский, очень сильно преувеличили количество убиенных Иваном Грозным — приблизительно в десять раз (иностранцы же и в сто раз преувеличивали, и больше). Несмотря на утрату опричного архива, удалось приблизительно установить, сколько человек погубил Иван Грозный своими безумствами. Дело в том, что во многих отрывках сохранился синодик убиенных, составленный по приказу Ивана Грозного и разосланный по монастырям — молиться за упокой их душ (наверно, ему не столько страшно было, по сути язычнику и атеисту, сколько в очередной раз захотелось блеснуть своими грехами, «покаяться»). Р.Г. Скрынников реконструировал синодик из разрозненных и частью испорченных списков, сделав на данном основании вывод о масштабах террора:

Традиционные представления о масштабах опричного террора нуждаются в пересмотре. Данные о гибели многих десятков тысяч людей крайне преувеличены. По Синодику опальных, отразившему подлинные опричные документы, в годы массового террора было уничтожено около 3000 – 4000 человек. Из них на долю дворянства приходилось не менее 600 – 700 человек, не считая членов их семей. Опричный террор ослабил влияние боярской аристократии, но нанес также большой ущерб дворянству, церкви, высшей приказной бюрократии, то есть тем социальным силам, которые служили наиболее прочной опорой монархии. С политической точки зрения террор против этих слоев и группировок был полной бессмыслицей.


См. реконструкцию синодика: http://militera.lib.ru/bio/skrynnikov_rg/05.html

В синодик не попали отдельные лица, например в нем нет митрополита Филиппа, хотя есть люди из его окружения: «[Митрополичих]: [старца] Левонтия [Русинов], Никитоу [Опухтин], Федора [Рясин], Семена [Мануйлов]», по реконструкции Скрынникова. Список этот должен охватывать почти всех, подавляющее большинство. Убиты были отнюдь не десятки тысяч человек, как можно заключить из сообщения о Новгородском разгроме Новгородского летописца, источник осведомленности которого неизвестен.

Загадку представляет собой отсутствие в синодике убиенных митрополита Филиппа, которого, как издавна укрепилось в обществе, по меньшей мере со времен царя Алексея Михайловича, убил по приказу Ивана Грозного Малюта Скуратов. Даже если отвлечься от синодика, кажется совершенно невероятным, что Иван Грозный ни единого раза не похвалился столь тяжким грехом, как убийство предстоятеля Православной Церкви. В Духовной своей грамоте он сладострастно канючит об убийстве даже брата, Владимира Андреевича Старицкого, мол «каинов грех» совершил, окаянный грешник, прощенья нет никакого, а затем вполне спокойно и самым деловым образом завещает земли убиенного брата своим детям, но митрополита не поминает даже намеком, хотя, кажется, следовало помянуть вместе с братом… Может быть, смерть митрополита все-таки не на его совести? Или, может быть, у митрополита он ничего не взял, почему и не поминал?

С учетом известного числа погубленных Иваном Грозным полезно будет сравнить его тиранию с классическими, европейскими, хотя бы только современными ему. Из европейских современников Ивана Грозного следует отметить, прежде всего, Карла IX Валуа и его маменьку Екатерину Медичи, которые устроили печально знаменитую Варфоломеевскую ночь — 24 августа 1572 года, когда удалось перерезать около трех тысяч человек, почти столько же, сколько за все годы тирании Ивана Грозного. Потом за пару недель были убиты еще десятки тысяч человек, по приблизительным оценкам около 30 тысяч (да сотни тысяч бежали за границу), на порядок уже больше, чем от тирании Грозного. По сравнению с этими матерыми кровососами выглядят сущими детенышами иные кровавые европейские современники Ивана Грозного — шведский король Эрик XIV, испанский король Филипп II, британская королева Мария Кровавая и британский король Генрих VIII, тоже убивший десятки тысяч человек, но не единовременно.

Еще прибавим, что во времена Ивана Грозного в Европе, в том числе в Британии с ее свободолюбивым парламентом и без инквизиции, очень активно шла т.н. охота на ведьм, уничтожение людей по бредовым оговорам или подозрениям. Учесть количество казненных точно едва ли можно, но это опять же десятки тысяч человек, не менее. Да, в год получится немного, но разве же это все безвинно убиенные? Это лишь довесок к многочисленным казням. Своеобразным памятником охоте на ведьм является книга «Молот ведьм», впервые опубликованная в 1486 году, с началом или разгаром охоты, и постоянно переиздававшаяся. Последний же в Европе суд над ведьмой — процесс Анны Гёльди — состоялся в 1782 году [4] (кошмар, при Екатерине II и «просветителях» французских). Что против этого вековечного беснования одинокий в нашей истории бес Иван Грозный со своими безумными вымыслами и злыми обидами на бояр и Церковь?

Не проявил Иван Грозный и феноменальной жестокости, в которой его тоже обвиняли. Да, он был жесток, как озлобленный ребенок, но подлинные и, главное, вековечные тираны были гораздо более жестоки — как расчетливые и умные взрослые, придумавшие даже массу технических приспособлений для воплощения своей жестокости при пытках. Теперь все эти технические находки демонстрируются в музеях во многих европейских городах: жаль, должно быть, расставаться… Ну, ничего не поделаешь: теперь пытать можно только тех, кто против «свободы».

Как ни странно, даже сам Иван Грозный отдавал себе отчет в том, что подлинная тирания существует только в Европе, как он написал Курбскому: «А в инех землях сам узришь, елико содевается злым злая: там не по здешнему!»— Да, именно так: там было не по-здешнему, и об этом следует знать.

Смерть Ивана Грозного

О смерти Ивана Грозного тоже существует много слухов и сплетен, причем так или иначе они отражены в историографии. При этом странно, что историки последнего времени не пользуются совершенно очевидным и надежным критерием истины, который позволит распознать любой рассказ о смерти Ивана Грозного как истинный или нет. Состоявшееся в шестидесятых годах вскрытие саркофага Ивана Грозного позволило установить два важных факта: первый в изложении М.М. Герасимова представлен выше (солевые отложения на скелете и вытекающее из них ограничение подвижности царя перед смертью), а второй заключается в том, что в гробу Иван Грозный лежал в схиме и скуфье, как определила комиссия, т.е. в гроб был положен не царь Иван, а монах Иона. Стало быть, если источник сообщает жгучие подробности о смерти Ивана Грозного, но не упоминает об ограниченной подвижности царя и пострижении его, он должен быть квалифицирован как ложный. Ну, если человек что-то видел сам или слышал от знающих точные подробности, то как же мог он не знать очевидного и даже главного?

Наши источники жгучих подробностей не содержат: все сообщения, собственно, сводятся к тому, что царь преставился, иногда с сообщением о принятии монашества под именем Иона, иногда с прибавлением слухов о его отравлении. Европейские источники содержат больше подробностей. Самое правдивое описание принадлежит англичанину Горсею, но даже оно состоит из сплошной и очевидной лжи, хотя пара правдивых слов в нем все-таки есть наряду с ложью:

В полдень он пересмотрел свое завещание, не думая, впрочем, о смерти, так как его много раз околдовывали, но каждый раз чары спадали, однако на этот раз дьявол не помог. Он приказал главному из своих аптекарей и врачей приготовить все необходимое для его развлечения и бани. Желая узнать о предзнаменовании созвездий, он вновь послал к колдуньям своего любимца, тот пришел к ним и сказал, что царь велит их зарыть или сжечь живьем за их ложные предсказания [о его смерти]. День наступил, а он в полном здравии как никогда. «Господин, не гневайся. Ты знаешь, день окончится только когда сядет солнце». Бельский поспешил к царю, который готовился к бане. Около третьего часа дня царь пошел в нее, развлекаясь любимыми песнями, как он привык это делать, вышел около семи, хорошо освеженный. Его перенесли в другую комнату, посадили на постель, он позвал Родиона Биркина (Rodovone Boerken), дворянина, своего любимца, и приказал принести шахматы. Он разместил около себя своих слуг, своего главного любимца и Бориса Федоровича Годунова (Boris Fedorowich Goddonove), а также других. Царь был одет в распахнутый халат, полотняную рубаху и чулки; он вдруг ослабел (faints) и повалился навзничь. Произошло большое замешательство и крик, одни посылали за водкой, другие – в аптеку за ноготковой и розовой водой, а также за его духовником и лекарями. Тем временем он был удушен (he was strangled) и окоченел.


Джером Горсей. Рассказ или воспоминания сэра Джерома Горсея // Джером Горсей. Записки о России XVI — начало XVII. М.: Издательство МГУ, 1991.

Обратим внимание на выделенные слова, это очень важно. Да, царя должны были носить, но автор внимания на этом не заострил, в противоречие упомянув о том, что царь ходил сам — пошел в баню, вышел, да и о пострижении не упомянул вовсе, хотя описал даже свою личную встречу с царем. Степень достоверности этого рассказа крайне мала, так как Горсей не упомянул ни о монашестве, ни о больной спине царя, ни о корсете, хотя рассказал, что царь был одет в домашнюю рубаху и распахнутый халат. Иностранцы отмечали царственную осанку Ивана Грозного, но это явно была не осанка, а корсет.

Последнее предложение приведенного рассказа представляет собой откровенную ложь: заметным окоченение трупа становится только через несколько часов. Ну, не могли же в аптеку и за лекарем бегать несколько часов? Что же касается удушения, точнее удавления, he was strangled, то и это явная ложь. Раньше у нас переводили приведенное выражение как «испустил дух», но это неверно. Использованное слово греческого корня сомнений не вызывает — странгуляция (лат. strangulatio, греч. στραγγάλη, петля). М.М. Герасимов в помянутой выше статье прямо опроверг странгуляционную асфиксию: «После внезапной смерти царя Ивана ходили темные слухи о том, что он был якобы задушен своими любимцами Богданом Бельским и Борисом Годуновым. Хорошо сохранившийся щитовидный хрящ гортани опровергает эти слухи».

Как видим, даже самое правдивое иностранное сообщение о смерти Ивана Грозного трудно принять всерьез. Не ясно, конечно, зачем было этому Горсею и остальным выдумывать всякую чушь, но факт остается фактом — выдумывали. Может быть, у них это вообще принято? Старинный красивый обычай?

Вскрывавшая могилы комиссия попыталась проверить сообщения об отравлении Ивана Грозного, но ничего определенного заключить не сумела, хотя в останках царя и его старшего сына и было обнаружено повышенное содержание ртути. Ртуть могла находиться не только в отравляющих веществах, но и в лекарственных препаратах.

На основании наших источников очевидно, что Иван Грозный умер от болезни, совершенно естественным путем. Р.Г. Скрынников процитировал его письмо в Кириллов монастырь с мольбой избавить от болезни:

Заболев, Грозный отправил грамоту в Кирилло-Белозерский монастырь. Всю жизнь он считал далекий северный монастырь средоточием русской святости. В момент тяжелой болезни он обратился к кирилловским старцам со словами: «Ног ваших касаюсь, князь великий Иван Васильевич челом бьет и, молясь припадая преподобью вашему, чтоб есте пожаловали о моем окаянстве соборне и по кельям молили Господа Бога», чтобы «ваших ради святых молитв моему окаянству отпущение грехов даровал и от настоящия смертныя болезни свободил». Государь крепко надеялся на заступничество богомольцев.


Как видим, царь не лежал в беспамятстве, понимал происходящее вокруг него и знал, что болен. Существует предположение, что болел он сифилисом, но Герасимов это опроверг в помянутой выше статье: «В связи с этим напомним, что нередко говорят, опираясь на неясные сведения, о болезни царя Ивана, намекая на то, что у него был люэс. Исследование скелета дает нам право говорить, что это не так. Ни в костях скелета, ни на черепе нет следов этого заболевания».— Кроме того, будь у царя сифилис, это было бы общеизвестно, так как скрыть внешние сифилитические поражения едва ли можно.

Предположение о сифилисе возникло, вероятно, под впечатлением его Духовной грамоты, где он написал, в частности, следующее, цитированное выше:

Но поскольку нищетою разума одержим и от убогого дома ума моего не мог представить трапезы, пищи ангельских словес исполненной, поскольку ум струпьями пошел, тело изнемогло, болеет дух, струпья телесные и душевные умножились, но нет врача, исцелившего бы меня, то ждал я, кто со мною поскорбит, и не дождался, утешителей не обрел. Воздали мне злом за благо и ненавистью за любовь мою.

В этом возвышенном слоге царя «струпья телесные» могут значить и вообще телесные болезни, и даже общую слабость, упадок сил. Возможно также, что это какое-нибудь кожное заболевание. Гадать глупо, но стоит заметить, что о поражениях его кожи никаких сообщений вроде бы нет.

Судя по образу жизни царя, в частности — пьянству с обжорством и неподвижности, что в последние два года жизни соединилось с сильными волнениями, связанными со смертью сына (он, наверно, все монастыри на ноги поднял мольбами), умереть Иван Грозный должен был от какой-либо патологии сердечнососудистой системы. Ну, возможно, сердце болело…

Есть, впрочем, сообщение иностранное, по которому можно заключить, что у царя был инсульт с потерей речи:

Болезнь схватила «тирана» быстро и цепко. Несколько дней он ничего не говорил, не ел, не пил, не издавал ни звука, как будто бы немой. По прошествии нескольких дней к нему вернулась речь. И тогда он все время звал к себе убитого им сына Ивана, как бы говорил с ним, как будто бы тот стоял перед отцом.


Павел Одерборн. Жизнь Иоанна Васильевича, великого князя Московии // Социально-политическая история России XVI - нач. XVII в. М., 1963.

К сожалению, верить этим сказочникам трудно. При инсульте вроде бы не бывает галлюцинаций, да и описанное состояние противоречит цитированному выше письму царя в Белозерский монастырь, из которого видно, что сознание царя при болезни было ясным.

Что ж, во всяком случае, повторю, из наших источников очевидно, что Иван Грозный умер от болезни. Болезнь царя, конечно, не исключала убийства, но достойных доверия сообщений о его убийстве просто нет.

Как видим, современные представления об Иване Грозном почти целиком ложны, очень сильно извращены. Он писал полную ахинею, тупую и жалкую чушь,— его назвали умным и образованным, даже писателем. Он делал чудовищные глупости — его назвали великим государственным деятелем, пусть и грешным. В жизни он был жалким ничтожеством — стал весьма значительным в истории лицом… Представления наши о нем настолько неопределенные, что почти все слухи и сплетни о нем, кроме самых глупых, стали историей.

Верным же в наших представлениях о нем было и останется только одно: он действительно был великим грешником. Находясь в рабском подчинении у страстей своих, царь едва ли успел освободиться до смерти, хотя после смерти сына он начал каяться, в частности «простил» всех убиенных им и приказал молиться за их души… Возможно, успел он покаяться искренне и находится теперь не в аду, где ему самое место по страшным грехам его и преступлениям против нашего народа.

Тоже интересно:

  1. Александр Невский
  2. Петр Первый
  3. Смерть Сталина
  4. Убийство царской семьи

[1] М.М. Герасимов. Документальный портрет Ивана Грозного // Краткие сообщения института археологии Академии Наук СССР. 1965. Вып. 100. С. 139-142.
[2] И.И. Срезневский. Материалы для Словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. 2. Л – П. СПб., 1902, стр. 1010.

Зову живых