На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

III. Анализ материалов следствия и суда

Дм. Добров • 12 февраля 2016 г.

Изучение уголовного дела показало, что никаких законных оснований к аресту Тухачевского, Якира, Уборевича и других военных деятелей не было. Органы НКВД арестовали их в нарушение Конституции СССР, вопреки требованиям уголовных и уголовно-процессуальных законов, без санкции прокурора или постановления суда, по прямому произволу Сталина и Ежова. В деле нет объективных доказательств, подтверждающих совершение кем-либо из обвиняемых государственных преступлений. Обвинения в этих преступлениях являются ложными и базируются лишь на противоречивых «признательных» показаниях арестованных, навязанных им работниками НКВД преступными методами проведения следствия по делу.

а) Ложные обвинения в «военном заговоре»

Следствие не располагало никакими объективными доказательствами о заговоре в Красной Армии. Однако пытаясь обосновать наличие военного заговора, следствие сфабриковало пять противоречащих друг другу предположений об обстоятельствах возникновения заговора. По делу получается, что заговор возник: 1) по инициативе Тухачевского, в его бонапартистских целях; 2) по директиве Троцкого; 3) по указанию центра правых; 4) по решению блока троцкистско-зиновьевской и правой организации; 5) по установкам, исходившим от генштаба Германии.

Вот как выглядят некоторые стороны этих вымышленных обстоятельств возникновения заговора:

1

О бонапартистских целях Тухачевского вымышленные показания были получены от Корка. По утверждению Корка, Тухачевский в 1934 г. в присутствии Путны якобы высказался за установление в стране военной диктатуры. Эти показания Корка Тухачевский не подтвердил. Не нашли они подтверждения и в показаниях Путны.

Знавшие же хорошо Тухачевского по совместной работе полковник Иссерсон (член КПСС с 1919 г.), генерал-лейтенант Тодорский (член КПСС с 1918 г.) и другие охарактеризовали его как человека глубоко партийного, которому были чужды идеи бонапартизма. В частности, по поводу обвинений Тухачевского в бонапартизме бывший заместитель начальника оперативного отдела Генштаба Иссерсон написал в Парткомиссию при ЦК КПСС следующее:

Все это, конечно, грубая фальсификация, которая характеризует всю версию об «антисоветском военном заговоре». Военные работники ценили и уважали Тухачевского за его незаурядные военные способности... Тухачевский однако не имел никакого своего окружения и не группировал вокруг себя так называемых «любимчиков». Кстати, Тухачевский не имел никакого влияния на назначения командного состава, и эти назначения производились помимо него и часто вопреки ему. Поэтому Тухачевский не имел среды, на которую мог бы опираться... Тухачевский, несомненно, понимал это свое положение, и мне представляется совершенно невероятным, чтобы в этих условиях у него могли зародиться какие-либо «бонапартистские» тенденции и замыслы. Тухачевский был слишком умным человеком, чтобы не понимать, что при первой же попытке в этом направлении он при наличии сильной, монолитной коммунистической партии повиснет в воздухе и сломает себе шею... Тухачевский достиг высшего положения в армии и все имел.

Прав Тодорский, показывая в своей работе «Маршал Тухачевский», что клеветническое приписывание бонапартистских замыслов по отношению к пролетарской революции представляло собой «черное дело политической дискредитации Тухачевского». «Культ личности,— пишет далее Тодорский,— не только уничтожил Тухачевского. На протяжении многих лет он подрывал его высокий авторитет и порочил доброе имя».

2

Утверждение о возникновении заговора по директиве Троцкого следствие пыталось обосновать вымышленными показаниями о наличии у Тухачевского связей с Троцким через Ромма, Путну, Пятакова и Примакова. Например, о связи Тухачевского с Троцким через корреспондента ТАСС в Женеве Владимира Ромма арестованный Фельдман 23 мая 1937 г. писал:

Предполагаю, что Тухачевский сносился с Троцким через Ромма. В 1932 г., когда я ехал в Германию вместе с Тухачевским, последний познакомил меня с Роммом в вагоне. Перед отходом поезда из Москвы Тухачевский и Ромм о чем-то таинственно разговаривали на платформе станции. Судя по тому, как Тухачевский уединялся с Роммом, встречался в Берлине, я заключаю, что Ромм являлся связующим звеном между Тухачевским и Троцким.

Располагая этими предположениями Фельдмана, следствие 27 мая 1937 г. добилось от Тухачевского признания, что связь с Троцким он установил через Ромма в 1932 году. Этот вымысел Тухачевский вынужден был подтвердить и на суде:

Когда в 1932 г. Ромм привез мне предложение Троцкого собирать троцкистские кадры, я согласился на это. Таким образом, я считаю начало организации нашего военного заговора с 1932 г.

Наличие у Ромма преступных связей и встреч с Троцким и Седовым ничем не доказано. Показаний Ромма, арестованного в 1936 г. и осужденного в марте 1937 г., в деле Тухачевского нет, а из дела Ромма видно, что он в своих показаниях имя Тухачевского вообще не упоминал. В феврале 1958 г. Ромм (член партии с 1918 г.) посмертно реабилитирован.

О связях Тухачевского с Седовым и Троцким показал Путна. В частности, на следствии он заявил, что, находясь в сентябре 1935 г. в Лондоне и узнав о вызове в Москву, он сообщил об этом в Париж сыну Троцкого — Седову. От последнего с нарочным был доставлен пакет, в котором находились записка Седова к Путне и «доверительное письмо, написанное и подписанное лично Троцким» для Тухачевского. Выполняя задание Седова, он — Путна в первых числах октября 1935 г. якобы вручил Тухачевскому письмо Троцкого. Ознакомившись с письмом, Тухачевский просил Путну «передать устно, что Троцкий может на него рассчитывать».

Тухачевский на следствии и в суде упоминал только о письме Седова, якобы доставленном ему Путной, и ни разу не говорил о письме Троцкого, о чем показал Путна. Несмотря на это, следствие и суд предпочли замолчать это противоречие, вскрывающее ложность показаний, чтобы не лишиться столь важного «обвинения».

Вымогая показания от Тухачевского и Путны, следствие добилось «признания» ими факта личной встречи с Седовым, якобы устроенной Тухачевскому Путной в 1936 г. в кафе в Париже. Между тем, о пребывании Тухачевского в Париже с 10 по 16 февраля 1936 г. поступала подробная информация как от советского военного атташе во Франции Венцова, так и по линии органов НКВД, но сведений о его встрече с Седовым она не содержала. В ходе настоящей проверки быв. работник ИНО НКВД член КПСС с 1923 г. Афанасьев по этому вопросу объяснил:

С 1932 по 1938 г. я находился непрерывно на нелегальной разведывательной работе за рубежом. Я возглавлял нелегальную резидентуру в Париже, которая занималась, главным образом, разработкой деятельности сына Троцкого – Седова и его окружения... мы были в курсе дела самой засекреченной конспиративной деятельности Троцкого и Седова. Поэтому, когда ставится вопрос, могли ли иметь место встречи Седова с Тухачевским, Путной и другими военными деятелями Советского Союза, о чем говорилось на процессах, имевших место в Москве с 1936 по 1938 г., то можно утверждать, что это не соответствует действительности... те агентурные и документальные материалы, которые мы получали в процессе разработки Троцкого, Седова, Клемана и частично РОВСа в Париже, ни прямо, ни косвенно не подтверждали те обвинения, которые выдвигались против обвиняемых на процессах... и в особенности обвинения, которые выдвигались против военных деятелей Красной Армии в связи с делом Тухачевского, Корка, Гамарника, Путны и др.

В материалах дела фигурируют еще два фиктивных канала связи Тухачевского с Троцким — через Примакова и Пятакова. Однако о встречах и разговорах с Тухачевским Пятаков никаких показаний на следствии и в суде, который проходил до суда над Тухачевским, не давал, а Радек на вопросы Вышинского в суде о причастности Тухачевского к троцкистской организации ответил отрицательно.

Что же касается Примакова, то он утверждал, что личных связей за границей с Троцким ему завязать не удалось.

3

После получения от Тухачевского показаний о том, что еще в 1928 г. Енукидзе втянул его в организацию правых, были получены у него же показания и о возникновении в 1932 г. военного заговора «на платформе правых взглядов».

Показаний Енукидзе в деле Тухачевского и других нет, но изучение дела Енукидзе показало, что он и не давал показаний о вербовке им Тухачевского в организацию правых и о встречах с ним в 1928 – 1930 гг.

Вымогая ложные показания у арестованных о возникновении военного заговора по решениям центра правых и правотроцкистского блока, следствие широко использовало ссылку арестованных на то, что об этом они слышали от Томского, покончившего к этому времени жизнь самоубийством. Так, на допросе 30 мая 1937 г. Енукидзе показал:

...центром правых было принято решение о создании военной организации...

На мой вопрос, кем же привлечен в организацию Тухачевский, Томский ответил, что А.И. Рыковым.

На следствии по делу Тухачевского это показание Енукидзе предпочли замолчать... На вопросы же суда о взаимоотношениях с правыми Тухачевский ответил, что «с Рыковым у меня разговоров никаких не было».

Проверка показала, что Рыков о вербовке им Тухачевского показаний вообще не давал, но в «личных» показаниях от 6 июня 1937 г. упоминал, что он якобы слышал от Томского, что Тухачевский, Корк, Путна и Уборевич «примкнули» к правым.

4

О наличии связи у военных заговорщиков с «правотроцкистским блоком» Енукидзе под воздействием следствия показал:

В конце 1932 г. ...Томский мне сообщил следующее: по решению блока троцкистско-зиновьевской и правой организации, создан единый центр военных организаций. В этот центр входят Корк, Путна и Примаков. Центром руководит Тухачевский.

2 июня 1937 г., то есть через три месяца после ареста, следствие получило от Бухарина «личные показания», в которых он писал:

Следует остановиться на создании общего центра, куда входили правые Томский и Рыков, зиновьевцы – Каменев, Сокольников, троцкисты – Пятаков, военные – Тухачевский, Корк и Ягода. Об образовании такого центра мне сообщил в свое время Томский... Не могу сказать, собирался ли когда-либо этот объединенный центр.

На допросе 14 июня 1937 г. Бухарин изменил показание о составе центра, исключив из него военных Тухачевского и Корка.

Необходимо отметить, что о каких-либо переговорах с Томским Тухачевский, Якир, Уборевич и другие обвиняемые по этому делу на следствии и в суде показаний не давали. На следствии Тухачевский показал:

Связь между военным центром и правыми поддерживалась мной через Горбачева и Петерсона, которые были связаны с Енукидзе, Ягодой, Бухариным и Рыковым.

Из дела комкора Горбачева, члена ВКП(б) с 1917 г., видно, что он в суде виновным себя не признал и от показаний на следствии отказался, как данных под принуждением следователей Ушакова и Стромина. Горбачев заявил суду, что показания Тухачевского, Корка, Енукидзе и других ему известны, но что они являются ложными.

Бухарин и Рыков о связях с Тухачевским через Горбачева и Петерсона показаний также не давали. В 1956 г. Горбачев и Петерсон посмертно реабилитированы.

Проверкой личных партийных дел и других данных в партийных архивах установлено, что Тухачевский, Якир, Уборевич, Эйдеман, Корк и Фельдман в оппозициях не участвовали и к антипартийным группировкам не принадлежали. В суде Тухачевский заявлял:

Я всегда во всех случаях выступал против Троцкого, когда бывала дискуссия, точно так же выступал против правых... Так что я на правых позициях не стоял... Что касается моего выступления против Троцкого в 1923 году, то мною лично был написан доклад по этому поводу и послан в ЦК.

В собственноручных показаниях на следствии Якир упоминал:

Я, стоя на ленинских позициях, вел с троцкизмом в Киеве борьбу... я всегда держался правильной партийной позиции... Мне предложил нарком пойти вместо Бубнова начальником ПУРа. Это было после большой борьбы в армии с так называемой белорусско-толмачевской оппозицией, в вопросе о которой я держался совершенно правильной позиции и был одним из командиров, приложивших много труда к ее ликвидации!

В суде Якир утверждал:

В течение многих лет я был честным, преданным и самоотверженным солдатом страны, армии, партии... в 1923, 1927 г. ... я стоял на правильных ленинских позициях... боролся с оппозицией.

В заявлении на имя Ежова от 9 июня 1937 г. Уборевич писал:

Я пришел в революцию из среды простого трудового народа и не колебался в самые трудные годы борьбы за Советскую власть как в гражданскую войну, так и в последующие годы... Я имел таких замечательных политических воспитателей, как Орджоникидзе, некоторые годы Микоян и другие. Я не был никогда троцкистом, зиновьевцем или... правым.

Таким образом, все эти четыре утверждения об истоках возникновения военного заговора так же, как и пятое утверждение о деятельности заговорщиков по установкам германского генштаба, о чем будет изложено ниже, материалами дела не подтверждаются, они крайне противоречивы, построены на запутанных показаниях, полученных следствием от арестованных преступным путем.

Крайне противоречивы показания арестованных и о наличии «центра» заговора, «запасного» и «параллельного» центров и о террористических намерениях заговорщиков.

По выводам обвинительного заключения и по приговору суда, военно-фашистская организация действовала под руководством «центра» в составе Гамарника, Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка, Эйдемана, Фельдмана. Проверка материалов дела и анализ «доказательств обвинения» показывают, что никакого антисоветского военного «центра» в РККА в тридцатых годах не существовало. Наличие «центра», руководившего якобы военным заговором, было сфабриковано в процессе следствия на основе «признательных» показаний арестованных, полученных в результате применения к ним незаконных методов следствия.

Прямых показаний о вхождении в центр военного заговора начальника Политического управления РККА Гамарника следователи Ушаков, Карелин и Литвин добились от Тухачевского и Уборевича только за два дня до судебного процесса. Отвечая на вопросы суда, Тухачевский, характеризуя взаимоотношения с Гамарником, заявил:

Я был по западным делам, Гамарник – по восточным... я бы сказал, что здесь было как бы двоецентрие.

Наряду с фальсификацией следственных материалов об «основном центре» военного заговора следователь Ушаков пытался доказать наличие в организации «запасного центра», возглавляемого Якиром.

В дальнейшем не обошлось и без фабрикации тем же Ушаковым еще одного центра военного заговора — «параллельного», возглавлявшегося якобы командармом 2 ранга Халепским. Однако Тухачевский никаких показаний о наличии «параллельного центра» не давал и Халепского среди лиц, «завербованных» им в заговор, не называл. В 1956 г. Халепский был посмертно реабилитирован.

Для придания видимости наличия военного заговора и его «центра» следствие широко освещало в протоколах допроса арестованных вербовку новых членов для антисоветской деятельности. Почти все лица, которые назывались Тухачевским и другими, тогда же незаконно были арестованы и неосновательно осуждены (в настоящее время после проведенной проверки их дел, подтвердившей фальсификацию обвинения, они посмертно реабилитированы).

О времени, месте и обстоятельствах так называемых вербовок в военный заговор Тухачевский и другие арестованные давали на следствии неправдоподобные и противоречивые описания. Так, по показаниям Тухачевского, он завербовал в заговор Эйдемана и Аппогу во время пленума Реввоенсовета СССР, Горбачева во время сессии ЦИК СССР в Кремле, начальника отдела внешних сношений Наркомата обороны Геккера — на одном из дипломатических приемов.

Обвинение в терроре также основывалось на противоречивых показаниях, «добытых» следствием у Тухачевского, Фельдмана и Путны. Показания Тухачевского оказались «косвенными»: он их давал якобы «со слов» Примакова. Но на следствии и в суде Примаков отрицал подготовку им терактов и утверждал, что ему вообще не было известно, чтобы и Шмидт с Кузьмичевым готовили их.

Также полностью опровергается и другая линия ложных обвинений в терроре, которая следствием навязана была арестованному Путне и в соответствии с которой Дрейцер, а не Тухачевский и Примаков, поручал Шмидту и Кузьмичеву совершить теракт над Ворошиловым.

Лживый характер обвинений в подготовке теракта над Ворошиловым вскрыла проверка дела Кузьмичева и Шмидта, расстрелянных в июне 1937 г. и реабилитированных в 1957 г. В заявлении Сталину комдив Шмидт (член ВКП(б) с 1915 г.) писал:

Все обвинения – миф, показания мои – ложь 100%. Почему я давал показания, к этому мало ли причин... Я у Вас прошу не милости. После моего разговора с Вами совершить какое-нибудь преступление перед партией, это было бы в меньшей мере вероломство. Да, этому названия нет. Пишу я Вам, зная, что Вы можете все проверить... Дорогой т. Сталин! Самое основное, что я ни в чем не виновен... Честному человеку, бойцу и революционеру не место в тюрьме...

В основе обвинения во вредительстве были бездоказательные «признания» Тухачевского, Якира, Уборевича и других арестованных, находившиеся в полном противоречии с действительностью, с активной и плодотворной работой всех этих лиц по укреплению обороны Советского государства и боеготовности наших Вооруженных Сил. Никаких объективных доказательств совершения вредительских актов обвиняемыми в материалах дела нет. Исследование вопроса о военной деятельности Тухачевского, Уборевича, Якира и других, проведенное в ходе настоящей проверки Военно-научным управлением Генштаба, полностью опровергает обвинение их во вредительстве.

б) Ложные обвинения в измене Родине

Одним из обстоятельств возникновения заговора является, по утверждению следствия, связь заговорщиков с генеральным штабом Германии. При фабрикации такого обвинения в измене Родине следствием были использованы прежде всего официальные встречи советских военных руководителей с представителями немецкой армии.

Известно, что в 1922 г. РСФСР был заключен с Германией Рапалльский договор, установивший нормальные дипломатические отношения между обоими государствами. Развитие мирных отношений между Советским государством и Германией привело в 1922 – 1923 гг. к переговорам и заключению соглашения исключительно оборонительного характера о сотрудничестве между Красной Армией и германским рейхсвером. Сотрудничество это было обусловлено взаимными интересами обеих сторон. Советское командование стремилось использовать главным образом технический опыт немцев в целях укрепления боеспособности Красной Армии. Руководство рейхсвера со своей стороны добивалось получить возможность проводить обучение на нашей территории военных летчиков и танкистов, что осуществлять в самой Германии было затруднено по условиям Версальского договора.

Вот что говорится по этому вопросу в заключении советского Генштаба:

Наибольшие результаты давали нам командировки командного состава Красной Армии в Германию на маневры, полевые поездки и академические курсы... общее количество ездивших в Германию по линии военведа только за 1925 – 1931 гг. составило 156 человек, из которых около 50% было командировано для изучения общевойсковых вопросов и вопросов штабной службы, остальные же для изучения различных специальных вопросов и по особым заданиям РВС СССР.

В 1927 – 1928 гг. в германской военной академии учились Якир, Уборевич, Эйдеман, в 1930 – 1931 гг. — Егоров, Белов, Дыбенко. Организацию штабной службы в германском рейхсвере изучали Путна, Фельдман, Мерецков, Штерн и другие; методику полевой подготовки немецких войск — Тимошенко, Горбачев; организацию авиации — Алкснис, Меженинов и т.д. Для ознакомления с германскими военными заводами выезжали Уборевич, Триандафиллов, Берзин (1930), Ефимов (1931). Для этой же цели и для присутствия на маневрах в Германию ездили Тухачевский, Фельдман (1932). Кроме того, советскими военными атташе в Берлине были Корк с 1928 по 1929 г. и Путна с 1929 по 1931 г.

С приходом в 1933 г. Гитлера к власти сотрудничество с рейхсвером прекратилось, а немецкие генералы Гаммерштейн, Адам, Боккельберг и другие «восточные ориентанты», с которыми ранее встречались наши представители, были заменены.

Между тем в обвинительном заключении по делу Тухачевского и других о возникновении заговора утверждалось:

В 1932 – 1933 гг. по прямым указаниям германского генерального штаба и его агента врага народа Л. Троцкого образовалась военно-троцкистская организация.

Все подсудимые в приговоре объявлялись руководителями военно-фашистской организации, деятельность которой «проводилась под непосредственным руководством германского генерального штаба и его агента — врага народа Л. Троцкого».

Суд признал также, что Тухачевский, Якир, Уборевич, Путна, Эйдеман и Корк, войдя в преступную связь с военными кругами Германии, систематически передавали германскому генштабу совершенно секретные сведения, представляющие важнейшую государственную тайну об организации, вооружении и снабжении Красной Армии, а польской разведке передали планы Летичевского укрепленного района.

При допросе в суде Якир и Уборевич отрицали обвинение в шпионаже. Так, на вопрос Дыбенко, обращенный к Якиру: «Вы лично когда конкретно начали проводить шпионскую работу в пользу германского генерального штаба?»— подсудимый Якир ответил: «Этой работы лично непосредственно я не начинал».

Когда Дыбенко спросил Уборевича: «Непосредственно шпионскую работу вы вели с немецким генеральным штабом?»— Уборевич ответил суду: «Не вел никогда».

На вопрос Ульриха, адресованный Тухачевскому: «Вы утверждаете, что к антисоветской деятельности примкнули с 1932 года. А Ваша шпионская деятельность — ее вы считаете антисоветской? Она началась гораздо раньше»,— последовал ответ Тухачевского: «Я не знаю, можно ли было считать ее шпионской...»

В материалах следствия и суда нет ни слова о вербовке немецкой, польской или иной иностранной разведкой кого-либо из обвиняемых. При этом за шпионаж в деле выдавались любые разговоры по военным вопросам с иностранцами при официальных встречах с ними. Признания подсудимых в шпионаже носили явно вымышленный характер, навязанный следствием. Даже при обосновании обвинения в шпионаже в обвинительном заключении и в приговоре приводилось лишь несколько фактов, да и то все они относились к Тухачевскому и в одном случае к Путне.

Конкретных же фактов передачи Якиром, Уборевичем, Корком и Эйдеманом шпионских сведений в этих документах не приводится.

В приговоре без обоснования указано, что Тухачевский передал в 1932 году начальнику штаба рейхсвера генералу Адаму сведения о вооружениях Красной Армии. Действительно, в показаниях Тухачевского в мае 1937 г. указывалось, что при встрече с Адамом во время германских маневров в 1932 г. он передал ему сведения о размере вооружений Красной Армии. Однако же в показаниях на следствии в июне 1937 г. и в суде о передаче Адаму таких сведений Тухачевский уже не упоминает. Следствие и суд не интересовались конкретным содержанием этих сведений, и сам он по этому вопросу показаний не давал. Что же касается показания Тухачевского на следствии о том, что он будто бы выдал Адаму на банкете тайну о 150 дивизиях, которые в войне против Польши будут развернуты Советским Союзом, то в суде он пояснил, что Адаму он сказал иное, именно, что Красной Армией к тому времени уже было развернуто 150 дивизий. Сомнительно, чтобы Тухачевский мог вообще говорить о таких сведениях на официальном банкете. Но если предположить, что это количество дивизий было Тухачевским все же названо Адаму, как об этом сказано в показаниях на следствии от 1 июня и в суде, то такое сообщение Тухачевского надо считать прямой дезинформацией с его стороны, так как в действительности в тот период Красная Армия имела не 150, а значительно меньше дивизий, и в войне против Польши по оперативному плану 1931 – 1932 гг. предполагалось использовать лишь 94 стрелковых и 12 кавалерийских дивизий.

Следствие и суд обязаны были провести квалифицированную экспертизу по вопросу о том, соответствовали ли действительности эти сведения и представляли ли они, как и иные «разглашенные» Тухачевским данные, о которых будет сказано ниже, государственную и военную тайну, но этого сделано не было.

Далее суд признал Тухачевского виновным в том, что он передал немецкому генералу Боккельбергу, приезжавшему в Москву в мае 1933 г., сведения о мощности ряда военных заводов. Показания, навязанные Тухачевскому следствием, не содержат никаких конкретных данных об этих военных заводах, а поэтому на основании их нельзя было вообще судить о том, содержали ли они военную и государственную тайну.

Присутствовавший при приеме Тухачевским Боккельберга и при посещении немецкими представителями военных заводов полковник Сухоруков (член КПСС с 1917 г.) объяснил:

В мае 1933 г. в СССР приезжала группа офицеров рейхсвера для ознакомления с некоторыми заводами военной промышленности. Во главе этой группы стоял генерал Боккельберг – начальник вооружения рейхсвера. Это был ответный визит на осмотр военных предприятий военной промышленности Германии М.Н. Тухачевским. Как обычно, программа показа была согласована с правительством, утверждена наркомвоенмором. В числе объектов показа предусматривалось посещение 1[-го] авиазавода, 8[-го] артиллерийского завода и Тульского оружейного завода. Сопровождали группу Боккельберга представители Главного артиллерийского управления РККА и работники отдела внешних сношений... Во время осмотра... «гости» задавали вопросы о производительности станков и цехов. Как правило, ответы давались в духе дезинформации. Но если допустить, что в некоторых случаях сообщались сведения, близкие к действительности, то они не могли раскрывать общей производственной мощи авиазаводов и артиллерийских заводов Советского Союза, т.к. даже такой завод, как 1[-й] авиационный, составлял малую частицу того, что авиапромышленность Союза создавала... По окончании осмотра завода Боккельберг был на приеме у К.Е.Ворошилова и у М.Н. Тухачевского. Визит и беседа с М.Н. Тухачевским происходили при сопровождении Боккельберга работниками отдела внешних сношений, и никакой беседы ни один офицер рейхсвера, равно как и Боккельберг, с глазу на глаз с М.Н. Тухачевским не имел... По окончании визита Боккельберга был составлен отчет.

В своем докладе о поездке в СССР Боккельберг указывал:

Вновь построенные промышленные предприятия всюду оставляют исключительно хорошее впечатление... Совместная работа с Красной Армией и советской военной промышленностью, учитывая грандиозность советских планов, крайне желательна не только по военно-политическим соображениям, но и по военно-техническим.

В ходе настоящей проверки нами были ознакомлены с данными о некоторых советских военно-промышленных объектах, приведенными в докладе генерала Боккельберга, и с отчетами работников отдела внешних сношений НКО СССР специалисты-офицеры 8[-го] управления Генштаба Советской Армии. Они не отнесли эти данные о советских предприятиях к разряду совершенно секретных и содержащих государственную тайну Советского Союза, а определили, что они в условиях того периода носили лишь секретный характер.

Грубо сфабриковано было на следствии обвинение о передаче немцам военных сведений Тухачевским в 1935 г. устно через Путну. О содержании этих сведений Тухачевский и Путна дали исключительно противоречивые показания. Так, если в показаниях Тухачевского упоминалось о передаче через Путну сведений о состоянии авиации ПВО и мехвойск в Белорусском и Киевском военных округах и о графиках сосредоточения войск на западных границах, то в показаниях Путны утверждалось, что от Тухачевского он получил сведения «о состоянии и перспективах вооружения РККА», а также «о состоянии военной промышленности СССР». В суде же на вопрос председателя о том, откуда к нему поступили сведения об авиации, Тухачевский ответил: «От Алафузо». Между тем, арестованный Алафузо не давал показаний о передаче Тухачевскому каких-либо сведений об авиации или о мехвойсках по Белорусскому и Киевскому военным округам.

В показаниях Якира, Уборевича, Фельдмана, Корка, Эйдемана содержатся утверждения о шпионских связях некоторых из обвиняемых с германским военным атташе в Москве Кестрингом, для встреч с которым использовались якобы официальные дипломатические приемы. Между тем, в обвинительном заключении и в приговоре суда никаких конкретных обвинений по этому поводу нет. Для проверки этих показаний имеют значение материалы следствия по делу быв. генерал-майора немецкой армии Шпальке, арестованного МГБ СССР в 1947 г. Установлено, что Шпальке с 1925 г. по 1937 г. служил в разведотделе генштаба Германии и специально занимался разведкой по Советскому Союзу. На следствии Шпальке показал, что с 1926 г. он, как представитель генштаба, прикомандировывался к командирам Советской Армии, приезжавшим в Германию для участия в маневрах и для учебы в военной академии. В числе этих лиц Шпальке назвал Якира, Примакова, Путну, Егорова, Орлова, Белова, Дыбенко, Тимошенко и других. Шпальке утверждал, что, общаясь с ними в Германии, он никогда от них не получал никаких данных разведывательного характера, хотя один раз и пытался это сделать. Являясь в последующее время руководителем отдела генштаба, ведавшего разведкой, Шпальке был близко связан с военным атташе Германии в Москве Кестрингом. По утверждению Шпальке, от Кестринга агентурных материалов не поступало и вся его информация основывалась на официальных источниках и сообщениях немецких офицеров, приезжавших в СССР на маневры. По показаниям Шпальке, Кестринг после процесса по делу Тухачевского возмущался и утверждал, что никаких связей агентурного характера среди командиров Советской Армии у него не было.

В процессе следствия делались попытки придать компрометирующий характер официальным встречам Тухачевского и других арестованных с полковником Нидермайером, находившимся в СССР до 1931 г. в роли представителя рейхсвера по наблюдению за тремя совместными предприятиями, но в приговоре о нем не упоминается.

Выяснено, что в мае 1945 г. Нидермайер в чине генерал-майора был задержан на фронте органами контрразведки и в 1948 г. осужден постановлением Особого совещания МГБ СССР за шпионаж против СССР на 25 лет лишения свободы. В том же году, отбывая наказание, Нидермайер умер. На следствии Нидермайер показывал:

На банкетах и приемах я познакомился и имел беседы со следующими лицами: Тухачевским, Уборевичем, Якиром, Корком, Блюхером, Радеком и др. ...Все эти связи имели только служебный характер... Признаю, что, находясь в Советском Союзе, я с 1924 по 1927 г. занимался разведывательной деятельностью в пользу Германии... Однако я утверждаю, что кроме Готфрида я других агентов не имел... В 1927 г. я получил приказ... о прекращении разведывательной работы в СССР по линии «Ц-МР».

Установлено, что Готфрид являлся секретным сотрудником ОГПУ и использовался для передачи Нидермайеру дезинформационных сведений о Красной Армии. В 1927 г. Готфрид был осужден коллегией ОГПУ к расстрелу за то, что под видом выполнения заданий ОГПУ якобы передавал Нидермайеру шпионские сведения.

В обвинительном заключении утверждалось также, что в 1936 г. Тухачевский использовал свое официальное пребывание в Лондоне для передачи германскому генералу Рунштедту [правильно — Рундштедт] материалов о дислокации войск Белорусского и Киевского военных округов.

Это обвинение основывалось на противоречивых показаниях Якира о встрече Тухачевского с Рунштедтом, состоявшейся якобы в Берлине, а не в Лондоне. В суде Якир вообще не показывал об этом. Что же касается Тухачевского, то он ни на следствии, ни в суде не давал показаний о передаче им Рунштедту в Лондоне, Берлине или в ином месте сведений о дислокации войск округов. В результате суд не упомянул в приговоре об этом факте обвинения.

Вместе с тем, суд, не располагая какими-либо показаниями, записал в приговоре, что «в 1936 г. подсудимый Тухачевский, используя свое официальное пребывание в Лондоне, передал генералу германского генерального штаба Рунштедту план поражения Красной Армии». Эта запись в оригинале приговора сделана в виде вставки, но исправление никак не оговорено. Кем и на основании чего сделана вставка — установить не представляется возможным. К тому же этого обвинения не предъявлялось даже следствием, сфабриковавшим ложные обвинения по делу. В обвинительном заключении сообщалось иное, а именно: «Тухачевский разработал план поражения Красной Армии и согласовал этот план с представителем германского генерального штаба». Сам Тухачевский вообще утверждал, что плана поражения Красной Армии немцам он не передавал.

Описание Тухачевским на следствии и в суде своей встречи в Лондоне в 1936 г. с Рунштедтом и переговоров с ним по сугубо конспиративным вопросам во время похорон английского короля является вымыслом и никакими данными и материалами не доказывается. К тому же необходимо отметить, что находившиеся тогда в Лондоне Литвинов, Майский и Путна не были допрошены на следствии и в суде для проверки показаний Тухачевского о его пребывании в столице Англии.

Бывший советский посол в Лондоне Майский в своих объяснениях в КПК при ЦК КПСС в 1961 г. писал:

Общее впечатление, произведенное на меня Тухачевским, было очень благоприятно... Тухачевский обнаруживал редкое умение держать себя с иностранцами. Он был тверд, но тактичен, остроумно и интересно защищал свои позиции и атаковал позиции противника... Нередко при различных официальных оказиях я просто любовался тем, с каким достоинством и искусством Тухачевский представляет советскую страну при общении с правящими кругами капиталистического мира (ведь на похороны Георга V съехался целый капиталистический интернационал). Ничего сомнительного или подозрительного в поведении Тухачевского за время его пребывания в Лондоне не было, да и позднее до меня не доходило никаких сведений о его якобы преступных связях с германскими фашистами.

На следствии и в суде Якир, Уборевич и Корк дали противоречивые показания и о том, что совместно с Тухачевским ими якобы разрабатывался план поражения Красной Армии. Чтобы придать правдоподобность этим показаниям, следствием были использованы тактические игры, проводившиеся Генеральным штабом Красной Армии в 1935 – 1936 гг. с участием высшего командного состава. Ложность показаний Корка видна из самих протоколов допроса. Так, Корк на допросе 26 мая 1937 г. показал:

Встал вопрос о том, как практически возможно применение меня – Корка в осуществлении пораженческих планов военной организации... Но тут, помню, вмешался Уборевич и, обращаясь ко мне, сказал: «Будешь у меня на правом фланге Западного фронта. Задачу тебе надо поставить: наступать вдоль Западной Двины на Ригу. Следовательно, со стороны Вильно ты получишь удар в левый фланг и в тыл, что и приведет к срыву всей твоей операции.

На очной ставке с Уборевичем 30 мая 1937 г. Корк повторил это, на что Уборевич заявил:

Корк говорит совершенную неправду. Я пока хочу заметить одну только его фальшь. Он говорит, что я ему говорил, что он будет командовать армией на правом фланге, что эта армия пойдет на Ригу и будет разбита. Можно просмотреть оперативный план 1935 г. Белорусского округа, там вы не найдете положения, чтобы хотя одна армия правого фланга шла на Ригу.

Так как проверка этого обстоятельства могла поколебать обвинение арестованных в пораженчестве и, следовательно, не отвечала «интересам» следствия и суда, то такую проверку тогда и не проводили. В 1962 г. этот вопрос был изучен в оперативном управлении Генштаба; проверка показала, что в своих показаниях на очной ставке был прав Уборевич, а не Корк.

Фантастический план поражения Красной Армии, приписываемый Тухачевскому, а в самом деле сфабрикованный следствием, полностью опровергается документальными материалами о тех предложениях, которые на протяжении 1931 – 1937 гг. разрабатывались и вносились Тухачевским и Уборевичем Сталину и Ворошилову. Это были реально обоснованные предложения по повышению боевой мощи Красной Армии с учетом возрастающей опасности германской и японской агрессии против Советского Союза.

В 1961 году Генштаб Советской Армии и Военно-Морского Флота в своем заключении о военной деятельности Тухачевского и других указывает:

Внимательно следя за подготовкой и развитием армий капиталистических государств, Тухачевский вносил немало разумных предложений по планированию войны, по улучшению нашего стратегического развертывания... Вопросам стратегического развертывания и планам войны М.Н. Тухачевский придавал большое значение. Он в основном правильно оценивал силы и средства вероятных противников и возможности наших вооруженных сил... И.П. Уборевич как командующий приграничным округом непрерывно следил за изменением политической обстановки в соседних государствах, проявляя неустанную заботу о разработке наиболее целесообразных планов вооруженной защиты советского государства... Он правильно оценивал возможные силы противника, особенности театра военных действий, роль новых родов войск и значение первоначального мощного удара наших войск.

31 марта 1935 г. в «Правде» была опубликована статья Тухачевского «Военные планы нынешней Германии». В этой статье автор разоблачал военную программу национал-социалистов — четырехлетний план создания ими мощных вооруженных сил. Статья вызвала резкое недовольство со стороны правительственных и военных кругов гитлеровской Германии. В своем дневнике Литвинов записал, что немецкий посол Шуленбург 4 апреля 1935 года выразил недовольство по поводу статьи Тухачевского о германских вооружениях. В тот же день германский военный атташе в Москве полковник Гартман заявил начальнику отдела внешних сношений Генштаба Красной Армии Геккеру, что «он имеет указание сообщить об отрицательном эффекте, который произвела статья т. Тухачевского на командование рейхсвера». Копии записей Литвинова и Геккера были посланы Сталину, Молотову и Ворошилову.

Необходимо также отметить, что Рудзутак, исключенный из состава ЦК ВКП(б) тем же постановлением, что и Тухачевский, был арестован как участник правотроцкистского блока и как немецкий шпион. В суде Рудзутак виновным себя не признал и заявил:

Единственная просьба к суду довести до сведения ЦК ВКП(б) о том, что в органах НКВД имеется еще не выкорчеванный гнойник, который искусственно создает дела, принуждая ни в чем не повинных людей признавать себя виновными... Методы следствия таковы, что заставляют выдумывать и оговаривать ни в чем не повинных людей, не говоря уже о самом подследственном.

Просьба Рудзутака дать ему возможность все это описать для ЦК ВКП(б) судом удовлетворена не была, а он был расстрелян. Реабилитирован Рудзутак в 1956 году.

Кроме немецкого шпионажа следствие и суд только на основе «признательных» показаний обвинили Тухачевского в шпионаже в пользу Польши. В заявлении 29 мая 1937 г. Тухачевский писал:

Примерно с 1925 года я был связан с Домбалем, как польским шпионом.

В суде же Тухачевский утверждал:

Я не знал, что Домбаль – польский шпион. Домбаль был принят в Советский Союз – как член парламента, который выступал за поражение польской армии и за призыв в Красную Армию при вступлении ее в Варшаву. Под этим углом зрения было и мое знакомство с ним и встречи. Я знал его как члена ЦК польской компартии. О шпионской деятельности его я не знал, но так или иначе, я не имел никакого права ему сообщать эти секретные данные. Так как он оказался польским шпионом, то я несу полную ответственность как за участие в шпионаже в пользу Польши.

Проверкой установлено, что член КП Польши и член ВКП(б) с 1920 г. академик Домбаль Т.Ф. — один из лидеров компартии Польши был незаконно арестован органами НКВД СССР в декабре 1936 г., а в августе 1937 г. осужден к расстрелу. В суде он виновным себя не признал и показаний на Тухачевского не давал. В декабре 1955 г. Домбаль посмертно реабилитирован.

Столь же несостоятельно обвинение Тухачевского и Якира в том, что с их ведома в 1935 г. Туровским и Саблиным были переданы польской разведке секретные планы Летичевского укрепленного района. Проверкой установлено, что комкор Туровский и комдив Саблин не давали показаний о передаче полякам сведений о Летичевском укрепленном районе и о том, что они сообщали об этом Тухачевскому и Якиру.

Комдив Саблин (член партии с 1919 г.) показал в суде, что «показания Якира о том, что он, Саблин, информировал его о передаче в польскую разведку планов Летичевского укрепленного района, являются ложными, так как подобных вещей он, Саблин, говорить не мог, поскольку никаких планов в польскую разведку он не передавал».

Суд не признал Саблина виновным в польском шпионаже, но осудил его тоже по ложному обвинению в терроре и вредительстве. Невинно осужденные Туровский и Саблин в 1956 г. посмертно реабилитированы.

Несмотря на то, что в материалах следствия никаких доказательств о принадлежности Тухачевского к японской разведке не было, следователь Ушаков в постановлении о предъявлении обвинения Тухачевскому утверждал, что Тухачевский изобличается и в том, что он состоял тайным агентом японского генштаба. В обвинительном же заключении и в приговоре суда по делу Тухачевского нет никаких упоминаний о его шпионских связях с Японией.

В показаниях, полученных от Тухачевского на следствии и в суде, упоминалось о том, что «участник заговора» Аппога был связан якобы с японской и немецкой разведками и что Аппога ему сообщил, что он по заданию «центра» совместно с работниками НКПС передал японской и немецкой разведкам данные о железнодорожных перевозках на Дальний Восток.

Начальник военных сообщений РККА комкор Аппога (член ВКП(б) с 1917 г.) был арестован одновременно с Тухачевским. В июне 1937 года Сталин, ознакомившись с протоколом допроса арестованного Карахана от 2 июня 1937 г., написал на нем: «Допросить Аппогу (крепко)». В результате от Аппоги были получены показания о вредительстве, диверсиях и по связям с немцами. В заявлении в ЦК ВКП(б) от 1 сентября 1937 г. Аппога от прежних показаний отказался и утверждал, что они являются ложными и были даны им в результате репрессивных мер со стороны следователя. О шпионаже в пользу Японии Аппога никаких показаний не давал. В ноябре 1937 года по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР Аппога был расстрелян. В 1956 году он реабилитирован в связи с отсутствием в его действиях состава преступления.

Таким образом, обвинения Тухачевского в немецком, польском и японском шпионаже являются ложными, созданными путем незаконных методов следствия, обмана, шантажа и запугивания. Подписанное Сталиным постановление ЦК ВКП(б) от 1 июня 1937 г., в котором упоминалось о данных, якобы изобличающих Якира и Уборевича в шпионаже в пользу Германии, Японии и Польши, также не основано на фактических данных.

Изучение материалов следствия, суда и документов партийных и государственных архивов показывает, что компрометация Тухачевского и многих других военачальников началась еще задолго до 1937 года. Для правильного понимания причин, приведших к расправе над Тухачевским и другими, крайне важно показать, каково было отношение Сталина к некоторым деятелям Красной Армии, начиная с периода гражданской войны.

Зову живых