На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Письмо Ивана Грозного в Белозерский монастырь

Дм. Добров • 2 августа 2012 г.
Иван Грозный

В пречестную обитель пресвятой и пречистой владычицы нашей Богородицы, честного и славного ее Успения, и преподобного богоносного отца нашего Кирилла-чудотворца, который во Христе божественного полка наставник, вождь и руководитель, к принебесного селения преподобному игумену Козьме, который во Христе с братией, царь и великий князь Иоанн Васильевич всея Руси челом бьет.

Увы мне, грешному! Горе мне, окаянному! Ох мне, скверному! Кто я таков, чтобы на такую высоту дерзать? Бога ради, господа отцы, молю вас, прекратите такое начинание! Я братом вашим недостоин наречься, но по евангельскому слову считайте меня одним из наемников своих [1]. Потому-то, припадая к честным ваших ног стопам, милости прошу: Бога ради, прекратите такое начинание! Написано же было: «свет инокам — ангелы, свет же мирянам — иноки» [2]. Тогда подобает вам, нашим государям, нас, заблудших во тьме гордыни, сени смертной лести тщеславия, чревоугодия и жадности, просвещать. А мне, псу смердящему, кого учить, чему наставлять и чем просвещать? Сам всегда в пьянстве, блуде, прелюбодействе, скверне, убийствах, грабежах, хищениях, ненависти и во всяком злодействе, по великому апостолу Павлу: «собирающийся вождем быть слепых, светом сущих во тьме, наказывающим безумных, учителем младенцев, имея образ разума и истины в законе, поучающий иного, не научишь ли себя? Проповедуя не красть, крадешь; говоря не творить прелюбодеяний, прелюбодеяния творишь; презирая идолов, святотатствуешь. Зачем в законе хвалишься, преступлением закона Богу досаждав?» [3] И еще тот же великий апостол говорит: «Как, иным проповедовав, сам исключен буду?» [4]

Бога ради, отцы святые и преблаженные, не дайте мне, грешному и скверному, плакаться о грехах своих и себе внимать среди лютого сего треволнения льстивого преходящего света сего. Тем более в настоящем сем многомятежном и жестоком времени кому мне, нечистому, скверному и душегубу, учителем быть? Да неужто господь Бог ваших ради святых молитв сие писание в покаяние мне вменит? Если хотите — есть у вас дома учитель среди вас, великий светильник Кирилл,— то на его могилу взирайте и от него просвещайтесь, потому что великие подвижники ученики его и ваши наставники и отцы по приятию рода духовного [живы?] до самого вашего времени. Святой устав великого чудотворца Кирилла как у вас ведется? Он ваш учитель и наставник, у него учитесь, от него наставляйтесь, от него просвещайтесь, в нем утверждайтесь, да и нас, убогих духом и нищих, благодатью просвещайте, а за дерзость Бога ради простите. Потому что вы помните, отцы святые: когда некогда случился наш приход к вам в пречестную обитель пречистой Богородицы и чудотворца Кирилла, то случилось так судьбами божьими. По милости пречистой Богородицы и чудотворца Кирилла молитвами из темного моего помрачения малую зарю света божьего в помысле моем восприял и повелел тогда бывшему вашим преподобным игуменом Кириллу с некоторыми вашими братьями в келье сокровенной быть, пока сам так же от мятежа и смятения мирского освободился и пришел к вашему преподобию. Тогда с игуменом был Иоасаф, архимандрит Каменский, Сергий Колычев, ты, Никодим, ты, Антоний, а иных не упомню. И в случившейся беседе долгой я грешный возвестил вам желание свое о пострижении и искушал, окаянный, вашу святость слабыми словами, а вы возвестили мне в Боге крепкое житие. И как услышал я о сем божественном житии, тотчас возрадовалось скверное мое сердце с окаянною душою, ибо обрел я узду помощи божьей для своей невоздержанности и пристанище для спасения. И обещание дал я вам с радостью, что нигде более, если благоволит Бог, в благополучное время здоровым не постригусь [5], только в пречестной сей обители пречистой Богородицы, чудотворца Кирилла построения. И с вами на молитве я окаянный преклонил скверную свою главу и припал к честным стопам преподобного, игуменом тогда бывшего, вашим и моим, на то благословения прося, тогда как он руку на меня возложил и благословил меня на то, что я выше указал, как новопришедшего постричься.

И мнится мне окаянному, что наполовину я чернец. Хотя и не отложился от всякого мирского смятения, но уже рукоположение благословления на ангельский образ [6] на себе ношу.

И видел я в пристанище спасения многие корабли душевные, лютым обуреваемые треволнением. Из-за этого не мог терпеть, малодушествовал, и за свою душу поболел, как сущий уже ваш. Да не упразднится пристанище спасения,— так дерзнул сказать.

Бога ради, господа мои отцы, простите меня грешного за дерзость предыдущего моего к вам суесловия. Как сказал великое светило Илларион Великий, в своем послании к некоему брату так сказал:

Старшему брату и Христову рабу [пишу] убогий я инок и последний в братстве Илларион, малейший разумом и не занятый ни в каком благом деле, ибо прислал ты мне такое слово, говоря, мол бесы нудят меня мыслями, да любви ради и заповеди Христовой отпиши мне в слове и главку утешную или две. Я же, получив послание и прочтя его, удивился: какого же брат мой утешения востребовал от меня или поучения от самого неученого, от нагого одежду, а пуще — от грешника спасения и утверждения слова? И подумав это, не дерзнул я желать руку мою простереть на ответ, боясь, что если сам творить не буду, а тебе начну в письме говорить, то по отеческому слову кладезю подобен буду, [в котором] иные омывающие себя [не]многие скверны не могли истребить, и приму осуждение от возлагающего на плечи людям бремена тяжкие и неудобоносимые, сам перстом того [ради] не желая двинуть. И буду как круг медный, тонким гласом бряцающий. И потому ужасаюсь и трепещу, чтобы Бога больше не разгневать, учительский сан похищая, юностью еще играемый.

И если такое светило о себе так говорит, то я окаянный что поделаю, который, беззаконно существуя, сквернам жилищем и бесам игрищем своими злыми делами был? Хотел бы я конец делу положить, но поскольку вижу, грехов ради моих, принуждение ваше к сему, потому, по великому апостолу Павлу, буду безумен [7]. Поскольку вы меня принудили, малую толику от своего безумия изреку вам, не то что учительски и с властью, а что рабски, послушание повелению творя вашего преподобия, хотя и безмерна высота моего незнания.

И снова как тот же великий светило Илларион в продолжение первого сказал:

И еще я против такого помысла иной помысел поставлю: если зло пострадаю, не разделив долю братскую и не успокоив духовное желание искреннего [писавшего] мне? Вспомнил же сказанное: если пищи ради скорбит брат твой, уже не по любви живешь. И если пищу телесную зазорно не подать, насколько более [зазорно] душевной пищи лишить брата, сущего в скорби. Помыслив же это, я про себя сказал: если и мое желание Бог презрит и не сотворит мне пользу для души? А потому я братское отвергну сомнение и, дерзновение восприняв, напишу ему по желанию его, которое Богом поддержано. Кто же знает, когда по его желанию и вере даст мне господь написать и мне самому полезное, и ему? И снова по грубости моей и простоте словес я воздержался, помышляя: если за навыком твоим в книжной силе и в мудрости святых воспитанием писание мое не найдет внимания твоего, особенно юности моей речения мои честные? Однако же Бог, который принял у вдовицы оной две лепты и как великий дар вменил ей, и тебе, рабу его, поможет с любовью принять ожидаемое тобою от нас.

Поэтому я окаянный, сие видя, дерзнул писать, и еще потому, что мнится мне окаянному неким божьим изволением сему быть [8]. Веруйте мне, господа мои отцы, Бог свидетель, пречистая Богородица и чудотворец Кирилл, что сего Великого Иллариона до написания я еще не читал, не видел и еще не слышал о нем, но как собрался вам писать, то хотел писать из послания Василия Амасийского и, раскрыв книгу, нашел сие послание Великого Иллариона. Вникнув и увидев, что очень оно к нынешнему времени годится, я подумал, что божье некое повеление так пришло к полезному, и потому дерзнул писать. Займемся уж беседой, пока Бог помогает. И если принуждаете меня, отцы святые, то мое послушание — ответ вам.

Во-первых, господа мои отцы, по божьей милости и пречистой его матери молитвам, великого чудотворца Кирилла молитвами имеете устав великого сего отца, [который] даже и доселе у вас действует. Имея его, на нем стойте, мужайтесь, утверждайтесь и не только под игом службы держитесь [9]. Чудотворца предание держите крепко, иным не попускайте разорять, по великому апостолу Павлу:

Превозмогайте в господе в державе крепости его. Облекитесь во всеоружие божье, оно поможет вам стать против козней дьявольских, ибо же ваша брань не против крови и плоти, а против начальства и владычества, против миродержателей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных. Поэтому примите всеоружие божье, да сможете противиться в день лютый и все свершившими стать. Станете же препоясанными чресла ваши истиною, облекшись в броню правды и обув ноги в уготованные миру благовествования, а над всем восприняв щит веры, которым сможете все стрелы неприязненные разожженные погасить. И шлем спасения примете и меч духовный, который есть глагол божий [10].

И вы, господа отцы, стойте мужественно за предание чудотворца, и не ослабляйте, как вас Бог, пречистая и чудотворец просветят, ибо же написано: «свет инокам ангелы, а свет мирянам иноки». Но если свет тьма, то мы окаянные во тьме сущей насколько помрачимся! Помните, господа мои отцы, вящие Маккавеи за единое свиное мясо, равно что за Христа, с мучениками почитались. Как сказал Елеазару мучитель, на мучение пошедшему, пусть не ест свиного мяса, только в руку возьмет, а людям скажут, что Елеазар мясо ест [11]. Доблестный же сей сказал так: «Восемьдесят лет Елеазару, и не соблазнил людей божьих. И ныне, стар будучи, как соблазном буду Израилю?» [12] И так скончался.

И божественный Златоуст пострадал за обидчиков, царицу ограждая от лихоимства. Изначально не виноград и не вдовица виной стала такому злу — чудного сего отца изгнанию, трудностям и смерти в нужде от влачения. О винограде же сие невежды говорят: если кто житие его прочтет, изустно узнает, что за многих Златоуст пострадал, а не за один виноград. А виноград же сей не просто, как говорят, но был некто муж в Царьграде, боярского сана будучи, и оговорен был перед царицей, мол поносит ее лихоимством. Она же, гневом объята быв, заточила его с чадами в Салоники, а он великого Златоуста молил о помощи, но тот царицы не переубедил, попустив ему так быть. И когда там он в заточении скончался, царица, в гневе неутолимом будучи, виноград, что на прокормление убогой сей оставила, захотела злой хитростью отнять… [13]

И если святые о малых сих вещах так страдали, насколько же больше, господа мои отцы, вам подобает о чудотворца предании пострадать. Как апостолы Христу сораспинаемы и соумерщвляемы, и совоскрешаемы будут, так и вам подобает усердно наследовать великому чудотворцу Кириллу, предание его крепко держать, во истине подвизаться крепче и не быть беглецами, но отбросить тщетное [14]. Тогда всеоружие божье воспримете [15]. И не предавайте чудотворца предания — никто из вас, как Иуда Христа серебра ради, так и ныне страстолюбия ради. Есть ведь у вас Анна и Каиафа — Шереметев и Хабаров. И есть Пилат — Варлам Собакин, поскольку от царской власти послан. И есть Христос сораспинаем — чудотворца предание преобиженное. Бога ради, отцы святые, мало в чем ослабление попустите — и то велико будет.

Вспомните, святые отцы, великого святителя и епископа Василия Амасийского, что он писал к некоему монаху, и там прочтите, каково это ваше иноческое поползновение или ослабление — умиления и плача достойно, какова радость и посмешище врагам и какова скорбь и плач верным. Там написано этому монаху так, что и к вам приложимо — к одним, что от великой высоты мирского пристрастия и богатства к иноческому житию пришли, и к другим, что во иноческом житии воспитались:

Если приду в поминовение исходного у вас жития тех, кто ныне от мира и боярского сана себя отвергли да от суетного восхождения, когда вас одержали богатство и слава, то ужасаюсь. И когда окружило вас льстецов множество в пищи обожании современном, когда обнажились вы для приложения честного нрава, гнушаясь своим достоянием и домовым угождением, домашние беседы отрицая, в лае же легки, словно странники, не взятые селами и городами гонимые, то течением к Иерусалиму ублажался я страдальческой болезнью вашей. Такие же, которые воспитывались от младых ногтей в посте, даже воскресным постом заканчивая, Богу полюбившись, вкупе же и человеческой избегая беседы, безмолвию и уединению посвящая себя, от городской суеты удаляясь, вретищем острым тело свое удручая и поясом жестким чресла свои истязая, терпеливо кости свои скорбя, утробы с внутренними чревами до самых хребетных костей ослабили вы и от пищи нежной отвергли себя, внутрь кожу телесную вовлекли, к спине желая ее прилепить, все попечение о теле упразднив. Чревное течение доблестно иссушили вы, чрево же самое голодом придавив, а реберными частями, будто неким покровом, пупные части затенили, совокупленным органом в служебную пору [16] исповеданием Богу молясь, слезным течением орошающим бороды покрывая [17]. И что же мне сказать каждому подобает? Вспомните, сколько уста святых в лобызании целовали, сколько священных телес обнимали, сколько вам даже в руку давали [18], сколькие рабы божии к коленам вашим приплетались. И что, сим конец пьянству, объедению и мирской суете, молитвам ослабление попустив?

Стрелы быстрейшие, долетев, снедают слух сердец наших. Как мне рассказы о ваших болезнях дойдут? Посрамили вы ангельского образа похвалу, изменили вы отвержению обетования мира. Став врагам козлогласием, а друзьям рыданием, отринули вы мудрость иноческую [19]. Грешных в болезнь и страх привели вы, удивляющихся дьявольской силы мечом страха посекли вы, ленивых в блудную ревность погрузили вы, жадных в расслабление свели вы, разорили вы, многие из вас, Христово хваление: дерзайте, мол, я победил мир [20] и князя [мира] сего. Налили вы отечеству чашу тяжкую неслыханную [21]. Поистине к месту привести поговорку: как олень застрелен был в ребра. Так и о вас имеется поговорка, [не] ослабляющих привольную и нежную жизнь [22], как сказал Златоуст: «никто, не изгнавший сладкую и нежную жизнь, не сможет войти в царствие небесное». Еще же и сам господь сказал, что пространный путь и широкие врата вводят в пагубу, а скорбный путь и узкие врата вводят в жизнь вечную [23]. И это я мягко говорю, а если жестче скажу, что делать будем?

В нынешнее время это и слышать странно, а уж следовать сим святым невозможно, разве что удивляться их добродетели высоте, ибо же мы не достигнем сих добродетелей и постнических трудов. Перейдем же на самое речение, что есть высота словес. Еще тот же Василий сказал:

Расскажу тебе воистину о питании и одежде брачной. Видишь ли святых этих, одетых во власяные ризы и в пустыни пребывающих? Именно они одежду брачную имеют, как на небесах на земле живущие. Ничем же им не прибыльна жизнь под небесами, ибо и ангелы сходят к ним и даже ангельский владыка. Если же к Аврааму [тоже] пришли, мужу, жену имеющему и дети кормящему, то потому, что гостеприимным сочли его. Коли много больше обретается [здесь] добродетели и людей, телом пренебрегающих, много больше здесь живут и ликуют. Суть у них подобающее ликование [24], ибо трапеза их от всякого лихоимства чиста и любомудрия [25] полна: нет ни крови у них, ни мяса резания, ни различия пищи, ни запахов сладких, ни дыма тяжелого, но хлеб и вода, она от источников чистых, он от праведных болезней. Если же где любочестием [26] насытиться хотят, вершки дуба любочестием бывают, и больше в них сладости, нежели в трапезе царской. Сию трапезу с небес наблюдая, ангелы радуются и славят ее. Если о едином грешнике кающемся радуются, то [как не радоваться] о праведниках стольких, подобных тем, что не будут творить? [27] Мы зверей горше бессловесных, а они ангелам равны, странники и пришельцы. Здесь пребывая, они всем отличаются от нас — и одеждой, и пищей, и обувью, и жилищами, и беседою. Если бы кто слышал их беседу, то о нас бы тогда подумал хорошо: [они] как эти небесные жители, [хотя] мы земли не достойны. Ничего из сковородного [28] у ангелов тех нет, даже пресыщения пищей…

[Разрыв в тексте]

…ведая, что плач есть настоящее это житие, наполняющее всем, что пророку Иезекиилю сказано Богом: «сын человеческий, хлеб свой с болезнью ешь, а воду со страданием и скорбью пей» [29].

Таковая трапеза имущих ее с ангелами на небеса отсылает, а чреву угодная — в геенну влечет рабов чрева, как богатого того,— одного в сон смертный пришедший примет, другого же — трезвением и бдением; одному мука, другому же небесное царствие. И вот чему Великий Василий учит, говоря:

Не отлагай же дня от дня, да не упадешь никогда, в который не чаешь день. Когда оставит тебя прочее жизни, вина, затруднение [будут] всюду и скорбь неутешная оскудевшего и врачами, и своими, когда частым дыханием и сухим одержим [будешь], огнем пламенным, распаляющим внутренности и терзающим, то вздохнешь от глубины сердца, но скорбящего с тобой не найдешь и проговоришь, что худо в немощи, а слушателя не будет: все сказанное тобою, как суета, в пренебрежении будет. Никто же да не прельстит тебя тщетными словесами и суетными. Станет для тебя напрасной вся пагуба и лютость. Как буря, придет ангел небесный, уводя насильно, влекущий душу твою, связанную грехами, часто обращающуюся к здешним и рыдающую беззвучно органом, прочее плачевное затворившим. О, насколько поколеблешься! О, сколько [раз] вздохнешь, напрасно каясь в злых советах и делах! И ох же, скажешь в болезни сердца своего тогда, увы мне, не могу отринуть тяжкое это бремя греховное! Увы мне, скверну не смывшему! Из-за злых советов о применении временной греха ради сласти вечно мучим я, гортанной ради сладости и пьянства огню предался!

Праведен же поистине суд божий. Зван был и не послушал, учим был и не внимал, а сказано было — я смеялся. Так и этак скажешь, всяко рыдая о себе, если похищен будешь прежде покаяния. Ей, воистину, ночь глубока в таком разе и болезнь тяжка, а помощи нет. Потом посмотрев тут и там, увидев предстоящее тебе лютое запустение, поняв тогда безнаказанность, вздохнешь о безумии всяком да времени окаянном и лютом: скрыл ты покаяние. Когда же язык удержится [и] рука, колеблемая трепетом и терзанием, [когда] ни гласом, ни писанием не ознаменовать беду и нужду, тогда же помилуй себя и прими в уме последний этот страшный день исхода и одержания: тесный и прискорбный час, ответ божий пришедший и ангелов тщащихся, души все бедных, смущаемые, помрачаемые и трепещущие очень, и плачущие много, к здешним умиленно обращающиеся, и неизреченно долгого оного отшествия необходимость.

Хорошо божественный Михей таким сказал: плачьте и рыдайте все, пьющие вино во пьянстве, блудно ведь вино и укоризненно в пьянстве. Не упивайтесь вином, в нем же блуд. Поскольку же стыдливых и незлобных нравом [это] доброе и божественное дело на зло и растленное учение применяет и претворяет, [даже] под духовным наказанием запретному деланию служить понуждает, то не только достойны законного суда, чтобы принять мучение, но и от евангельского, и от апостольского ответа в так называемую внешнюю тьму вдруг отосланы будут [30].

Видите ли, каково послабление иноческому житию плача и скорби достойно? И по тому вашему ослаблению, то ли для Шереметева, то ли для Хабарова [31], такая у вас слабость учинилась и чудотворца предания преступление. И [как] только благоволит нам Бог у вас постричься, тогда всему царскому двору у вас быть, а монастыря уже и не будет. Тогда почто в чернецы и как молвить, отрицаюсь мира и всего, что в мире, а мир весь в очах? И как на месте сем святом с братией скорби терпеть и всякие напасти приключившиеся и в повиновении быть игумену, а всей братии — в послушании и любви, как в обещании иноческом стоит? А Шереметева как назвать братией, когда у него и десятый холоп, который у него в келье живет, ест лучше братьев, которые в трапезной едят?

Великие светильники Сергий, Кирилл, Варлаам, Дмитрий, Пафнутий [32] и многие преподобные в Русской земле уставили уставы иноческому житию крепкие, как подобает спасаться. А бояре, к вам пришедшие, свои любострастные уставы ввели. Но тогда не они у вас постриглись — вы у них постриглись; не вы им учителя и законоположители — они вам учителя и законоположители. Да, Шереметева устав хорош — держите его, а Кириллов устав нехорош — оставьте его. Да, сегодня один боярин ту страсть введет, а иной раз иной иную слабость введет, да мало-помалу весь обиход монастырский крепкий упразднится, и будут все обычаи мирскими. Ведь по всем монастырям сперва начальники уставили крепкое житие, да после их разорили любострастные. И Кирилл-чудотворец в Симонове был, а после него Сергий. А закон каков был — прочтите в житии чудотворца, там извещено, убедитесь [33], да тот маленько слабостей ввел, а после него иные побольше, да мало-помалу и до сего, как сами видите, [дошло:] в Симонове [все], кроме сокровенных рабов божьих, только одеянием иноки, а мирское все совершается, как и в Чудове было среди царствующего града пред нашими очами — нам и вам видимо.

Были архимандриты Иона, Исаак Собака, Михайло, Вассиан Глазастый, Авраамий. При всех них даже один из убогих был монастырей. При Левкии же вроде уравнялся всяким благочинием с великими обителями и духовной жизнью мало чем отстоял.

Смотрите же, слабость утверждает или крепость? А вы чем над Воротынским церковь поставили? [34] Значит, над Воротынским церковь, а над чудотворцем нет? Воротынский в церкви, а чудотворец за церковью! И на Страшном суде Спасителя Воротынский да Шереметев выше станут, Воротынский церковью, а Шереметев законом, потому что их [вклад?] Кириллова крепче.

Слышал от брата из вас некоего, сказавшего, что добро сотворила княгиня Воротынского. Я же говорю, что не добро, потому, во-первых, что гордыни есть и возвеличивания это образ — подобно царской власти церковью, гробницей и покровом ее почитаться. И не только душе [это] не пособие, но и пагуба, душе ведь пособие бывает от всякого смирения. Во-вторых, и сие позор не мал, что помимо чудотворца над ним церковь. Хоть один священник всегда приношение приносит, скуднее сие собора. Если же не всегда, сего хуже, ибо же больше нас сами знаете…

[Разрыв в тексте]

…да и украшение церковное у вас вместе бы было. Тогда бы вам это прибыльнее было, а расхода-то прибыли не было бы: все бы было вместе, и молитва общая. Думаю, и Богу бы приятнее было.

Вот на наших глазах у Дионисия преподобного на Глушицах и у великого чудотворца Александра на Свири только бояре не стригутся, и они божьей благодатью процветают постническими подвигами.

Вот у вас сперва Иоасафу Умному дали сосуды в келью, дали Серапиону Сицкому, дали Ионе Ручкину, а Шереметеву уже и со столом, да и поварня своя [у него]. Ведь дать волю царю — тогда и псарю; дать слабость вельможе — тогда и простому.

[Разрыв в тексте]

Не говори мне никто про римлянина того, великим сущего в добродетелях и так покоящегося. Это не для содержания была, а для смотрения вещь, и не в пустыни была. И сотворили это вкратце и без шума и никого не соблазнили, как сказал господь во Евангелии: «Нужно не прийти соблазнам. Горе человеку тому, через которого соблазн приходит» [35].

[Разрыв в тексте]

То ли одному жить, то ли в общем житии.

[Разрыв в тексте]

Господа мои отцы преподобные, вспомните вельможу того из «Лествицы» [36], Исидора, называемого Железным, который князем Александрийским был, а какого смирения достиг? Также и вельможа Авенира, царя индийского, который на испытании был, а каково одеяние на нем было? Не кунье, не соболье. Потом и сам Иоасаф, сего царя сын, как, царство оставив, до той Синаридской пустыни пешком шел, ризы царские сменил на власяницу и многие напасти претерпел, к которым так и не привык, и как божественного Варлаама достиг, и как с ним пожил — царски или постнически? И кто был больший, царев сын или неведомый пустынник? И с собою ли царев сын закон принес или по пустынника закону жил и после него? Больше нас сами знаете. А много у него было и своих Шереметевых.

А Елезвой, Эфиопский царь, какое тягостное житие прожил? А Савва Сербский как отца, мать, братию, род и друзей вместе с царством да вельможами оставил, чтобы крест Христов приять, и каковы подвиги постничества показал? Потом и отец его Неманя, который Симеон, и мать его Мария для его поучения как, оставив царство, багряницы переменили на ангельский образ и какое утешение получили телесное да небесную радость получили? Как же и великий князь Святоша [37], державший великое княжение Киевское, постригся в Печерском монастыре и пятнадцать лет в привратниках был и всем служил знающим его, которыми прежде сам владел? И от такой срамоты Христа ради не отрекся, почему братья его негодовали на него, в своей державе из-за него укоризну себе вменяя, но ни сами, ни извещение с иными ему посылая не могли его отвратить от такого начинания до дня преставления его. Но и по преставлении его, от стула деревянного, на котором сидел у ворот, бесы гонимы бывали.

Так святые подвизаются Христа ради. А у всех них свои Шереметевы и Хабаровы были.

А Игнатия, блаженного патриарха Царьграда, царевым же сыном бывшего, которого в заточении замучил Варда-кесарь, обличения ради, подобно Крестителю, поскольку тот Варда жил с сыновней женой,— где сего праведного положишь?

А коли тягостно в чернецах, то следовало жить в боярах да не стричься.

Доселе, отцы святые, моего к вам безумного суесловия я в ответ мало изрек вам, поскольку из Божественного писания вы обо всем том сами больше нас окаянных знаете. И сию малость изрек вам, поскольку вы меня принудили. Год уже прошел, как был игумен Никодим на Москве, [а] отдыху нет, таки Собакин и Шереметев! А я им отец что ли духовный или начальник? Как себе хотят, [пусть] так живут, коли им спасение души своей не надобно. Но доколе [будут] молва и смущение, доколе суета и мятеж, доколе распри, шептания и суесловие? Чего ради? Злобесного ради пса Василия Собакина, который не только не ведает иноческого жития, но и не видит, что есть чернец, не только инок, где есть великое. Да сей и платья не знает, не только жительства. Или бесовского для сына Иоанна Шереметева? Или дурака для и упыря Хабарова? Воистину, отцы святые, не чернецы они, а поругатели иноческого жития. Или не знаете Шереметева отца, Василия? Ведь его бесом звали! Как постригся, пришел в Троицы Сергиев монастырь и сошелся с Курцовыми. Иоасаф [же], что был митрополитом, тот с Коровиными. И какого простого жития достигла святая та обитель, всем, разум имущим видеть, видно.

А дотоле у Троицы было крепкое житие, и мы это видели. При нашем приезде потчуют множество, а сами в чувствах пребывают. А один раз мы своими глазами видели в наш приезд. Князь Иоанн был Кубенской у нас дворецкий. Да у нас кушанье закончилось, а к всенощной благовестят. И он хотел тут поесть да напиться — за жаждой, а не за прохладой, а старец Симан Шубин и иные с ним не из больших, большие давно ушли по кельям, ему о том как бы шутками молвили: «Князь Иван, сударь, поздно, уже благовестят». Да засим он, сидя у конца стола, ест, а они с другого конца уже отсылают. Хватился хлебнуть испить, но и капельки не осталось, все отнесено в погреб. Так было у Троицы крепко, да то мирянину, а не чернецу. Да и слышал я от многих, что и такие старцы в святом том месте обретались: в приезды бояр наших и вельмож их потчевали, а сами ни к чему не касались, если вельможи их просили не в установленное время, но если и в установленное, и тогда мало касались.

В древние же времена о том святом месте и сего удивительнее слышал. Некогда пришел преподобный Пафнутий-чудотоврец к животворящей Троице помолиться, к чудотворца гробу Сергия гробу и сущей тут братии беседы ради духовной. И когда беседовали они с ним, захотел он уйти, а они ради духовной любви за ворота провожали преподобного, так вспомнив завет преподобного Сергия за ворота не выходить, заодно и преподобного Пафнутия подвигнув на молитву. О сем помолившись, разошлись. И сей ради духовной любви так святые отеческие заповеди не презирали, а не телесной ради страсти. Такова была крепость во святом том месте в древности. А ныне по грехам нашим хуже и Песноши, как до тех пор Песношь пребывала.

А вся та слабость сначала учинились от Василия Шереметева, подобного иконоборцам в Царьграде, царям Льву Исавру и сыну его Константину Копрониму, поскольку Лев только семена злочестия посеял, а Константин весь царствующий град во всяком благочестии омрачил [38]. Так и Вассиан Шереметев у Троицы в Сергиеве монастыре близ царствующего града постническое житие своими злыми кознями ниспроверг. Так и сын его Иона тщится погубить последнее светило, наравне с солнцем сияющее, и для душ совершенное пристанище спасения в Кирилловом монастыре, в самой пустыни, постническое житие искоренить. Да и в миру тот Шереметев с Висковатым первыми не стали за крестами ходить [39], а на них глядя, все бросили ходить. До тех же пор все православные христиане с женами и с младенцами за крестами ходили и не торговали в тот день, кроме как съестным, ничем, а кто начнет торговать, но того налагали запрет. И все это благочестие погибло от Шереметевых. Таковы те Шереметевы! И нам видится, что и в Кириллове потому же хотят благочестие перебить. А буде кто скажет, что мы на Шереметевых гневом это чиним из-за Собакиных, тогда свидетель Бог, пречистая Богородица и чудотворец Кирилл, что из-за монастырского чина и из-за слабости [его] говорю.

Слышал я, у вас же в Кириллове свечи не по уставу были в руках братии на праздник. Иные и тут служебник уничижали! А Иоасаф-митрополит не мог уговорить Алексея Айгустова, чтобы поваров прибавить перед чудотворца [праздником?]. Как при чудотворце было немного, даже к тому не могли привести.

Да и иных много вещей крепких у вас в монастыре творилось, и за малые вещи прежние старцы стояли и говорили. А когда мы впервые были в Кириллове в юности, то мы опоздали ужинать, потому что у вас в Кириллове в летнюю пору не узнать ни дня, ни ночи, да еще и мы с юношеским обычаем. Да в ту пору подкеларь был у вас, Исайя Немой. Кто-то у нас за едой сидел и попросил стерлядей, а Исайи тогда не было, был у себя в келии, и они едва ли не насильно его привели, и стал ему говорить тот, кто у нас в ту пору за едой сидел, о стерлядях и об иной рыбе. А он отвечал так: «О том, сударь, мне приказу не было, а о чем мне был приказ, я то и приготовил, а ныне ночь, взять негде. Государя боюсь, а Бога больше него бояться надо». Такая у вас тогда и была крепость, по пророка словам: «Правды и пред царями не стыдился» [40]. Воистину так праведно против царей вещать, а не иначе. А ныне у вас Шереметев сидит в келии что царь, а Хабаров к нему приходит, да и иные чернецы, да едят и пьют что в миру. А Шереметьев то ли со свадьбы, то ли с родин рассылает по кельям пастилы, коврижки и иную пряную неестественную пищу, а за монастырем двор [у него], а на нем запасы годовые всякие. А вы молчите перед ним о таком великом пагубном монастырском бесчинстве!

Прекращаю говорить, поверю вашим душам.

А иные говорят, будто вино горячее потихоньку в келью к Шереметеву приносили, а ведь по монастырям и итальянские вина позор, не только горячие. Но это ли пусть спасения, это ли иноческое пребывание? Или было нечем вам Шереметева кормить, что у него особые годовые запасы были? Милые мои, доселе многие стороны Кириллов питал и в голодные времена, а ныне и самих вас в хлебное время только бы Шереметев не прокормил, а то бы вам всем с голоду перемереть.

Пригоже ли так Кириллову быть, как Иоасаф-митрополит у Троицы с клирошанами пировал или как Михайло Сукин в Никитском и по иным местам, как вельможа некий, жил и как Иона Мотякин и иные многие такие же, которые не любят на себе начала монастырского держать, живут? А Иона Шереметев так же хочет без начала жить, как отец его без начала был. И отцу его еще [правое] слово, что неволею от беды постригся. Да и тут Лествичник написал: «Видел я неволею постригшихся и более вольных исправившихся». Да то из невольных! А Иону Шереметева разве кто по загривку бил, что так бесчинствует?

И буде такие чины пригожи у вас, то вы ведаете, Бог свидетель: из-за монастырского бесчинства я говорил. А что на Шереметевых гнев держать, когда ведь есть его братия в миру и мне есть на кого опалу свою положить? А на чернеца что распаляться или ругаться? А буде кто молвит что о Собакиных, то мне о Собакиных нечего кручиниться. Варлаама племянники хотели меня с детьми чародейством извести [41], да Бог меня от них укрыл: их злодейство объявилось, а потому и сталось, что мне своим душегубам не за что мстить. Одно было мне досадно, что вы слова моего не поддержали. Собакин приехал с моим словом, а вы его не поберегли, да еще и моим именем поносили, чему суд Божий стал быть [42]. А было пригоже нашего для слова и для нас его дурость покрыть да вкратце уладить [43]. А Шереметев от себя приехал, но вы его чтете и бережете. Тут уж не Собакину ровня, моего слова больше Шереметев. Собакин из-за моего слова погиб, а Шереметев от себя воскрес.

Почто из-за Шереметева целый год мятеж чинить да такую великую обитель волновать? Второй на вас Сильвестр напал, а равно его челядь [44]. А что про Собакина из-за моего слова на Шереметевых я гневался, это в миру отдано. А ныне воистину из-за монастырского бесчинства говорил. А не было бы страсти, тогда и Собакину с Шереметевым не о чем было браниться.

Слышал я от некоего брата вашей же обители, безумные слова говорившего, что у Шереметева с Собакиным давняя мирская вражда есть. Но это ли путь спасения и ваше учительство — пострижением не разрушить прежней вражды? Как отречься от мира и от всего, что в мире, и со изъятием влас долу влекущие мудрствования тоже отрезать, по апостола повелению «в обновлении жизни шествовать»? [45] По слову же господа: «Оставьте любострастных мертвых погрести любострастия, как своих мертвецов. Вы же идите возвещайте царство Божие» [46].

И [если] только пострижением вражды мирской не разрушить, тогда и царства, и боярства, и никакой славы мирской [не] отложить. Кто был велик в бельцах, тот и в чернецах. Тогда тому же быть и в царствии небесном: кто здесь богат и велик, тот и там богат и велик будет. Тогда это Махметова прелесть, как он говорил: у кого здесь богатства много, тот и там будет богат, кто здесь велик и честен, тот и там, и иного много блудословил. Но это ли путь спасения, что в чернецах боярин боярства не сострижет, а холоп холопства не избудет? Да как же апостола слово «нет ни эллина и скифа, ни раба и свободного, все едины во Христе»? [47] Да как же едины, когда боярин по-старому боярин, а холоп по-старому холоп? А Павел как Анисима Филимону братом нарек, его сущего раба? А вы и чужих холопов с боярами не равняете. А в здешних монастырях равенство и по сие время держалось — холопов, бояр и мужиков торговых.

У Троицы при отце нашем келарем был Нифонт, Ряполовского холоп, да с Бельским с блюда едал, а на правом клиросе Лопотало да Варлаам невесть кто, а сын князя Александра Васильевича Оболенского Варлаам — на левом. Так ищи же его, когда был путь спасения [48]: холоп с Бельским равен, а князя хорошего сын с крестьянами соединен. Да и перед нашими глазами Игнатий Курачев белозерец на правом клиросе, а Феодорит Ступишин на левом, да ничем бы от клирошан не отличался. Да и в иных местах много того было и доселе. А в правилах Великого Василия написано: «Если чернец хвалится при людях, что хорошего рода он, и семью имеет, пусть постится 8 дней, а поклонов по 80 на день». А ныне-то иное слово: «Тот велик, а тот его больше». Тогда и братства нет. Ведь коли равенство, тогда и братство, а коли неравенство, какому же братству быть? Тогда иноческого жития нет. А ныне бояре по всем монастырям то упразднили своим любострастием.

Да и еще скажу, сего страшнее: как рыболов Петр и поселянин Богослов станут судить божественного отца Давида, о котором сказал Бог, что обрел мужа по сердцу моему [49], славного царя Соломона, о котором господь сказал, что под солнцем нет такого украшенного всяким царским украшением и славою [50], великого святого царя Константина, своих мучителей и всех сильных царей, обладавших вселенной? Двенадцать убогих начнут судить всех их.

Да и еще сего страшнее: родившая без греха Христа, Бога нашего, и среди рожденных женами больший Креститель Христов начнут предстоять, а рыболовы начнут на двенадцати престолах сидеть и судить всю вселенную. А Кирилла вам своего как с Шереметевым поставить — которого выше? Шереметев постригся из боярства, а Кирилл даже на службе у государя не был. Видите ли, куда вас слабость завела? По апостолу Павлу: «Не льстите, растлевают обычаи благие беседы злые» [51].

Не произноси никто постыдные сии слова: только нам с боярами не знаться — тогда монастырь без подаяния оскудеет. Сергий, Кирилл, Варлаам, Дмитрий и иные святые многие не гонялись за боярами, но бояре за ними гонялись, а обители их распространялись. Благочестием монастыри стоят и не оскудевают. У Троицы в Сергиеве благочестие иссякло, и монастырь оскудел: не пострижется никто, и никто не даст ничего [52]. А на Сторожах до чего дошли? Того и затворить монастыря некому, по трапезной трава растет. А мы видели братьев до восьмидесяти, бывало, а клирошан по одиннадцати на клиросе было. Благочестия ради большими монастыри разрастаются, а не слабости.

Перейдем же опять к Великого Иллариона писанию. Там сказано:

Всех, кто от мира сего отвергли себя, кто образ иноческий приняли и крест Христов на плечи взяли, кто апостолов нареклись наместниками,— да возлюбим нравы их, образ которых носим, да последуем им, учениками которых нареклись, да возненавидим земное все, как и отцы наши.

Придите, упрашиваем очевидца и слугу Слова божия, любимого Христова ученика, возлегавшего на перси господни и почерпнувшего мудрость от них. Придите к мятущимся в земном. Придите к мыслящим двояко — и от мирского не отвергшим себя, и вечную жизнь усвоившим. Придите, вопрошаем Иоанна-девственника, и поведайте нам полезное. Скажи нам, скажи, Иоанн Богослов, что сотворить для спасения нашего? Какими хитростями муку избудем и вечную жизнь обрящем? Хотели бы царствия небесного, но не истинно хотели: не видимо оно ныне. К любви же мира сего склоняемся, любим золото, берем имущество, любим храмы светлые, любим славу, честь, красоту, очевидна же она всем, пред глазами. Поведай нам истину, апостол, и рассуди распрю нашу, смири нас, пусть все едино мыслим.

Сущие среди нас богатые монахи безымянных укоряют, а безымянные богатых осуждают. Ответь нам, украшение апостолов Иоанн, ответь сим, громогласными устами возгласи: Я как слышал и видел от самого Слова божия, так и проповедую, ни единого из вас не избегаю, истинно и громогласно говорю: Не любите ни мира, ни сущего в мире. Если кто любит мир сей, нет любви Отчей в нем, ибо все, что в свете сем, похоть плотская и похоть очная, гордыня житейская, не от Отца, а от мира сего. И мир сей пройдет, и похоть его, а творящий волю божью пребудет вовеки. Это на то, о чем меня вопрошаете, ответ.

Слышали мы тобой сказанное, апостол Христа-бога, и знаем, что истина это. Но одним из нас угодно слово твое, поскольку как про них говорит, а другим даже неугодно, которым перемену жизни обещает. Не можем привычное оставить и начать непривычную жизнь. Тяжко то себе делаем, к чему [не] привыкли в обычной келье и многое имеющей. И на нее взирая, веселимся: как же в единый час тщетной и ничто не имеющей сотворить ее прежде богатым слывшему и множеством владевшему, да еще убогим и нищим всеми названным быть? Из-за них тяжкими нам кажутся слова твои, о апостол Христов.

Сим апостол [говорит]: как же слова мои неудобными для выполнения вам кажутся? Не я ли есть апостол говорившего: придите ко мне все утруждающиеся и обремененные, и я успокою вас. Возьмите иго мое на себя, ибо иго мое помазано и бремя мое легко [53]. Я есть благословенного Бога апостол, незлобивый призывающий в небесное его царствие. Призыв же мой таков: други возлюбленные и братья, оставьте земное, чтобы принять небесное. Пребудете в нищете на земле, но в вышине обогатитесь. Прибывайте ко мне в нужде и жажде во время сие, и тихо перейдя в вечные жилища, насытитесь и возрадуетесь радостью не скорбящего. Когда в пагубу и тщету велю вам мирское отринуть, то для восприятия сущего выше мира. Знаю, что из-за слабости вашей и невоздержанности, сластолюбия и златолюбия, миролюбивые слова спасения трудны для вас бывают. Неправедно собрать имущество и славным быть не всем угодно среди людей бывает. А расточить собранное и раздать имущество всем по силам и по малому труду доступно. Если хотите быть истинными бога почитателями и небесными людьми, в земном себе нисколько не причитайте. Потаитесь здесь, но там явитесь, помолчите ныне, но там с дерзновением Отцу скажете, и будете как чада истинные Бога и наследники царствия его.

Это мы слышали, братия, апостола слово и учение, что без обиняков говорил он нам. Так, возлюбленные братия, рассудим. Их житие в мире сем ведаем, как по времени каждого пришествие отсюда отстоит, и потому заставим себя, да не укоризны и смеха житие проживем здесь: больше же плача и муки достойными явимся, если достояние мира сего любезно лобзаем. Но подвигнемся, но потщимся, да в вечное пребывалище записанные готовыми явимся в Вышнем Иерусалиме, во граде небесном, где имена крестившихся записаны, уход которых отсюда неведом, которых господь сам призовет — и путь, и вождь, и свет, и правитель в царствии небесном, образ которых одежный странен и нелеп, никакой земле не приличен, одеяние, черноту имущее, возвещающее здесь сетованное и плачевное житие. Мы же, образ такого одеяния нося, приплетаемся к земным вещам, как мирские, учащаем нивы, наполняем гумна, украшаем храмы, удивляем дома, приносим имя свое ко всем людям, что дивно. А о том, куда вскоре уйдем, не хотим даже в мысли нашей помянуть.

Чем мы хуже мирских? Мира держимся: если видим у мирских что дивное, тогда всею силой подвизаемся, дабы у нас то же было. Но не помянем, что от того мы всего отреклись в пострижении нашем — от всего мира и того, что в мире. Если же это ложь, испытаем, так ли есть. Не имеем ли сел, как и мирские? Не слывут ли нивы чернецов, озера и пажити скотом, а дома твердо огражденными и храмы светлыми? Не имеем ли ковчегов с имуществом, твердо хранимым, как и мирские домовладельцы? Не украшаем ли себя блистанием золотым, не веселимся ли светлостью риз и не величаемся? Не бывают ли нами полны обеды и праздники мирских? Не мы ли, приглашая мирских, богатых на обеде у себя сажаем, большее дерзновение желая к домам их иметь? Не восседаем ли мы у них на свадьбах? Не наша ли рука, выше всех пресвитеров возвышаема, чаши крестит? Не наше ли око всех сидящих озирает? Не наше ли горло среди пира бряцает многими укорами? Христиане, заповедь спасителя исполняя, вводят нас в дома свои — одни молитвы ради, другие милостыни. Мы же, своего чина не храня, немного посидим, поникнув, а потом возведем брови, также и горло, и пьем, пока посмешищем даже детям не станем. От пьянства многие и мирские оберегаются. Мерзко им видеть и у нас вечно упивающихся. Такое бесчинство, пьянство, три вины приносит любящим его: во-первых, телесный недуг, во-вторых, людскую насмешку, в-третьих, души падение и ума отступление.

Так чем лучше мы мирских? Ничем. Не хвалу ли любим, а укоризны не терпим? Не светлою ли ризою и дорогою красуемся, а разодранные вещи не хотим в келье нашей видеть? Не принесшего ли приемлем с любовью, более томя пришедшего? Почто двери келий своих твердыми замками утверждаем? Явно, что из-за лежащего в них поныне имущества. И как место некоего эпарха умершего многие бояре покупают богатства ради, сана, славы и чести от всех, так и среди нас, убогих, подобие мирское бывает: по смерти коего игумена или эконома многие из нас восстают, место его тщась принять, причем таясь один от другого, а для всех открыто,— одни мздою, а неимущие ласкою, как змея, яд желающая излить на искренних. Зачем же это? Явно, что имущества ради.

О, смеха достойно житие наше! Нет ни в едином из нас преподобных отцов, ревнующих добрые дела, молитву, бдение, пост, нестяжательство, нищету добровольную и прочее такое. Но по смерти из нас коего богатого монаха, душу свою того ради погубившего, оставшиеся мы, ревнуя пагубу его, на место его вскакиваем и сладко себе творим, чтобы в пагубе его и нам увязнуть. Тех же, коих житию и делам чудеса последовали, не хотим житие ревновать и делам их уподобиться, но тех, коих житию и имуществу пагуба пришла, этих ревнуем злата ради и имущества, что имели немало дней, а ушли нагими, без всего, как и рождены были.

Да как же у нас стары, неистовы и лакомы на имущество и свирепы на женщин до смерти не оставившие любви к имуществу, Такие же и юные монахи, по них сущие. Нравы как бы отеческие приняв, держим их и тем величаемся. И как бы по отеческим следам следуя, не ведаем окаянные, что нелепо мертвец на коне выглядит, так же и монах, власть в мире принявший. Но одному свое, что в гроб положено будет, а другому [свое], кто в келье затворился плакать о грехах своих и всячески понуждаться к удалению от всякой чести мира сего. Если мертвый на коне, а инок власть держит, то оба против естества. Мирскому мирское подобает строить, а иноку иноческий путь править, не касаясь не правых, ни левых. Прекрасно воистину и многой похвалы достойно видеть мужа в миру, отрицающего себя в мире и что в нем красивого и легкого, отметающего имущество и оказывающегося иноком. Хульно же и проклято видеть монаха, сан в миру приемлющего, за мирское стоящего и богатство берущего. Он надеждою жизни вечной [не] отметается от жизни сей и бывает чадом свету и дню. Сей неверием в жизнь вечную отметает обещание, которое Христа ради дал, и бывает друг свету сему и враг божий по слову брата господня Иакова. Из-за сего [много] смеху бывает поганым, и вера Христова хулится ими из-за нас. Говорят же, как вы, монахи, исповедуете жизни вечной бытие и воскресение мертвых, чего ради и постригаетесь? А ныне видим и старых, и малых, как каждый из вас власти от царя и от вельмож ищет, от бояр имущества, а от убогих чести и поклонения. И как жизнь вечную мните, если от сей жизни, славы, почестей и имущества нисколько не отрекаетесь? Нам мнится, что вы друг другу о жизни вечной лжете. По любви же вашей к свету сему понятно, что очень не хотите вы этой жизни. Дайте нам имущество ваше и золото, а вам [пусть будет] вечная жизнь. Это я, братия, своими ушами слышал от одного поганого.

И удивительно мне, что и поганые ведают о нашем неустроении и поносят нас, как достоит иноку быть лишенным всего в свете сем, иноческим быть житием и делом. Если поганым мы бываем в соблазн держания ради света сего, то насколько больше христианам, знающим и слышащим каждый день в церквях жития святых и преподобных отцов и видящим нас не по подобию тех живущих, образ которых носим? Разве посторонними являемся свету сему, делом нашим и нравом с мирскими считающему нас?

Это мысль наша вечная, беседа и совет, как и всех мирских жителей: не о пользе душевной собрание наше, беседа и совет, но о потребе. Когда соберемся, то не о горнем житии и о пользе душевной советуемся, но о княжеском переделе и бдении, о доброте милостивой, о прихожанах, о приношении их, о красоте церковной, о покаянии богатых сынов, о любви бояр, о познании богатых, о богатстве монастыря, о множестве сел, о замещении игумена и приятии старшинства. Что же много начинать и говорить? О всем, сущем в мире сем, и мыслим, и совещаемся, словно и Бог есть сущий в мире. Ни единый из нас не мыслит и не советует от сущих выше мира об исправлении жития. Если бы того искали, чем называемся, то о том бы и совет держали и, друг друга увидев, со слезами бы говорили: Как тебя, брат, Бог ведет, как идешь? И в ответ бы так молвили: Увы мне, брат мой, пришествие мое удалилось, вселился в пропасти темные. Ты-то сам, любезный, как? Успеваешь ли?— Ей, если бы господь не помог, почти вселилась бы в ад душа моя.

Или бы по-иному: Как, брат?— Упал, не имею дерзновения в молитве Богу, но стыдом и срамом покрываюсь. Согрешил я на небо и пред тобою, и уныл во мне дух мой, смутилось во мне сердце мое. А ты, брат, как?— Исполнилась зол душа моя, и жизнь моя к аду приближается, причислен был с нисходящими в ров. Ты же как?— Жаждет мое сердце к Богу подвинуться, и дух мой возгорается от любви его, но плоть немощна, брат мой, и мысль расслабляет, и не ведаю, что творю. Но молю тебя, возлюбленный, помоги мне в молитве моей: господь укрепит ли меня?  

Иной еще другого вопрошает: Как, брат?— Скорблю печалью моей и смутился от гласа вражьего, от стыда грешного, говорящего: нет тебе спасения в Боге твоем. Господь же заступник мне. А ты, брат?— И меня одержала болезнь смертная, и потоки беззакония смутили меня, и болезни адовы обступили меня, предварили мне уже сети смертные, и в скорби моей только господа призываю: поможет ли мне господь? Сам же как пребываешь, любимый?— О возлюбленный Христос, увы мне, ибо вошли воды соблазна в душу мою, утонул в грязи блудной, и нет предела. Пришел в глубины греховные, и буря отчаяния потопила меня.

Другой еще говорит: Во мне смутилось сердце мое исхода ради, и страх смертный напал на меня, боязнь и трепет Страшного суда пришла на меня, и покрыла меня тьма недоумения о том, что сотворил. Но воздвигну печаль на господа, пусть он сотворит, как хочет. Хочет же он всем людям спасения. О братия, возлюбленная во Христе, слышали вы уже, что всевышний ознаменовал, как совет творят те, кто воистину в мире сем как гости и пришельцы? Если кто так скорбят здесь, в том веке не опечалятся. Кто здесь сами предадутся печалям и скорбям, там никакая печаль не найдет их, только веселье и радость, дары вечные и житие с господом Богом. Если каждый из нас падает, то каждый день о душе пусть мыслит и говорит, а не о мирском. Явно, что поможет ему господь и укрепит.

И хорошо бы всем нам, как пришельцам и странникам, здесь скорбеть об отечестве нашем и друг друга вопрошать о путях, лежащих ко граду их, о засевших разбойниках и как можно без вреда пройти. Любые путники не уходят на иные пути с пути, ведущего в их град, в него идут. Если же сойдут, очень укоряют свое путешествие, говоря: какого же укора мы не достойны, о том беседующие и туда вступающие, куда не ходили и куда не идем? Но мы не знаем, от чего же среди нас бывает дым, если не от огня. Так и беседа мирская, если не из любви мирская: любим мы мир да и говорим о нем. Чего не имеет дом, в двери не выносят, а чего сердце не имеет, уста не произносят. И на беседе нашей, знать, есть любовь сего жития, во уме есть нашем, что и на нравах наших истово проявляется.

Где царь сущим под ним дает, как им достоит, тут же и мы с мирскими смешиваемся, просим у него потребы. Чего ради? Разве сторожим его и до крови боремся? Разве дань ему платим? Разве он какую потребу от нас имеет? Не хочет ли он кому дать, воинам и всем стражам, борющимся за него? Тут же и мы мятемся [с потребами], от которых освободил нас Христос беспечальным житием и от которых претыкание миру бывает. Если же говорим, что спасения ради своего дают нам царь и бояре его, все добро спасения ради, то остережемся, когда не по оных умыслу дают нам милостыню, а по прошению нашему. Если бы хотели без осуждения принимать от них, то с большей пользой к Богу бы припадали и у него просили бы, говоря: господи, ты все знаешь, ты знаешь, что требует тело наше кормления и одежды, и как захочешь, так устрой. Только спасения души и прощения грехов у человеколюбия твоего прошу, а для снабжения плоти моей, создавший меня, сам знаешь, что требую.

И когда сидящим нам в келье, каждому, если бы кто что принес, потребное нам, то как от бога с благодарением бы приняли, что от царя, что от некоего властелина, что от простолюдина: нашу потребу способен каждый человек сотворить. Недорогая одежда и простая пища довлеет нам. Простую же одежду и пищу способен иметь каждый из нас — если хотим, можем — и без приятия чужого, стяжать трудом своим. Если же любим взымать с них и с них потребу иметь, то осудит нас вдовица и огородник, она рукою своей кормящая чад своих, а он на участке трудящийся и кормящий всех сущих в дому своем.

Мы одинокие, без достояния, чад и домов, в лености своей не хотим рукою своею хлеба единого стяжать, а потому, как безрукие, от чужой силы насыщаемся. Если же кто из нас говорит, с мирянами случилось жить и близ мира, и нужно нам принимать, что дают, то худ тот совет, братия. Спаситель наш Христос не в мире ли был и апостолы его? Что тогда имели, кроме пяти хлебов и двух рыб? И по преданию Христову, только два ножа нашлось у них. И угнетало их неимение, так что в другие времена, колосья перетирая, ели. Что же, скажем ли, лишь то имея, и последний апостолом назовется?

Именами их любим зваться, а житию их не подражаем. Если сверх покрова телу и насыщения утробе востребуем что, то уже не нуждою, но волей попираем обет. Почто же называем прежде нас бывших иноков святыми отцами, а сами ныне не хотим, как сыновья их, отцов своих нравами и делами украситься? Потому насколько больше них мира держимся, настолько же их отрицаем: не отцы они наши.

Потом еще много о сем писано было, но я это волею своею обойду.

[Разрыв в тексте]

Поскольку высота словес чуть только небес не превосходит, кто хочет осведомлен о сем быть, немалою тягостью и скорбью душа ваша объята будет. Поскольку даже равны ангелам, настолько отстоит от нынешнего жития сих святых пребывание, ибо не только телеса, но и самую душу Христа ради не берегут, на земле сущие, с ангелами сожительствующие, как написал о них Великий Илларион, подобно, как в Онуфрия Великого житии лежит.

Мы же к концу слова изречем Великого Иллариона:

Увы мне, одинокому, ум отступает от меня, помянув любовь, которую имели ко господу преподобные те, которые так жили любви его ради и все то претерпели, чтобы угодниками Христовыми прозваться. Мы же если и один час головою поболеем или прыщь на теле нашем узрим, то немедленно всем знакомым нашим возвещаем. Если же разболеемся, то не как иноки, а как мирские: сядут вокруг нас друзья наши, советы давая, в какой же травке заключается выздоровление наше. Тогда же и женские руки тело наше осязают и мажут, облегчение творя. Отходят воздыхающие, и мы, на них глядя, жалеем себя до слез. И отсюда разуметь следует, что ни в начале отвержения нашего, ни в юности, ни в старости, ни в здравии, ни в болезни, ни при исходе души от мира сего [не] отвергаем себя, но и любим еще, и держимся его неотступно, пока душа наша в теле нашем есть.

Это мы написали мало из многого. Если хотите высочайше сие ведать, то вы сами больше нас ведаете и много в божественном писании сем обретете.

И буде помните, что я Варлаама из монастыря взял, жалуя его, а на вас кручинясь, тогда Бог свидетель, никакой иной причины не было, разве та, что мы велели ему быть у себя. Как пришла волна та, а вы нас немного известили, мы Варлаама приказали за его бесчинство усмирить по монастырскому чину. А племянники его нам сказывали, что ему от вас Шереметева ради утеснение великое. Еще измены нам Собакиных тогда не было. И мы, жалуя их, велели Варлааму у себя быть, а хотели его расспросить, почему у них вражда учинилась, да и наказать его хотели, чтобы в терпении был, что будет ему от вас скорбно, поскольку инокам подобает скорбью и терпением спасаться. Но зимой за ним потому не послали, что нам поход учинился в Немецкую землю. И как мы из похода пришли, то за ним послали и его расспрашивали, и он заговорил вздор — на вас доносить начал, будто вы про нас негораздо говорите с укоризной. А я на то плюнул и его бранил. Он юродствует, а оказывается прав. И я спрашивал его о жительстве, а он заговорил невесть что, не только не зная иноческого жития или платья, но и того не ведая, что на сем свете есть чернецы. Да, хочет жить в чести себе, так же, как в миру. И мы, видя его сатанинское распаление любострастное, по его неистовому любострастию, в любострастное житие и отпустили жить. А то сам за свою душу отвечает, что не ищет своей души спасения. А к вам его не послали воистину потому, что не хотели себя кручинить, а вас волновать. А ему очень хотелось к вам.

Он мужик прямой — врет и сам себе не ведает что. Да и вы не гораздо доспели. Его прислали вроде из тюрьмы, да старец соборный вроде пристава у него, а он пришел вроде некоторого государя, но вы с ним прислали нам подарки, да еще и ножи, вроде не желая нам здоровья. Что с такой враждой сатанинской подарки нам посылать? А надо было его отпустить, и с ним отпустить молодых чернецов, а подарков было в том кручинном деле негоже посылать. А ведь соборный этот старец не прибавил и не убавил ничего, его не умел унять: он что захотел, то врал, а мы что захотели, то слушали. Соборный старец не испортил, не починил ничего. А Варлааму мы не поверили ни в чем.

Это мы говорили, Бог свидетель, Пречистая и чудотворец, из-за монастырского бесчинства, а не на Шереметева гневаясь. А буде кто молвит, что так жестоко, тогда, сударь, совет дадим, до немощи снисходя, что [если] Шереметев без хитрости болен, пусть ест в келье, да один с келейником. Сход у него на что да пир? А пища в келье на что? До сих пор в Кириллове ни иглы нельзя было, ни нити лишней в келье держать, не только что иные вещи. А двор за монастырем да запас на что? То все беззаконие, а не нужда. А коли нужда, пусть ест в келье, как нищий,— корку хлеба, звено рыбы да чашу кваса. А сверх того, коли послабляете, давайте, сколько хотите, только бы ел один, а сходов бы да пиров не было, как прежде у вас сего не было. А если кто к нему придет ради беседы духовной, и придет не в трапезное время, лишь бы пития в то время не было, но только беседа духовная. А что пришлют братья подарков, пусть бы он отсылал в монастырские службы, а у себя бы в келье никаких вещей не держал. И что к нему пришлют, то бы разделяли на всю братию, а не на двоих-троих по дружбе и по страсти. А чего мало, тогда держать временно, а иное что пригожее, тогда его тем успокоить. Вы бы его в келье и монастырским всем успокоили, только бы это бесстрастно было. А люди бы его в монастыре не жили. Пусть и приедут от братии с грамотой или с запасом и с подарками — поживи дня два-три да, отписку взяв, поезжай прочь. Так ему покойно, а монастырю безмятежно.

Слыхали мы еще малыми, что такая крепость у вас уже была, да и по иным монастырям, где в Боге жительство имели. И мы, сколько лучшего знали, то и написали.

А ныне вы прислали нам грамоту, и отдыху от вас нет о Шереметеве. Написано, что говорил вам нашим словом старец Антоний об Ионе Шереметеве да об Иоасафе Хабарове, чтобы ели в трапезной с братией. Я это приказывал для монастырского чина, а Шереметев себе поставил вроде как в опалу. Сколько я уразумел и что слышал, как делалось у вас и по иным крепким монастырям, то я и написал выше, как ему жить покойно в келье, а монастырю безмятежно будет. Хорошо и вы по тому учините ему покой.

А не потому ли вам хорошо жаль Шереметева, что жестоко за него стоите, что братья его и ныне не перестают в Крым посылать, чтобы басурманство на христианство наводить?

А Хабаров велит мне себя переводить в иной монастырь, но я ему не ходатай в скверном житии. Или уж больно надоело? Иноческое житие не игрушка. Три дня в чернецах, а седьмой монастырь. Да коли был в миру, тогда образам оклады сделай, книги облачи в бархаты, застежки и жуки серебряные, аналой собери, да и живи, затворившись в келье,— устав да четки в руках. А ныне ему с братией вместе есть лихо. Надобны четки не на скрижалях каменных, а на скрижалях сердец плотских. Я видал, по четкам матюги лают. Что в тех четках? И о Хабарове мне нечего писать: как себе хочет, так пусть дурует. А что Шереметев сказывает, что его болезнь мне ведома,— тогда ведь не всех же лежебок ради разорять законы святые!

Сию малость из множества изрек вам любви ради вашей и иноческого для жития, о котором сами больше нас знаете. Если захотите, найдете много в Божественном Писании. А больше сего нам вам писать невозможно, да и писать нечего, конец уже моих слов вам.

И наперед бы вы о Шереметеве и об иных нелепицах нам не докучали: нам о том никак ответа не дать. Сами ведаете, коли благочестие не потребно, а нечестие любо. А Шереметеву хоть золотые сосуды скуйте и чин царский устройте — это вы ведаете. Уставьте с Шереметевым свое предание, а чудотворца отложите, так будет хорошо. Как лучше, так делайте. Сами ведаете, как себе хотите с ним, а мне ни до чего того дела нет. Впредь о том не докучайте: воистину, ни о чем не отвечу. А что весной вам Собакины от моего лица злокозненную прислали грамоту, то вы бы с нынешним моим писанием сложили и по слогам уразумели, и потому наперед нелепицам [не] верили.

Бог мира, пречистая Богородицы милость и чудотворца Кирилла молитвы буди со всеми вами и нами. Аминь. И мы вам, господа мои отцы, челом бьем до лика земного.


[1] Лк. 15, 19.
[2] Это вроде бы нигде не написано — пословица.
[3] Рим. 2, 19-23.
[4] 1 Кор. 9, 27. Здесь слово «исключим» «переводят» почему-то как недостойный, логику чего понять невозможно — тем более что чуть ниже встречается выражение «неключимый ни в коем же блазе деле».
[5] Князья обычно принимали монашество перед смертью, в болезни. В Духовной грамоте своей Иван Грозный написал, что он принял монашество под именем Варлаам.
[6] Так в церковных кругах называется монашеский образ.
[7] «Быхъ несмысленъ хваляся, вы мя понудисте», 2 Кор. 12, 11. В этом предложении письма ошибка и, может быть, утрата текста: «но хотел убо бых конец делу, положити: но понеже вижю, грех ради моих, нудити вам мене о сем [о чем?], сего ради, по великому апостолу Павлу, бых безумен», где вместо бых требуется по смыслу контекста будущее время. Не ясно также: если принуждение, о котором идет речь, якобы совпадает с желанием пишущего положить конец делу, т.е. принуждение идет к окончанию дела, то в чем же смысл его утверждения? А впрочем, какого смысла искать в софистике?
[8] Так в тексте, возможно с грамматической ошибкой: «Сего ради аз, окаянный, сие видя, дерзнух писати, паче же и сего ради, яко же мне мнится окаянному божие некое изволение сему быти».— В предложении нет первого именительного, он даже не опущен, а потому второй определительный падеж «божие некое изволение» смотрится неуместно. Нужно было, вероятно, поставить эти слова в творительном падеже.
[9] В тексте: «и не паки под игом работе держитеся». Вероятно, ошибка, так как здесь по смыслу отрывка, кажется, нужно паче — только в данном случае.
[10] Еф. 6, 10-17.
[11] Это чушь. Никакие Маккавеи к мученикам не причтены и не почитались (в Ветхом завете слова мученик вообще нет), и Елеазару, которого силой заставляли есть свиное мясо, никто не говорил приведенных слов: «Ко беззаконней же приставленнии жертве, древняго ради къ мужу знания, вземше его на едине моляху, да принесеная мяса, яже ясти ему леть бяше, его ради оуготована, притворитъ себе аки ядуща повеленная от царя жертвенная мяса, да се содеявъ, избавится от смерти и древния ради къ ним дружбы получитъ человеколюбие», 2 Макк. 6, 21-22.— Занятно, что царь и великий князь запамятовал выражение «получит человеколюбие», невольно исказив его на свой лад. И главное, способен ли человек в своем уме сравнивать не замученных иудеев с мучениками христианскими, а свиное мясо с Христом?
[12] Елеазару было не восемьдесят лет, а девяносто, 2 Макк. 6, 24.
[13] Эта история изложена в книге «Великие Четьи Минеи» под 13 ноября, в день памяти св. Иоанна Златоуста.
[14] Здесь в тексте бессмысленное «пометати щит и иная», но в ином издании стоит логичное: «нометати тщетная», со слитным союзом, см.: С.П. Обнорский. С.Г. Бархударов. Хрестоматия по истории русского языка. Часть первая. 3-е издание. М., 1999, стр. 271.
[15] Здесь стоит «но вся оружия», а по смыслу требуется «ино», тогда.
[16] «Нотных годех» — вероятно, к сл. notarius, если верить словарю И.И. Срезневского. Вероятно, имеется в виду церковная служба — нотная пора, година.
[17] «слезными течении омакаюше брады отрываете».
[18] «елицы вам, яко руце приимаху», неправильно в третьем лице принимали — нужно давали или вы принимали. Возможно, это вставка Ивана Грозного, т.к. чуть ниже идет уже явная, наглая и тупая вставка.
[19] «быхом и врагом убо козлогласование, другом же рыдание. Отринусте мудрость иноческую» — неправильно первое лицо быхом, да и вообще не ясно, что это значит…
[20] Ин. 16, 33.
[21] «чашу тяжко слышанну».
[22] «мокрое житие», невежественный буквальный перевод с греческого (ὑγρός).
[23] Мф. 7, 13-14.
[24] «сущее тех подобное ликование».
[25] Буквальный перевод греческого слова философия. Занятно, что если изобретатель этого слова хотел обозначить им любовь к мудрости, как переводят люди невежественные, то он должен был сказать наоборот — мудролюбие, софофилия, как, например, некрофилия. Что же касается любомудрия, то это, например, порнография, любовное мудрствование…
[26] Вероятно, калька со слова философия. Есть обратное слово — честолюбие.
[27] Так в тексте: «аще бо о едином грешнице кающемся веселятся, о праведницех толицех, подобящемся тем, что не имут творити?»
[28] Так в тексте: «Ни едино бо от сковрадных во ангелех онех есть, ни пресыщения пищна…»
[29] Иез. 12, 18.
[30] В библейской книге пророка Михея такого вроде бы нет.
[31] «ино то Шереметева для и Хабарова для», вставлено второе «ино» по смыслу.
[32] Сергий Радонежский, Кирилл Белозерский, Варлаам Хутынский, Дмитрий Прилуцкий и Пафнутий Боровский.
[33] «И тамо известно увесте».
[34] «А во се над Воротыньским церковь есте поставили». Исправлено на вы чем по смыслу, т.е. слабостью или крепостью.
[35] Неверная цитата: «нужда бо есть приити соблазномъ; обаче горе человеку тому, имже соблазнъ приходитъ», Мф. 18, 7. Этот отрывок, неясно повествующий о каком-то покоящемся римлянине, должен быть выше, где речь идет о могиле Воротынского. Видимо, путаница связана с указанными разрывами в тексте…
[36] Сочинение Иоанна Лествичника — так сказать, лестница в небо.
[37] Преподобный Николай Святоша, в миру Святослав Давыдович, сын Черниговского князя. 36 лет прожил в Печерском монастыре.
[38] В тексте объясняется прозвище Константина V — «Гноетезный». Это буквальный перевод греческого Копроним (κόπρος кал + όνυμος имя). Древнерусское слово гной значило в т.ч. κόπρος.
[39] Иван Шереметев за мнимую связь с крымским ханом подвергался преследованию (1563) вместе с Иваном Висковатым, дьяком, чиновником, высокой, впрочем, руки, но Висковатый позже был казнен по прежнему обвинению, а Шереметев так и остался в стороне. Обвинение в препятствовании крестным ходам или откровенно ложное, или неверный домысел царя и великого князя (не постригли бы выступавшего с ересями против христианства, например того же Висковатого, которого сам митрополит Макарий на три года отлучил от причастия). В монастырь Шереметев пришел, вероятно, сам, в год казни Висковатого (1570), едва ли без учета опасности, исходившей от царя и великого князя… Вернее всего, он в монастыре не душу спасал, а скрывался, и это вполне понятно, так как более скрываться было негде — разве что у крымского хана или польского короля (два сапога пара).
[40] Пс. 118, 46: «и глаголахъ о свидениихъ твоихъ пред цари и не стыдяхся».— Это отнюдь не о рыбе пред царями… 
[41] Жена царя Марфа Васильевна Собакина умерла через 15 дней после свадьбы — возможно, была отравлена или Собакины решили так. Вполне возможно, что Собакины строили планы мести, «чародейства», но вот царю ли мстить собирались?
[42] Вероятно, это значит, что Собакин умер.
[43] «учинить».
[44] «а однако его семьи».
[45] «во обновлении жизни ходити», Рим. 6, 4.
[46] «Остави мертвыя погребсти своя мертвецы, ты же шедъ возвещай царство божие», Лк. 9, 60.
[47] Кол. 3, 11.
[48] «Ино смотри же того, коли былъ путь спасения».
[49] Деян. 13, 22.
[50] «…дахъ тебе и богатство, и славу, якоже ты не бысть мужъ подобенъ тебе въ царехъ во вся дни твоя», 3 Цар. 3, 13.
[51] 1 Кор. 15, 33.
[52] Это глупости. Монастырь этот существует по сей день, и процветает. Собственно, это один из главных, если можно так выразиться, монастырей России — Троице-Сергиева лавра.
[53] Мф. 11, 28-30.

Зову живых