На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Золотой теленок

Дм. Добров • 12 августа 2015 г.
  1. История
  2. История СССР
Ильф и Петров

Илья Ильф и Евгений Петров, авторы известных романов «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок», написали немало, но прочие их сочинения, помимо названных романов, почему-то соответствуют культурному уровню не слишком образованного графомана, хотя названные романы написаны заметно лучше, на более высоком уровне. Роман «Двенадцать стульев» создан был очевидным образом в связи с тайным приездом в СССР в 1926 году бывшего депутата Государственной Думы В.В. Шульгина, который и послужил прообразом героя романа Воробьянинова: роман представляет собой издевательство над Шульгиным. Заказ на него должен был прийти из карательных органов, в частности — ГПУ, которое прошляпило Шульгина и, вероятно, попыталось публично выставить его лишь мелким стяжателем, а помянутую им тайную организацию — жуликами и дураками, «Союзом меча и орала». Дело это было важное, оправдание карательных органов, и никто бы не доверил его двум полуграмотным провинциальным писарям… Им, конечно, нужен был творческий руководитель, настоящий писатель, а не посредственный журналист, каковым был и Ильф, и Петров.

Появление первого романа наших графоманов представляется закономерным и понятным, см. по ссылке выше, даже главный автор его на поверхности — Валентин Катаев, но появление второго романа уже не ясно, да и заглавное авторство Катаева в данном случае сомнительно — хотя бы потому, что возглавленный Катаевым первый проект «мастерской советского романа» провалился. Критика частью не заметила роман «Двенадцать стульев», частью отозвалась о нем дурно — пустой фельетон в форме романа. Действительно, второй роман получился заметно лучше, чем первый, даже с любовной темой, как положено, да и плагиата уже не содержит. Отсюда нетрудно предположить, что руководящее место Катаева в «мастерской советского романа» каким-то образом и с неизвестной целью занял иной человек…

В поисках подлинного автора романа «Золотой теленок» прежде всего следует отметить, что Ильф и Петров собирались сами писать продолжение романа «Двенадцать стульев» и даже начали строить планы, дошедшие до наших дней. Увы, беспомощные и глупые эти планы, во-первых, можно охарактеризовать только как бред графоманов, а во-вторых, они совершенно никакого отношения не имеют к известному нам роману «Золотой теленок», ни малейшего, кроме, разумеется, имени прежнего героя:

«Глава I. Новый дом в Москве заканчивается постройкой. Весенний слух об управдомах. Вокруг дома как шакалы ходят члены-пайщики кооператива. Они прячутся друг от друга и интригуют. Множество жизней и карьер, которые зависят от нового дома. Появление героя с невестой. Он водит ее по дому и рисует картины обольстительной жизни вдвоем.

Глава II. Дочь американского солдата и терзания Бендера по этому поводу. Его переписка по этому поводу с бюро ветеранов САСШ. Дочери нет, и даже на месте того дома, где она жила, давно помещается детская площадка, где сумасшедшие грыжевики играют в волейбол. Отчаяние Бендера.

Глава III. Что побудило тихого героя кинуться в бурные воды жилкооперации. Жилищные истории. Новый Диоген. Завязка романа. Он и она.

Глава IV. Распределение комнат. Поразительное событие на общем собрании. Узкая фракция. Приметы дробления общих собраний. 7 лет на Лию, а теперь еще 7 лет на Ревекку.

Глава V. Поиски нужной девушки. Нужна была девушка определенного возраста, фамилии, имени. Он не сомневался, что такая есть. Примеры двойников. Он ее находит и решает выдать за дочь солдата.

Глава VI. Остап начинает ухаживать за дочерью. Но он видит, что если герой получит комнату, то не видать ему дочери как своих ушей. Поэтому он втирается в кооперацию и начинает мешать. Между тем дело развивается. Явились планы городка. Герой увлекается кооперацией. Ответработники, которым в боевом порядке давали квартиры.

Глава VII. Молотобойцы. Остап, который бегал из одного кабинета в другой.

Глава VIII. Силы, поднятые Остапом против постройки. Жильцы дома, подлежащего разрушению. Учреждение, которое не хочет выехать, потому что при этом его обязательно выгонят из Москвы. Жена управдома – дворничиха – тоже мешала.

Глава IX. Выписывают родственников. Специальный брак.

Глава X. Остап увлекает девушку. Герой в отчаянии. Комната есть, но девушки уже нет».

О второй части «Великого комбинатора» сказано крайне скупо: «Начальник и уклоны».


И. Ильф. Е. Петров. Собрание сочинений в пяти томах. Том второй, М., 1961, стр. 534 – 535.

Вряд ли во всей мировой литературе найдется еще один случай, когда первоначальный авторский замысел романа не имел бы ни малейшего отношения к его авторскому воплощению, даже самого приблизительного. Ну, бывают ли такие чудеса на свете? Даже только отсюда нетрудно заключить, что замысел романа «Золотой теленок» не имеет отношения к Ильфу и Петрову, хотя писали новый роман, вероятно, тоже они — записывали в качестве писарей.

Здесь, конечно, возникает недоумение: кто и, главное, с какой целью стал бы сочинять роман за двух полуграмотных недотеп, к писательству не приспособленных, вероятно, самой природой? Советской власти, пожалуй, не помешал бы критический роман о нэпманах, но наши графоманы советской власти нужны были гораздо меньше, чем она им, да и в те годы еще не было управления литературой, в частности — Союза советских писателей, даже свобода слова была просто разнузданной. Безусловно, выход нового романа за авторством Ильфа и Петрова был целиком в их личных интересах, в интересах их карьеры, которая, как ни странно, пресеклась после публикации романа «Двенадцать стульев»: по какой-то причине нашим графоманам пришлось уйти из редакции газеты «Гудок», где они служили. Нетрудно предположить, что их выгнали только потому, что заказчик романа посчитал себя обиженным, ибо роман «Двенадцать стульев» не завоевал популярности.

Чтобы предположительно судить о подлинном авторе романа «Золотой теленок», хорошо бы было для начала установить по тексту романа его мировоззрение и культурный уровень. Разумеется, это был не Ильф, не Петров и даже не Катаев, что можно утверждать определенно.

Так, если автор романа «Двенадцать стульев» просто с животной ненавистью относился к Русской православной церкви, под влиянием сего звериного чувства выписав отца Федора жалким и жадным до крайней степени, то автор романа «Золотой теленок» Русской церкви вообще не касался, сосредоточившись даже не столько на католиках, польских ксендзах в истории с «охмурением» Козлевича, сколько вообще на критике религии: «Бога нет!»— Ненависти автор не питал даже к ксендзам. Безусловно, он был атеистом, как и многие в те времена, но при этом почему-то если и не интересовался делами Русской церкви, то был в курсе них, как нетрудно заключить по следующему отрывку романа «Золотой теленок»:

– Может, ему сейчас, наконец, снится сон, которого он так долго ожидал: митрополит Двулогий благословляет чинов министерства народного просвещения в день трехсотлетия дома Романовых.

И в ту же минуту сзади, из бревенчатого домика, послышался знакомый уже Остапу плачевный рев.

– Все тот же сон!– вопил старый Хворобьев.– Боже, боже!

– Я ошибся,– заметил Остап.– Ему, должно быть, приснился не митрополит Двулогий, а широкий пленум литературной группы «Кузница и усадьба».

По данному поводу можно найти следующий комментарий: «Митрополит Двулогий — лицо несуществующее. В нем контаминированы «двулогия» (вместо «дилогия») и Евлогий — имя церковного деятеля». Это, разумеется, не шизофреническая «контаминация» несуществующего слова двулогия с именем Евлогий. Вдумайтесь, какой нормальный психически человек и, главное, с какой целью станет связывать дилогию и имя Евлогий? Нет, это обычная писарская ошибка, грамматическая. Например, в переписанных многократно летописях встречаются подобные ошибки, тоже в именах, скажем Тимур Аскак вместо Аксак. Такой же грамматической ошибкой в романе является, например, словосочетание «задача-арифмомоид», т.е. арифмоид. Все это значит, что Ильф и Петров использовали в работе заметки или черновики подлинного автора, но за безграмотностью далеко не всё в них разобрали. Дело, впрочем, не в этих пустяках, с очевидностью указывающих лишь на низкий умственный и образовательный уровень Ильфа и Петрова.

Поскольку имя Евлогий весьма редкое, да и митрополитов тогда было мало, нетрудно догадаться, что в приведенном отрывке автор романа «Золотой теленок» имел в виду управляющего православными приходами в Западной Европе митрополита Евлогия (Василия Семеновича Георгиевского), который был возведен в звание митрополита патриархом Тихоном 17 января 1922 года, уже при советской власти. Разумеется, этого не могли знать не только Ильф и Петров, которые даже о самом существовании епископа Евлогия не подозревали, но и Катаев, ибо узнать об этом вряд ли можно было из советских газет, а других, как известно, не было. В советских газетах не могли смаковать новое звание европейского нашего епископа, даже и критиковать тут было нечего, да и в патриархии едва ли был тогда отдел по связям с советской общественностью (если бы и был, власть закрыла бы его немедленно за вредностью его для общества: «всякий боженька есть труположество», как учил Ленин). Стало быть, автор романа «Золотой теленок» имел некую связь с Европой — либо бывал там, либо получал оттуда известия (прихожанином же он быть не мог за своим атеизмом). Иначе откуда бы он узнал, что епископ Евлогий стал митрополитом?

Далее по поводу митрополита Евлогия возникает еще одно любопытное соображение. Поскольку митрополитом он стал только в 1922 году, то в данном звании он не мог благословлять чиновников министерства народного просвещения в день трехсотлетия дома Романовых, которое широко отмечалось в 1913 году. Это значит, что автору романа «Золотой теленок» было известно новое звание Евлогия, но он не удержал в голове, когда это звание было получено, т.е. полагал, что Евлогий был митрополитом и в 1913 году. Вероятно, он запомнил из дореволюционных газет, что Евлогий был депутатом Государственной Думы в 1907 – 1912 гг. и, соответственно, служил молебен при открытии сессий второго созыва Думы и третьего (второй созыв работал только три месяца). Он просто перепутал за давностью лет думский молебен с романовскими торжествами, тоже государственными (тоже поди молебны по учреждениям служили). Кстати, вполне возможно, это логично, что после думского молебна Евлогий благословил верующих депутатов на думскую деятельность (человек десять поди было), как и написано в романе по отношению к чиновникам от просвещения.

Стало быть, автор романа «Золотой теленок» имел пусть и смутные в силу прошедших лет, но осознанные воспоминания о предвоенных годах, на которые и легло воспоминание о новом звании Евлогия. Катаеву и Ильфу в 1913 году было по шестнадцать лет, а Петрову — одиннадцать. Можно ли поверить, что подростки читали газетные отчеты о романовских торжествах? Ладно бы еще модные сочинения Карла Маркса читали или Энгельса… Нет, конечно, автор романа «Золотой теленок» уже не был тогда подростком.

Еще одной заметной и удивительной чертой автора романа «Золотой теленок» является удовлетворительное его представление о польском языке, что к Ильфу и Петрову нельзя отнести даже во сне страшном. Это следует из отрывка о спасении «охмуренного» Козлевича, тоже почему-то поляка:

– Пан Козлевич!– застонали ксендзы.– Доконд пан иде? Опаментайсе, пан!

Это живой польский язык, все правильно, только звательного падежа нет в двух обращениях:  dokąd — «докуда», idzie — идет (z не слышится или слышится очень плохо для русского), opamiętajcie — опомнитесь (подстрочными знаками на польском письме обозначаются звуки, произносимые в нос с призвуком N — доконд, опаментайсе). Любопытно, что поляки так и говорят, в третьем лице, обращаясь к собеседнику: Куда пан идет? В истоке это, вероятно, форма вежливости.

Вероятно, некоторые прошлые годы автора романа «Золотой теленок» были связаны с Польшей. Подумать только, кроме воспроизведения польской речи, два героя романа носят польские имена, Адам и Зося (Синицкая), причем Козлевич является именно поляком, как прямо указано в романе:

Козлевич, Адам Казимирович, сорока шести лет, происходящий из крестьян б. Ченстоховского уезда, холостой, неоднократно судившийся, вышел из тюрьмы честным человеком.

Такой уезд, разумеется, есть в Польше (повят). Бывал ли автор в Польше? Во всяком случае, он имел о Польше некоторое представление и относительно часто вспоминал ее, как следует из его романа:

Постепенно упорядочили свою деятельность внуки Карла Маркса, кропоткинцы, энгельсовцы и им подобные, за исключением буйной корпорации детей лейтенанта Шмидта, которую на манер польского сейма, вечно раздирала анархия.

[…]

Переговаривались радиостанции всех материков, метеорологи предостерегали отважного Севрюгова от магнитных бурь, коротковолновики наполняли эфир свистом, и польская газета «Курьер Пораны», близкая к министерству иностранных дел, уже требовала расширения Польши до границы 1772 года.

[…]

– Чего вы, черт возьми, хотите от меня добиться?

– Того, чего хотел добиться друг моего детства Коля Остен-Бакен от подруги моего же детства, польской красавицы Инги Зайонц.

В названии газеты тоже грамматическая ошибка: в виду имеется не загадочная местность «Порана», как может подумать несведущий читатель, а «Утренний курьер» (kurier poranny, к сл. рано). Как видим, русские польского языка обычно не знают: комментариев к этому названию не существует, но существует иное написание — «Курьер Поранны» (так лучше, но все-таки еще не удовлетворительно). Откуда же автор романа «Золотой теленок» знал польский язык? С войны?

В связи с третьей цитатой из приведенных выше можно, конечно, вспомнить генерала Остен-Сакена и польское восстание 1831 г., можно даже перевести на русский язык польскую фамилию Зайонц (zając, заяц), но наиболее здесь любопытно, что герой романа Бендер сообщает о своем детстве, прошедшем там, где жили поляки. В ином же месте романа встречаем еще одно указание на детство Бендера:

– Знаю, знаю,– сказал Остап,– я сам старый католик и латинист. Пуэр, соцер, веспер, генер, либер, мизер, аспер, тенер.

Эти латинские исключения, зазубренные Остапом в третьем классе частной гимназии Илиади и до сих пор бессмысленно сидевшие в его голове, произвели на Козлевича магнетическое действие.

Гимназия Н.К. Илиади, как утверждают краеведы Одессы, располагалась на Дворянской улице, в доме № 1/3.

Гимназия Илиади

Получается любопытная вещь. Город Черноморск, где и происходило «охмурение» Козлевича, явным образом отождествлен в романе с Одессой:  

Между древним Удоевым, основанным в 794 году, и Черноморском, основанным в 1794 году, лежали тысяча лет и тысяча километров грунтовой и шоссейной дороги.

1794 — это год основания русской Одессы на месте турецкого Хаджибея, прописанный в рескрипте императрицы Екатерины от 27 мая (7 июня) 1794 года об основании города. Так что параллель между Черноморском и Одессой очевидна.

Получается, стало быть, что Бендер приезжает в город своего детства, Черноморск, он же Одесса, где была гимназия Илиади, но в романе об этом нет ни слова. Да, без детства Бендера в романе можно обойтись, но зачем тогда было отождествлять вымышленный Черноморск с Одессой и поминать действительную одесскую гимназию, а не просто гимназию? К чему в романе эти детали, если они никак не используются? Не указывает ли это на то, что авторский замысел в романе подвергся переработке?

Подведем первый итог. Мы получили, во-первых, что автор романа «Золотой теленок» был в Европе или имел с ней связь не ранее января 1922 года, когда Евлогий был возведен в звание митрополита. Во-вторых, автор помнил довоенные газеты, в которых было написано о думских молебнах Евлогия, а значит, в то время он был уже взрослым человеком — сознательным читателем газет. И в-третьих, автор имел удовлетворительное представление о польском языке и польской жизни, включая газеты, например «Утренний курьер», т.е. наверняка бывал в Польше — возможно, во время войны.

Очевидно также, что автор романа «Золотой теленок» изучал латинский язык (глаголы-исключения), греческий (сам образовал новое слово арифмоид, помянутое выше) и французский:

– Слушайте, Шура, если уж вы окончательно перешли на французский язык, то называйте меня не мосье, а ситуайен, что значит – гражданин. Кстати, адрес вашего миллионера?

– Он живет в Черноморске.

– Ну, конечно, так и знал. Черноморск! Там даже в довоенное время человек с десятью тысячами назывался миллионером. А теперь… могу себе представить! Нет, это чепуха!

Здесь также видим подтверждение сделанному выше предположению, что автор романа хорошо помнил довоенное время. Это понятно потому, что он уверенно использует самое это понятие — довоенное время.

Обнаруживается в романе и некоторое знание автором немецкого языка:

Остап молча взял европейского гостя за руку, подвел его к висевшему на стене ящику для жалоб и сказал, как глухому:

– Сюда! Понимаете? В ящик. Шрайбен, шриб, гешрибен. Писать. Понимаете? Я пишу, ты пишешь, он пишет, она, оно пишет. Понимаете?

Также в связи с личностью автора обращает на себя внимание начало романа, где в шутку рассказано о противостоянии автомобилистов и пешеходов. Несмотря на упомянутый далее автомобильный пробег Москва — Харьков — Москва, идея о противопоставлении именно автомобилистов и пешеходов могла бы прийти в голову только представителю советской элиты, который имел обыкновение перемещаться по городским улицам на автомобиле. Да, с нынешней точки зрения начало романа выглядит вполне буднично — ныне на автомобилях ездят почти все, но в конце двадцатых годов на автомобилях ездили только избранные или участники автопробегов между городами, которые рассматривались как спортивные. Маршруты же их проходили отнюдь не по городским улицам, а потому пробеги и не могли породить противопоставление именно автомобилистов и пешеходов — разве что автомобиля и телеги, как отмечено в романе: «Железный конь идет на смену крестьянской лошадке».

Подтвердить принадлежность автора романа «Золотой теленок» к элите общества — не исключено, что даже имперской,— можно по описанию им карточной игры в казино, выполненному со знанием дела и терминологии:

У него [Бендера] было изнуренное лицо карточного игрока, который всю ночь проигрывал и только на рассвете поймал, наконец, талию. Всю ночь не вязались банки и не шла карта. Игрок менял столы, старался обмануть судьбу и найти везучее место. Но карта упрямо не шла. Уже он начал «выжимать», то есть, посмотрев на первую карту, медленнейшим образом выдвигать из-за ее спины другую, уже клал он карту на край стола и смотрел на нее снизу, уже складывал обе карты рубашками наружу и раскрывал их, как книгу,– словом, проделывал все то, что проделывают люди, когда им не везет в девятку. Но это не помогало. В руки шли по большей части картинки: валеты с веревочными усиками, дамы, нюхающие бумажные цветки, и короли с дворницкими бородами. Очень часто попадались черные и розовые десятки В общем, шла та мерзость, которую официально называют «баккара», а неофициально – «бак» или «жир».

Баккара — это название игры в девятку во Франции. Понятно, что простые люди не ходили по игорным домам и не знали, как называется «та мерзость», которая не идет в счет при игре в девятку. Да, название можно было придумать, а о правилах девятки прочитать в каком-нибудь желтом листке, но человеку, который в казино не бывал, просто в голову не пришло бы приводить рассказ о карточном игроке в качестве метафоры при описании состояния Бендера. Речь ведь в романе идет не о внешнем сходстве Бендера с карточным игроком, а именно о психическом состоянии его во время волнующего процесса — погони за деньгами.

Побывать в казино можно было и при царской власти, и при советской в двадцатые годы. Ну, в любом случае, без денег делать в казино было нечего, а деньги на подобные развлечения имел тогда только высший класс.

Следует добавить, что наш герой, вероятно, не часто посещал казино. Дело в том, что слово «жир» в описанные им страдания явно не годится. Скорее, два приведенных слова были образованы от арабского слово бакшиш, как называют у нас и в Европе чаевые и вообще подарок, т.е. бак и шиш, которые должны были обозначать противоположные понятия (бак или шиш, выигрыш или фиг). Первое слово образовало ассоциацию к французскому слову баккара, а второе — к известному русскому. Возможно, наш герой побывал в казино не из страсти или жажды наживы, а из любопытства, просто не расслышав и не вполне уяснив принятую там терминологию… Возможно, впрочем, и то, что расслышал он слово шиш верно, но передовую эту терминологию не разобрали на письме наши графоманы. Увы, умственный их уровень был катастрофически низок.

Найденное нами новое качество автора романа «Золотой теленок» отнюдь не противоречит найденным прежде: понятно, что побывать в 1922 году или позднее за границей или поддерживать с ней связь мог только представитель элиты (у народа денег не было совсем). Разумеется, это не относится ни к Ильфу с Петровым, ни даже к Катаеву, у которого, наверно, даже автомобиля тогда не было.

Подведем второй итог. Мы установили, что роман «Золотой теленок» написал хорошо образованный представитель советской элиты, который помнил довоенное время и не ранее января 1922 года побывал в Европе, а также имел удовлетворительное представление о польском языке и польской жизни. Разумеется, мы должны искать нашего героя не в ЧК или ЦК, а среди советских писателей. Ну, если уж он умел сочинять романы, то и по профессии был писателем, не так ли? Да, и еще одна весьма важная его особенность — склонность или способность к написанию «мещанских» вещиц, пошленьких вроде романа «Золотой теленок».

Алексей Н. Толстой

Как хотите, не хотите, а такой писатель из элиты в России был только один — Алексей Николаевич Толстой (1883 – 1945). Да, в 1922 году он был в Европе, в эмиграции, но в 1923 году вернулся в Россию… К сожалению, мне не известно о его познаниях в польском языке, но Польшу или поляков он мог непосредственно лицезреть во время войны, когда работал военным корреспондентом. Что же до языка польского, то даже полностью его выучить русский способен в самые сжатые сроки (обратное и поляков касается, близкие языки), а уж научиться с грехом пополам объясняться на польском можно даже за месяц рассеянного общения с польскими аборигенами. Для обучения потребуется, впрочем, образование как способность к обучению, но Алексей Толстой был достаточно образован (учился в Петербуржском технологическом институте), чтобы в самые сжатые сроки начать понимать по-польски и сказать хотя бы пару слов.

Разумеется, сделанное предположение об авторстве Алексея Толстого сразу же вызывает недоумение: какое отношение Толстой мог иметь к двум полуграмотным писарям, решившим вдруг через чужой труд стать великими писателями? Что ж, ответ прост и очевиден: никакого отношения к ним Алексей Толстой не имел и не мог иметь, вполне даже вероятно, что он не был с ними знаком. Еще более абсурдно предположение, что советская власть в лице тех или иных ее представителей вдруг решила сделать из простых писарей великих писателей… Нет, связь Ильфа и Петрова с Алексеем Толстым очевидна — Катаев.

После неудачи с романом «Двенадцать стульев», как уже сказано, Ильфа и Петрова уволили из редакции газеты «Гудок», а значит, и у Катаева, художественного их руководителя, тоже непременно должны были появиться проблемы… Для успеха дальнейшей карьеры Катаев должен был исправить свою ошибку, но в родимом ГПУ с ним наверняка бы уже связываться не стали: «Ага, курортник! Любитель Черного моря! Надоело прохлаждаться? Валяй назад — авось сам потонешь!» Что же оставалось делать?

Вероятно, Катаев пришел к Толстому и бухнулся в ноги: «Ваше сиятельство! Батюшка! Век бога за тебя молить буду! Не дай пропасть! Не корысти ради прошу, а только волею пославшего меня брата!»— Едва ли они были знакомы, но у Катаева хватило бы наглости явиться к Толстому лично, а Толстой мог слышать о нем хотя бы полслова, почему и принял… Наверно, Катаев много врал и изворачивался, но суть униженного прошения исказить не мог: он умолял Толстого взять «художественное руководство» над недотепами. Толстой наверняка был в курсе причины появления романа «Двенадцать стульев», ибо к нему с просьбой написать этот роман должны были обратиться раньше Катаева по той причине, что прототип героя романа Шульгин весьма неодобрительно отзывался о нем лично. Тогда Толстой отказался от подлости, но сейчас речь уже не шла о поливании грязью Шульгина или кого-то иного… Что же до критики нэпманов, то Толстой наверняка разделял эти взгляды. Ну, кому воры и дегенераты понравятся?

Согласиться на предложение Катаева Толстой мог только по двум причинам — из жалости к Катаеву и из чистого любопытства. Незадолго до того он участвовал в схожем проекте — создании романа-буриме «Большие пожары», писали который двадцать пять человек… Наверно, если Толстой участвовал в этой работе, то она казалась ему интересной. Работа с двумя недотепами в «мастерской советского романа» тоже могла показаться ему интересной, да и Катаева, наверно, жалко стало.

Безусловно, Ильф и Петров внесли свой вклад в создание романа «Золотой теленок», но вклад этот был подобен участию рабочих в строительстве дома, задумал который совсем иной человек… Сами же они задумать подобную вещь были попросту не способны, что со всей очевидностью представлено выше, но способны были подпортить любой замысел. Разумеется, и на романе «Двенадцать стульев», и на романе «Золотой теленок» остается грязное клеймо дешевого фельетона, но это уж вина не Толстого и даже не Катаева… Горбатого только могила исправит.

Тоже интересно:

  1. Двенадцать стульев
  2. Мастер и Маргарита
  3. Тихий Дон

Зову живых