На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Общественное мнение и Бейлис

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.
Содержание статьи «Дело Бейлиса»
  1. История
  2. Громкие уголовные дела
  3. Европейские евреи
  4. Фальсификации истории
  5. Загадки русской истории
И. Репин. Портрет Короленко

Кроме помянутого выше Бонч-Бруевича, среди главных агитаторов по делу Бейлиса обращает на себя внимание, конечно же, В.Г. Короленко. Психические отклонения у того и другого налицо, причем у Короленко точно были галлюцинации, как документально подтвердили его родственники (галлюцинации, увы, это шизофрения, распад не только образов мышления и восприятия, но и самой личности), а у Бонч-Бруевича — только предположительно, как увидим ниже.

Прежде всего следует оговориться, что бредовую идею невозможно опровергнуть в споре, да и не следует этого делать. Представьте, например, что охваченный беспокойством человек сообщил вам, мол его держат на телескопическом прицеле с Марса. Если вы станете опровергать бредовую идею, спорить, то все равно ничего не докажете несчастному, разве что свое исконное марсианское происхождение, а в глазах некоторых прочих людей идея его по итогам ваших действий превратится в принципиально опровержимую, а значит — действительную. На деле же разница между ошибочной идеей и недействительной, бредовой, представляет собой бескрайнюю пропасть. Бред лежит вне логики, в ином мире, и опровергнуть его можно только указанием на иной мир.

Мне, конечно, возразят, мол Короленко на прицеле с Марса никто не держал, и это бесспорно, но ведь бредовые идеи далеко не всегда примитивны и понятны всякому — зависят они от образования и вообще от развития личности.

Прежде всего по поводу Короленко следует привести примечание к его автобиографическому очерку «Ночью», которое сделали его родственники, С.Л. Короленко и Н.В. Короленко-Ляхович:

Очерк написан в 1888 году и в том же году напечатан в журнале «Северный вестник», № 12. Очерк носит автобиографический характер и воспроизводит в значительной степени атмосферу и отношения, которые были в действительности в семье Короленко. В лице «фантазера» Васи писатель изобразил самого себя, каким был он в годы детства,– с сильно развитым воображением (до галлюцинаций) и впечатлительностью.

Дело, конечно, не в воображении и впечатлительности: ни единый здоровый человек, со сколь угодно сильным воображением и впечатлительностью, галлюцинацию вызвать не сможет, расстройство восприятия. Это психическая болезнь, вероятнее всего шизофрения.

По поводу дела Бейлиса Короленко написал не так уж много, но писанина его была весьма целенаправленной: статейкой «На Лукьяновке» он поддержал шизофреническую версию убийства, статейкой «Господа присяжные заседатели» оскорбил суд и обращением «К русскому обществу» ввел в заблуждение общество, дьявольски сыграв на лучших чувствах людей. 

Вот как писал Короленко в своей статейке о Лукьяновке, поддерживая священную шизофреническую версию:

– Сколько раз мы тут играли!– говорит гимназист под влиянием нахлынувших воспоминаний.

– Андрюша был хороший товарищ?– спрашиваю я.

– Очень хороший. Бывало, играем с ним в солдатики или во что другое,– всегда все возвратит, никогда ничего не утащит.

Меня несколько удивила мерка нравственности в этой молодой компании, и я спросил невольно:

– А Женя Чеберяк?

– Женя таскал... И потом станет спорить: «мое».

– А очень способный был!.. Пушки умел отливать! Сделает в песке форму, растопит олово и выльет пушку… Ей-богу! Все умел сделать…

– Но был вспыльчивый. Чуть что – сейчас драться.

– Бывало, пристанет: давай, поборемся. Я говорю: уходи к чорту…– Нет, давай! Ну, я его раз так стиснул, что он только запищал.

[…]

Здесь, на Загоровщине, разыгрался и эпизод с прутиками… Некоторые свидетели показывают, что Андрюша и Женя вырезали по прутику. Прутик Андрюши оказался лучше, и Женя заявил на него претензию. Андрюша не отдал. Женя погрозил.

– Я скажу твоей матери, что ты не учишься, а ходишь сюда.

И у Андрюши сорвались роковые слова:

– А я скажу, что у вас в квартире притон воров…

Сказал и, очевидно, забыл, и опять прибежал вместо школы на Лукьяновку… Но злопамятный Женя не забыл и передал матери, конечно, не думая о страшных последствиях этого для товарища. Может быть, во всем ужасном объеме не думала и Чеберякова… Но в это время в «работе» компании часто стали случаться неудачи: Чеберякову раз, другой, третий арестовали, делали обыски, нашли краденые вещи, таскали по участкам… А законы этой среды в таких случаях ужасны…


В.Г. Короленко. На Лукьяновке (во время дела Бейлиса).
См., например, по указанному выше адресу, где собраны труды в защиту евреев от «кровавого навета».

Прежде всего отметим уже знакомое нам по труду Тагера шизофреническое восприятие времени в последнем абзаце: Короленко описывает последний день жизни мальчика, но события у него растягиваются во времени, выходят в прошлое за пределы последнего дня жизни мальчика: «Сказал и, очевидно, забыл, и опять прибежал вместо школы на Лукьяновку». Да когда же «опять», если все это случилось в последний день жизни мальчика?

Спрашивается, кто такой свидетель? С каких это пор либералы стали священно веровать то ли сплетням, то ли голословным утверждениям полицейского пристава, запятнанного подозрениями в коррупции? Ладно бы Красовский голые факты суду докладывал, но он ведь обвинял, сеть сплетая. Речь его в суде, иначе не скажешь, в полном смысле обвинительная — в пользу, конечно же, его хозяев, на службу к которым он открыто перешел из полиции (о времена, о нравы, черт бы вас побрал). А ведь кроме Красовского в суде выступал такой же сыщик, жандармский подполковник Иванов, тоже вызванный как свидетель, но он-то попросил задавать ему вопросы, пояснив, что материал слишком велик и он не готов его излагать. Разница налицо, не правда ли? Один подготовил речь и пришел в суд обвинять, а второй пришел только свидетельствовать, никакой речи не подготовив за ненадобностью.

Обратите внимание, как Короленко подкрепляет лживую версию с прутиками, которую мы разобрали выше, мол ему лично рассказывали ребята, что Женя был вороватый и склочный, а стало быть, заключаем мы, естественно было для него притязать на чужой прутик… Правду ли говорит Короленко о разговоре с детьми, нет ли, мы не знаем, хотя догадаться несложно, но к откровенной лжи нас за ручку подводят, делая ее правдоподобной в наших глазах. Если это не болезнь, то разве не подлость?

Вдумайтесь, какое чудовищное поражение психики: ребенка Короленко способен без малейших фактических оснований объявить соучастником изуверского убийства, пусть и невольным, но в то же время «злопамятным», а о Бейлисе даже думать боится как об убийце, заклиная: «Дети за Бейлиса, дети решительно за Бейлиса…»— Ну да, товарищу Тагеру иди расскажи, он поверит. Так почему же одно обвинение возможно без фактов, а другое немыслимо? Что? Разве психически нормальный человек способен назвать ребенка соучастником убийства другого ребенка во имя благоденствия воровского притона? Разве не проще хотя бы заподозрить Бейлиса? Нет, не проще:

Мне рассказывали еще другой случай: вызвана девочка. Председатель спрашивает, знает ли она Бейлиса. Девочка несколько смущена и растеряна. Она ищет глазами и вдруг встречается с взглядом Бейлиса. Лица обоих освещаются улыбками добрых знакомых. Девочка кланяется «страшному» Бейлису, который гонял с «мяла» и ловил детей на мацу [для мацы, чтобы кровь детскую туда добавить; гуманист был немного взволнован]. Ни прокурор, ни гражданские истцы не задерживают эту явно для них безнадежную свидетельницу.

Да, дети решительно за Бейлиса…


Там же.

При огромном скоплении посторонних людей в суде и официальной обстановке ни единый ребенок просто не сможет вести себя естественно, даже если он чисто и непорочно влюблен в Бейлиса: внушающее и подавляющее влияние такой среды на ребенка огромно; даже взрослый способен в подобной обстановке растеряться и смутиться, несколько зажаться. Да и чистая влюбленность девочки в Бейлиса представляется передержкой: дети отвечают взаимностью близким, которые их действительно любят и заботятся о них, а Бейлис-то здесь при чем? Да и отчего же не назвать было имя загадочной девочки? Пусть бы все честные люди знали, как девочка любит «страшного» Бейлиса, считая его за ангела, а не за кровососа. Поди ты, рассказывали ему случай… Часом не юный товарищ Тагер разъяснительную работу провел? Сколько девочке лет-то было? Лет на пять она здесь точно тянет. Увы, товарищ Короленко слегка забылся в шизофренической тоске: свидетелей такого возраста на суде не было. Девочка же двенадцати лет на подобное легкомысленное поведение по отношению к постороннему мужчине в присутствии множества людей тоже не способна, просто даже в принципе. Да и внушающее влияние среды, повторю, огромно: судят только преступников, а значит, Бейлис преступник, и избавиться от данного впечатления нелегко даже взрослому. Увы, здесь мы наблюдаем чистый бред — перенос собственных желаний на иных людей. Вообще, это тоже строительство нового светлого мира, как у священношизоидов, но слишком, пожалуй, чувственное для шизоида, вольное и даже какое-то, знаете ли, распущенное… Новый мир здесь эмоционален, а следовательно, психические проблемы товарища Короленко лежали в эмоциональной области.

Короленко очень последовательно шел в ключе шизофренической версии, не только обвиняя Чеберякову в содержании притона, где убили мальчика, но и оправдывая Красовского, совершавшего преступления:

Господа Мищук и Красовский посильнее Шаховского. И, однако, стоило им только повернуть испытующий взгляд к двухэтажному дому, на который указывала молва Лукьяновки, и они потерпели полное крушение. Опасно было сомневаться в невинности «врачей и профессоров», посещавших Чеберякову… Когда я был в суде, я видел г-на Красовского уже в штатском платье и в очень щекотливом положении: господа «обвинители» настойчиво, упорно и не особенно тонко старались внушить присяжным, что он не просто бывший полицейский, а мрачный злодей, отравивший при помощи пирожного детей Чеберяковой…


Там же.

Бывших полицейских не бывает: бывают предатели и случайные люди. Сообщение о Красовском соответствует действительности: отравленными пирожными детей Чеберяковой угостил именно Красовский, о чем ниже, об отраве в пирожных.

Кроме прославления Бейлиса, от гоев почти умученного, и утверждения шизоидной версии убийства, Короленко попытался опорочить свидетелей по делу, не выгодных своему кумиру. Вот он пишет о свидетеле Шаховском и его жене:

В хибарке живут супруги Шаховские. Их профессия – зажигать фонари. Это люди бедные и опустившиеся: Шаховскую редко видели трезвой. Муж ее тоже, выражаясь по-старинному, «непрестанно обращается в пьянстве». Кроме общей с женой профессии фонарщика, он имеет еще другую: ловит щеглов и продает их; как все люди этого типа, он склонен к созерцанию. В житейских разговорах, по-видимому, довольно бестолков. Часто отлучается из дома, и зажигание фонарей достается на долю жены. Когда Шаховская выходит вечером с лестницей на плечах, то ее нетвердая походка привлекает ироническое внимание мальчишек, которые порой ходят за ней и благодушно оказывают помощь.


См. там же.

Обвинения свидетелям в пьянстве очень хорошо отбивают «сыщики», как их называли на Лукьяновке: «А ты с ним пил?»— Ответа обычно не бывает. Великий гуманист не знал, допускаю, но работающие люди никогда «постоянно» не пьют, тем более малообеспеченные. Сам Короленко, я полагаю, «постоянно» дорогой коньяк лакал в гораздо больших объемах, чем Шаховский дешевую водку. Если маленький человек начинает пить постоянно, с работы он обычно уходит, да и работодатели терпят этот только в том случае, если пьяницу некем заменить. Кроме того, даже если человек пьет, то это ведь не расстройство интеллекта и еще не белая горячка, когда его показаниям нельзя верить, не так ли?

Вот данные под присягой показания работодателя фонарщика Шаховского, в частности насчет пьянства:

Прокурор. Вы не заметили, что Шаховский очень болтлив, любит приврать?

Свидетель. Нет, он исполняет свои обязанности.

Прокурор. Пьет он?

Свидетель. Пьяным его не видел. Ничего дурного не могу сказать.

Прокурор. А особенной лживости не замечали в нем?

Свидетель. Нет.

Замысловский. Чтобы он таскал дрова, никогда не слышали?

Свидетель. Нет.

Замысловский. Считаете его на это способным?

Свидетель. Нет. 


Дело Бейлиса. Т. I, стр. 185.

Докатился Короленко до того, что оклеветал не только судебную систему России, либеральную донельзя, но и присяжных заседателей, мол серенькая рвань, не достойная решать великую судьбу Бейлиса. В случае осуждения Бейлиса пара грязных статеек Короленко под названием «Господа присяжные заседатели» позволила бы защитникам Бейлиса и далее клеветать на Россию, мол наш-то гуманист все своими глазами видел. Чудовищное дело, знал бы душевнобольной гуманист, обвинявший правительство в преднамеренном подборе присяжных, насколько трудное и непредсказуемое это дело — избрать коллегию присяжных с гарантией вынесения ими определенного приговора. Можно сказать точно, что по анкетным данным нельзя подобрать благоприятный для себя состав присяжных, и человек даже с небольшим судебным опытом должен был это знать: они же просто непредсказуемы.

Заглянув в ужасающие бредни Короленко и в список присяжных, помещенный в конце стенографического отчета о деле Бейлиса, любой человек в своем уме отметил бы, что среди присяжных было всего четыре сельских жителя, на которых слабо могло бы рассчитывать обвинение, мол эти-то евреев знают прекрасно и никакой любви к ним питать не могут, хотя отношение к евреям — это одно для нормального человека, а отношение к правосудию — совсем иное, чего Короленко не понимал. Все же остальные были горожане, жившие в ином мире, в том числе крестьяне по сословию, но не по роду занятий и жизни в городе. С сословной точки зрения, например, муж Чеберяковой был потомственный дворянин, но при этом ни капитала, ни образования у него не было — мелкий служащий на телеграфе, такой же самый крестьянин, никакой разницы. Сословия давно уже потеряли к тому времени смысл: в Киеве можно было найти крестьян, которые бы дворянина Чеберякова с потрохами купили, да и по социальному положению находились выше него. Среди прочих присяжных был один домовладелец Вознесенского спуска, три чиновника, два служащих, извозчик и контролер трамвая, да в запасных еще два служащих. Вполне нормальный состав для «университетского центра», т.е. полумиллионного столичного города, где был университет,— тем более что и суд-то был окружной, а не городской. Соответственно, и присяжные были не только горожане, с перевесом, впрочем, городских жителей. Умнику же этому профессоров подавай в присяжные, ведь судьба-то сколь велика, правда? Кабы можно было, он бы в присяжные двенадцать профессоров засадил, полагая их, должно быть, вроде чеховских генералов: генерал есть средоточие ума и гражданственности, а место, где присутствует генерал, становится как бы священным… У Короленко вышло так же, как на мещанской свадьбе, только профессор вместо генерала: «А профессора в Греции есть?»— «Есть, в Греции всё есть». Он, видите ли, зашел в соседний зал суда и путем, вероятно, прочтения мыслей обнаружил, что там в составе присяжных заседателей два или три профессора.

Вот так, одному генерала подавай на свадьбу, второму профессоров в присяжные заседатели, а третий возмутится, мол почему кроме извозчика не было среди присяжных ни единого рабочего? Угодить ли на всех? Жаль, что никто не возразил Короленко, мол профессоров-то в зале суда изрядно было — подолгу выступали с речами… Нет, мимо ушей пролетело.

Самое, однако же, страшное деяние Короленко по защите своего кровавого кумира выразилось в подметной грамотке, направленной на оболванивание общества в лучших его чувствах. Называлась грамотка «К русскому обществу. По поводу кровавого навета на евреев», словно сами священноагитаторы название подсказали. А впрочем, не Короленко ли это заклинание выдумал, «кровавый навет»?

Выше мы уже видели, что кровавыми и прочими наветами занимались исключительно евреи, но можно взглянуть на данный вопрос и независимо. Во время расследования тягчайшего убийства, вскоре после задержания одного из подозреваемых Короленко вдруг спешно выступил со своим письмишком, мол этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Ну, хорошо, дорогой, не может, но зачем же в истерику-то кидаться? Почему бы не возразить по существу, по фактам, без истерик? Зачем препятствовать правосудию? Зачем же с ходу, не зная улик обвинения, корить людей в людоедстве, невежестве и жажде еврейской крови? А врать зачем? Почему же судебным властям нельзя было даже подозревать Бейлиса в убийстве? Тебе, значит, даже убитого ребенка публично обвинять можно в убийстве, а судебным властям нельзя и подумать на Бейлиса? Нет ли здесь противоречия, дорогой? Если ты хотел защищать Бейлиса от несправедливости, то зачем же перекладывать несправедливость на иных людей, как делают в лагере священношизоидов? Разве клевета является защитой невиновных?

Можно поставить вопрос и еще проще: почему наш гуманист решил, что он в России самый умный и самый нравственный? Почему он решил, что имеет право свысока указывать людям, поддерживавшим правосудие? Почему он решил, что все они негодяи? Разве у него были к тому хоть какие-нибудь объективные основания? Почему он решил, что мир обязан быть устроен по его дегенеративным представлениям?

Сегодня, я полагаю, всякий уже способен понять: подписывая письмо против либерального правосудия, обыватель подписывает себе приговор. Да так ли трудно было понять и тогда, что нормальный человек не станет пилить сук, на котором сидит? Короленко пилил с удовольствием, да еще и других зазывал. Впрочем, его евреи любили, и с еврейской ЧК на Украине у него лично никаких проблем не было.

Нормальный человек не мог, конечно, отказать, когда его просили подписать письмо, направленное против дикости и невежества, и никто не сообразил сгоряча, против чего направлено было письмо Короленко. А ведь грамотка-то направлена была только против правосудия, а значит — в поддержку дикости и невежества.

Легко можно понять безумства человека из патологической любви к женщине, понятны безумства из патологической любви к деньгам, но из патологической любви к евреям? Это настолько чудовищно и необъяснимо, что Розанов даже вообразил Короленко евреем…

У Короленко загадочная еврейская мания нашла высшее выражение, завершенное:

Во имя справедливости, во имя разума и человеколюбия, мы подымаем голос против новой вспышки фанатизма и темной неправды.

 

Исстари идет вековечная борьба человечности, зовущей к свободе, равноправию и братству людей с проповедью рабства, вражды и разделения. И в наше время,– как это бывало всегда,– те самые люди, которые стоят за бесправие собственного народа, всего настойчивее будят в нем дух вероисповедной вражды и племенной ненависти.

Не уважая ни народного мнения, ни народных прав, готовые подавить их самыми суровыми мерами,– они льстят народным предрассудкам, раздувают суеверие и упорно зовут к насилиям над иноплеменными соотечественниками.

 

По поводу еще не расследованного убийства в Киеве мальчика Ющинского в народ опять кинута лживая сказка об употреблении евреями христианской крови. Это – давно известный прием старого изуверства…


В.Г. Короленко. К русскому обществу. По поводу кровавого навета на евреев.

Коварных демонов зла, стоящих за бесправие собственного народа, великий гуманист, к сожалению, не назвал по именам, но теперь мы имеем возможность сравнить правовое положение человека в 1913 г. с положением его в 1923 г, в 1933 г. и так далее, вплоть до нынешнего дня. Вполне очевидно, что царская власть права человеку обеспечивала, к бесправию никто не звал, а суд был предельно либерален, гораздо более, чем где-либо в Европе. Того же Бейлиса, заметьте, присяжные оправдали, что, впрочем, не мешает распространению бредовых заклинаний о фальсификации процесса.

Наглые выпады Короленко представляют собой бредовые идеи в чистом виде, незамутненном. Например, попробуйте угадать, кто «исстари» проповедовал рабство, вражду и разделение, племенную ненависть? Демоны? Опять демоны.

Жаль, что никто не спросил у Короленко, кем именно «в народ опять кинута лживая сказка об употреблении евреями христианской крови»? Что же это за вечный демон со своей страшной сказкой, настигающий евреев везде, где бы они ни жили? Везде настигают евреев обвинения, и везде испытывают они высокие мучительные страдания, лживое описание которых доходит до смешного:

Переживаемые дни столь тяжко легли на и без того всегда потрясенную, всегда угнетенную психику еврейской массы, что наиболее нервные, очевидно, подошли к грани действительной болезненности… Нельзя не отметить, что почти одновременно обнаружилось несколько случаев прямого психоза: вот один из таких больных людей вошел на амвон Софийского собора и оттуда стал каяться народу, провозглашая новую веру… Его отвезли в больницу; он оказался совершенно потрясенным человеком, действительно больным…

Вот другой, изможденный старик, ходит по базару среди торговцев и толпы и разрывая одежду, обнажая грудь, плача и рыдая, взывает ко всем:

– Братья-православные, это я бедный еврей, убил дорогого Андрюшу… Ах, как мне его жаль!.. Ах, бедный мальчик!.. Зачем я тебя убил!.. Это я… я… убил Андрюшу… Братья-православные…

И его обступили, смотрят, дивятся на него… Многие знают старика, он тут же работал, что-то продавал, кормя себя и свою семью…

И «братья-православные», базарные люди, в сущности никогда не имеющие в своей душе никакой вражды ни к иной вере, ни к иной национальности, жалеют этого бедного старика, успокаивают его, утешают…

Кто-то догадался сказать ему:

– Что ты, что ты говоришь? Андрюша-то жив!.. Никто его не убивал…

– Жив?!.– с радостным ужасом воскликнул бедняга.– Так я…– задумался, что-то стал соображать, притаился и вдруг зарыдал… И снова, и снова мучившая его мысль стала давить, стала гнести его сознание и он, словно найдя что искал, опять воззвал к окружающим:

– Братья-православные, это я убил милого Андрюшу; ах, как я его любил…

И плачет, и скорбит старик и бродит по базару из конца в конец, пока кто-то не взял его и не увел туда, в эти узенькие переулочки, окаймленные маленькими, грязными домишками, где ютится невероятная беднота, где жизнь очерчена последней чертой безысходности, где смерть так часто бывает желанной гостьей и истинной утешительницей скорбей…


В. Бонч-Бруевич. Указ. соч., стр. 22.

Еврей не мог себя так вести, даже окончательно сумасшедший, разве что был он с детства христианин. Христиане вовсе не являлись для евреев братьями. Даже если отвлечься от грязной ругани, которой покрывали отцы-талмудисты христианскую веру, не исключая никого, то и повседневные обычаи евреев противоречили данному поведению. Нормальный еврей, например, никогда бы не сел за один стол с братом православным. Каждому еврею просто в голову вбивали мысль о его превосходстве над всяким сбродом. Да и покаяние в еврейской религии имеет смысл языческий: грех покрывается жертвой, кровью.

Прочитав описание Бонч-Бруевича, любой нормальный еврей того времени только бы посмеялся: «Ай вэй! Таки папа Сбруевич свой умный копф совсем с мылом не мыл? Папа, не говори так, не надо: евреи подумают о тебе плохо».— Действительно, некоторые мысли Бонч-Бруевича настораживают очень сильно:

Здесь находим мы необходимым напомнить читателям, о давно промелькнувшем в показаниях свидетелей сказании о прутиках.

Андрюша как-то гулял с Женей: они вырезывали прутики – делали себе хлыстики. Женя вырезал хороший прутик, а Андрюша никак не мог себе подыскать подходящий. Ему было обидно. Он стал приставать к Жене – отдай, да отдай мне… [По Красовскому было наоборот, Женя начал ссориться, см. выше у Короленко или у Тагера]

Женя уперся:

– Ни за что не отдам!..

Стали ссориться…         

– А, ты так?– воскликнул рассерженный и вспыливший Андрюша,– вот я пойду и расскажу, что твоя мама краденым торгует…

И убежал…

Есть предположение, что Женя сейчас же рассказал весь этот разговор матери… Не возникла ли именно тогда нужда в том, что «его нужно убрать, он мешает?..»

Но все это пока в суде остается без должного внимания. Будет ли вообще на это обращено внимание?

[…]

Андрей Ющинский был свой человек в этом мире. Его звали «домовым» – это воровская кличка тех, кто участвует или подготовляется к участию в набегах на частные квартиры. [Мило, правда? Помните мысль тов. Тагера?]

Красовский показывает, что Андрей Ющинский явно подготовлялся к воровской деятельности и когда в этой шайке созрел план разгрома Софийского собора, то он должен был выполнить рискованную роль: пролезть через окно, стекло в котором будет выдавлено, и отворить намеченную дверь, дабы туда могли проникнуть громилы.

Если вы вспомните историю с прутиками, где поссорился Женя с Андрюшей, бросившим фразу, что он расскажет о Жениной матери, т.е. о Чеберяковой, если вы вспомните показание свидетельницы Гаевской, которая слышала как в гостиной Чеберяковой говорилось о том, что «Андрея Ющинского нужно убрать, он мешает»,– вам станет ясен план этого убийства и осуществление его. [Это, конечно, преувеличение, но полная ясность у автора в голове сомнений не вызывает]

Шайка приходит к заключению, что Андрей Ющинский предатель, и немедленно решает расправиться и избавиться от опасного человека. 12 марта утром его убивают в квартире Чеберяковой, три дня он лежит в квартире Чеберяковой, один день в погребе, и вечером этого дня, т.е. 16 марта, его переносят в пещеру, где 20 марта труп обнаруживают играющие дети.


Указ. соч., стр. 116 – 117, 131.

Все это особенно любопытно смотрится пред лицом фактов, действительности. Андрюша Ющинский учился в духовном училище и мечтал стать священником. Ни единый свидетель не показал в суде о его дурных наклонностях,— напротив, все описывали его как мальчика вдумчивого и способного.

Данное воссоздание действительности производит впечатление бреда. В приведенном отрывке, кроме обычной, наблюдаем уже оригинальную дезориентацию образов во времени. Откуда автор вывел, что труп спрятали вечером 16 марта, если заявленные евреями убийцы сидели тогда под арестом в Москве? И любопытно ведь даже не то, кто прятал труп по мнению автора, мало ли всяких демонов, а кто ему сообщил об этом тайном предприятии? Шизофренические голоса свыше? Да кто же еще-то, если данных о сокрытии трупа шестнадцатого марта не существует даже в священноистории? Ну? Что еще думать?

В целом Бонч-Бруевич проповедовал тот же бред, что и Короленко, но весьма любопытно, что находившиеся в здоровом уме евреи были почему-то весьма далеки от своих собственных мучительных страданий, даже не подозревали о них. Вот как писал один из корреспондентов В.В. Розанова:

М.Г. [милостивый государь] Хотя я не православный, даже еврей по самому происхождению своему, однако считаю долгом своей совести присоединиться к числу жертвователей на памятник над местом умучения хассидами Андрюши Ющинского в Киеве. Не он первый, не он последний. Поэтому желательно отречься от страстности и, наконец, попытаться с необходимым хладнокровием вникнуть в суть самого таинства причащения – единственного способа общения с Богом путем принесения Ему в жертву существа, подобного и Ему Самому, и себе, т.е. величайшего и самого святого из ритуалов. Ритуал этот существовал в древности повсеместно, на всем лице вселенной; ныне уже почти одни только иудеи остаются верными хранителями этой мистерии, да и то, конечно, не все, а лишь одни потомки левитов, наследующие сокровеннейшие традиции истого служения Верховному Созидателю от Моисея и его предшественников, духовных вождей исчезнувших наций, цивилизаций и материков.

Интеллигентская чернь современности не поймет, конечно, всей возвышенности души тех, кто, подобно нашему праотцу Аврааму, в Киеве 12 марта 1911 года с сердцем, обливающимся кровью, отдавали Всевышнему жизнь того именно создания, которое для них самих было дорого наравне с собственным дитятею! Ведь те, кто пели гимн Творцу в те минуты, когда вместе с истекавшею кровью Андрюши испарялся к небесам чистый, непорочный дух его,— те люди всею душою и сами истекали скорбью: потому что задолго до принесения ими их великой жертвы они обязательно включить должны были ее в свое сердце; они, безусловно, любили бедного мальчика отнюдь не менее, чем единственного сына; не менее того, как любил Исаака сам Авраам: ибо лишь в этом единственном случае их жертва была совершенною и великое таинство – совершившимся. И кто знает, не воссияет ли вскоре милосердая улыбка на лике Бога Израиля над избранным народом в награду за верное служение Ему, за соблюдение таинств, путем Ему, Единому, угодным?

Слава мученику Андрюше! Слава мученикам из колена Леви! Слава и труженикам из явных и скрытых израильтян, которым с неимоверным трудами удалось не допустить до такого несчастия, как разорвание перед глазами непросвященной [так!] черни завесы Святая Святых истинной веры; слава Грузенбергу [один из пяти адвокатов Бейлиса] с соратниками!

И презрение черни всего мира, бесноватой, глупой, болтающей вздор о хассидах, о нормальном суде и земной справедливости с ее законами и беззаконием! Шоа – Исроэль! Нет Бога, кроме Твоего Бога, и ты пророк Его.

Почетный член Императорского Археологического Института Э.Л. Беренс.


В.В. Розанов. Сахарна. Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови. М.: Республика, 1998, стр. 410 – 411.

Этот человек не сумасшедший — просто он был пьян, причем довольно сильно пьян и только потому предельно откровенен: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Я ничуть не сомневаюсь, что, как и водится между пьяными, наутро он пожалел о слишком чувственном и откровенном письме.

Что ж, подведем итог. Даже по двум приведенным примерам, сочинениям на заданную тему Короленко и Бонч-Бруевича, нетрудно составить себе представление, сколь груба и напориста была клевета, распространяемая по делу Бейлиса в печати. Обществу буквально вдалбливали, что Бейлис просто не может быть виновен, никакой его вины ни в чем нет и быть не может, ведь это же просто дикость какая-то…

По поводу обвинений, оскорблений и слез, изливаемых на людей через газеты, высказался в обвинительной речи прокурор О.Ю. Виппер, немец-лютеранин, вполне осознававший себя таковым, а не демонизированный русский «шовинист» с топором за опояской, испачканным в еврейской крови. От слов его возникает тяжелое впечатление, что он защищался, а не обвинял:

Ведь русская пресса – только кажущаяся русская; в действительности же почти все органы печати в руках евреев. […] Евреи до такой степени уверены, что захватили в свои руки главный рычаг общественности – прессу, что думают, что никто уже не посмеет возбудить против них такое обвинение не только в России, но даже и в других странах. […] Да разве мы можем закрывать глаза на то преступление, которое совершилось в Киеве? Хотя бы это грозило нам неприятностями, мы должны раскрыть [его], но с точки зрения евреев мы не имеем права на это: иначе мы черносотенцы, мракобесы, реакционеры и желаем крови.


Дело Бейлиса. Т. III, стр. 18.

Прокурору Випперу это стоило не только неприятностей, но и жизни.

Общественное мнение в Киеве было подавлено не только сумасшедшей агитацией в еврейских газетах — помещали даже портреты «убийц» и фотографии «места преступления», но и запугиванием свидетелей, которых иной раз даже убивали. Последовала целая серия смертей свидетелей обвинения, случайная ли, нет ли, но народ в такие случайности обычно не верит. Вот на сей счет весьма любопытное показание свидетеля Акацатова присяжному поверенному гражданской истицы, матери убитого мальчика: 

Шмаков. Ваша жена почему заклинала вас быть осторожным? Не потому ли, что вы уезжали, а она оставалась одна?

Свидетель. Нет, не потому, а потому, что когда началось следствие, то все свидетели по неизвестным причинам умирали.

Шмаков. Как – все?

Свидетель. Не все, а те, которые по нашему мнению были очень серьезны.

Карабчевский. Какие? Назовите.

Свидетель. Вот, дети Чеберяк, городовой, который первый увидел труп, был убит, господин прокурор вдруг умирает. Было что-то фатальное в этом. Умер свидетель, который хорошо показывал, Колбасов. Смерть за смертью, это ужас на всех нагнало. Так что, когда пришел следователь, жена меня и упрашивала не идти. В то время еще не все умерли, но слухи призрачные носились по городу.


Дело Бейлиса. Т. I, стр. 474.

Следует добавить еще умершую тетку Андрюши Ющинского и проводившего экспертизу профессора Оболонского, тоже умершего до суда, а также отметить, что свидетели защиты не умирали.

Свидетелей обвинения откровенно запугивали, причем без всяких помех со стороны полиции. Рассказать любопытную вещь решилась по неведению девочка, дочь свидетеля Наконечного:

Мы живем в усадьбе Захарченко, в доме № 40, по Верхне-Юрковской улице, уже очень давно, кажется, 12 лет. У нас во дворе было три собаки. Одна из них была больна и околела еще до убийства Ющинского, а остальные две пропали уже после убийства, когда именно, точно не помню, но было это уже летом. Одну из них нашли мертвой в соседней усадьбе Гинсбурга, и я видела, что у нее были выколоты глаза, а другой так и не нашли.


Там же, стр. 154.

Выколотые глаза — это очень показательно, явное запугивание, ведь в этом дворе возле кирпичного завода жили свидетели, включая Чеберякову. Слово свидетель идет от слова видеть, глазами видеть, откуда очевидно давление на неких свидетелей, живших во дворе возле кирпичного завода, путем демонстрации им выколотых изуверами глаз собаки из их двора. Как раз летом, когда были убиты собаки, был арестован несчастный Бейлис.

Еще один свидетель, фонарщик Шаховский, уже прямо сообщил в суде о запугивании:

Прокурор. Не показывали ли вы судебному следователю о том, что вы раньше не говорили потому, что вас могут подколоть?

Свидетель. (Молчит).

Прокурор. Вы боялись?

Свидетель. Конечно. Мне могли дать кулаком.

[…]

Шмаков. Вы намекнули, что вас побили. Кто вас побил? За что вас побили?

Свидетель. Не знаю. «Заразой» называли.

Шмаков. А что это значит?

Свидетель. (Молчит).

Шмаков. Не обвиняли ли вас в том, что вы рассказываете много, чтобы вы помалкивали?

Свидетель. (Молчит). 

Шмаков. За что вас побили?

Свидетель. Что я говорил насчет того.

Шмаков. Насчет чего? Насчет Бейлиса?

Свидетель. Не могу знать.

Шмаков. Вы говорите, что вас били. Вам объяснили, за что?

Свидетель. Мне не объяснили – только хорошо под бок дали.

Шмаков. Вы говорите, что восемь человек вас ударило?

Свидетель. Да. И сейчас же побежали.

Шмаков. Так вы, значит, не знаете, кто вас бил?

Свидетель. Не знаю. Один высокий, черный.

Шмаков. Почему вы боитесь показывать, если не знаете, за что вас били? Какое отношение это имеет к Бейлису?

Свидетель. Они говорили, что «зараза»…

Шмаков. Почему вы заключили, что вас били по поводу дела Бейлиса? Ведь вы присягали, вы должны говорить правду. Почему вас «заразой» называли?

Свидетель. Да, присягал. Вдарили раза два, а больше не знаю.

[…]

Шмаков. Вы показывали, что вас Полищук учил показывать против Бейлиса, но ведь вы показывали и за Бейлиса. Когда вы отказывались от своего прежнего показания, т.е. отказывались в пользу Бейлиса, кто же вас этому научил? Показывать против Бейлиса вас учили сыщики, а показывать в пользу Бейлиса кто вас учил?

Свидетель. (Молчит).

Шмаков. Не можете сказать? Вы меня понимаете?

Свидетель. Понимаю.

Шмаков. Ответить не можете?

Свидетель. Не могу.

Председатель. Слушайте, свидетель, вы не можете ответить или не желаете отвечать на этот вопрос? Вы сами пришли к такому заключению, что нужно показать, или вас кто-нибудь со стороны научил?

Свидетель. Мне свет милее.

Шмаков. Вы стали показывать за Бейлиса, потому что вам свет милее? Вы говорите, что вам свет милее? Что вы этим хотите сказать? Что вы показывали за Бейлиса под угрозой?

Свидетель. Под угрозой.


Там же, стр. 173, 174 — 175, 183.

Мужичок, конечно, простачок и далеко не говорун, но видно ведь, что боится, хотя следователю показания дал, на основании чего и допрашивал его Шмаков, знакомый, конечно, с делом, как и адвокаты несчастного. Защита, разумеется, поинтересовалась у свидетеля, не шайка ли Чеберяковой запугивала его… Весьма вероятно, правда?

Бейлис называл опасным для себя именного этого человека — Фонарщика, а также и помянутого выше Наконечного, дочь которого рассказала про убитую собаку с выколотыми глазами. Кровавые дела Бейлиса мы подробно обсудим ниже, а пока лишь отметим, что запугали как раз тех, кого нужно было запугать Бейлису.

Подлинным мужеством нужно было обладать тогда, чтобы выступать за осуждение кровавого убийцы и против дегенератов, задуривших людям головы лживыми слезами да баснями. Нормальные люди склонны к сомнениям и к обычным человеческим чувствам, но поклонники видений и голосов руководствуются более для них осязаемыми вещами. Из неведомых миру источников они точно знают, как должна быть устроена действительность и что Бейлис невиновен, а подозревающий его есть мракобес и негодяй, желающий только крови и горя всем евреям.

Воры и убийство Андрюши

Простившись с дегенератами, мы все-таки не можем пока отрешиться от их бредней: слишком много людей сбили они с толку своими слезливыми баснями. Желательно бы было разобрать теперь не шизофренические их версии и представления о мире, а самую возможность убийства мальчика представителями уголовного мира. Рассмотрение данного вопроса…— Читать дальше

Тоже интересно:

  1. Убийство царской семьи
  2. Протоколы сионских мудрецов
  3. Антисемитизм

Зову живых