На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Кровавый навет во имя Бейлиса

Дм. Добров • 19 октября 2010 г.
Содержание статьи «Дело Бейлиса»
  1. История
  2. Громкие уголовные дела
  3. Европейские евреи
  4. Фальсификации истории
  5. Загадки русской истории
Убитый Андрюша Ющинский

Весьма своеобразная канонизация Бейлиса как от гоев почти умученного завершилась в год прихода Гитлера к власти выходом книги помянутого выше А.С. Тагера «Царская Россия и дело Бейлиса». До сих пор клевета бродила рассредоточенно и бессвязно, подобием ярких бредовых воспоминаний о том, чего не было, но Тагер собрал ее воедино, выдумал очень многие вещи, в том числе документы, нанеся действительности тяжелую травму.

К книге Тагера предпослано короткое предисловие бывшего наркома просвещения Луначарского, суть которого предисловия, как вы наверняка уже понимаете, предельно проста: думающий о евреях плохо есть негодяй, мракобес и хочет крови. Антисемитизм принадлежал исключительно господствующему классу: власти в корыстных целях обманывали низший класс, возбуждая в нем ненависть к евреям, народ даже не участвовал в погромах, которые проводили черносотенцы и воры, но в пролетарской стране, к сожалению, антисемитизм не перевелся. Только угнетение заставило евреев подняться на революционную борьбу, и угнетение продолжается. Подумай, читатель, о двойном лозунге фашистов: бей коммунистов и евреев! Фашисты понимают, что передовые евреи, как и передовые люди всех прочих народов, тяготеют к коммунистам, а потому призывают бить коммунистов и евреев. Но их антисемитизм направлен только против еврейской бедноты и интеллигенции, а еврейских банкиров они не трогают, потому что существуют на их деньги. Перед лицом этого нового взрыва средневековой дикости труд А.С. Тагера приобретает европейское значение.— Коротко и ясно, не правда ли? Да, в подобном состоянии человека любой сумасшедший дом примет с распростертыми объятиями: это шизофрения, по причине которой Луначарского наверняка и поперли из наркомов.

Когда еврейская клевета на всех без исключения родных зверски убиенного ребенка была провалена следствием, евреи породили совершенно новую версию убийства, ставшую теперь среди священноборцев неприкасаемой: сказано было публично дежурным клеветником из «Киевской мысли», что мальчика убили члены воровской шайки, которой руководила бедно живущая в небольшой квартире замужняя мать троих детей В.В. Чеберякова. Попала она под кровавый навет потому, что Андрюша Ющинский дружил с ее сыном Женей, а единоутробный ее младший брат пытался промышлять воровством.

Книга Тагера, вводящая читателя в мир последнего еврейского навета на невиновных, как и любая клевета, не рассчитана на критику и даже на знакомство читателя со стенограммой процесса Бейлиса: автор опровергает даже очевидные вещи, отраженные в стенограмме процесса. Что ж, какому-нибудь немцу сообщи, мол долго и сосредоточенно работал ты по данному делу в архивах, две пары штанов протер от усердия, и ведь даже в голову немцу-то не придет, что в архивы ты и не заглядывал, а врал нагло. Да, был бы не немец, а еврей, так потребовал бы заверенную справку из архива, из библиотеки, из академии наук, из милиции и так далее, но немец-то, помилуй бог, сообразит ли простейшую вещь? Ведь на слово поверит! Беда с этими немцами, правда? А ведь книга Тагера предназначена была для Европы: первое издание 1933 года ушло туда, вероятно, полностью, а для внутреннего потребления на следующий год вышло второе.

Посмотрим же на лирическое описание Тагером картины убийства и мотивации воображаемых преступников:

Получив в свои руки большое количество оружия, члены шайки задумали ограбление Софийского собора в Киеве. При удаче это предприятие сулило большое богатство.

Во дворе Софийского собора помещалось Софийское духовное училище, в котором учился 13-летний мальчик Андрюша Ющинский, «незаконнорожденный» сын Александры Приходько и близкий товарищ и сверстник Жени Чеберяк — одного из сыновей хозяйки воровского притона Веры Чеберяк.

«Незаконность» его рождения дала ему презрительную кличку байстрюк.

Андрюша Ющинский часто бывал у своего товарища Жени Чеберяк и вместе с детьми Чеберяк был невольным слушателем тех разговоров, которые шли между посетителями воровской квартиры, обсуждений преступных планов, бесед о преступных мечтаниях и преступных итогах. Он был и невольным наблюдателем того, как приносились и уносились краденые вещи. Андрюша Ющинский считался мальчиком храбрым, не боялся ходить по темным и пустым улицам, что в дополнение к его прозвищу «байстрюк» заслужило ему среди посетителей квартиры Чеберяк, которые его хорошо знали, еще в другое прозвище — домовой. По имени Андрюшу его среди всех этих людей называл только его маленький товарищ Женя Чеберяк. Для остальных он был либо «байстрюком» либо «домовым».

[…]

Не прошло двух дней, как случилась новая неприятность: 10 марта 1911 г. были арестованы и доставлены в сыскное отделение для опознания потерпевшими от целого ряда краж завсегдатаи и постоянные посетители притона Веры Чеберяк – Порфирий Лесунов, Петр Мосяк, Николай Мандзелевский и Викентий Михалькевич (Переписка канцелярии прокуроре киевского окружного суда, л. д. 254. и стеногр. отчет, т. 1, стр. 549, 570, 571.). Следы от этих людей привели к квартире Веры Чеберяк, и у нее впервые был произведен обыск. Многое к обыску оказалось прибранным, но все же найдены были 2 револьвера и сотни полторы патронов. Вторичное в течение двух-трех дней принудительное соприкосновение с уголовной полицией и арест четырех постоянных участников шайки не могли не всколыхнуть ее членов, не могли не заставить их взволноваться и задуматься над причинами такого неожиданного провала и явной неудачи. Совершенно естественно, что мысль их пошла не только на отыскание отвлеченных причин: они больше искали того живого человека, который им, по их мнению, в действительности повредил. Мысль их была проста – кто-то на них донес, кто-то выдал полиции квартиру Веры Чеберяк.

Одновременно с этим произошел пустяшный сам по себе эпизод, мимо которого в другое время члены шайки прошли бы, не обратив на него никакого внимания, и который в этот момент привел к роковым и трагическим последствиям.

Утром 12 марта Андрюша Ющинский вместо того, чтобы отправиться в школу, пошел к своему приятелю Жене Чеберяк; два друга отправились гулять и, как это часто бывало и в другие дни, мальчики играли на окраине города около пещер, в живописном месте с прекрасным видом на Днепр; они резвились, резали себе прутики и во время игры поссорились одной из частых детских ссор. Приятели начали осыпать друг друга колкостями:

– Я скажу твоей матери, что ты ходишь сюда, вместо того чтобы ходить в школу,– грозил Женя Чеберяк Андрюше Ющинскому.

– А я,– отвечал Андрюша угрозой на угрозу,– расскажу, что у твоей матери в квартире краденые вещи.

Взволнованный прибежал Женя домой и рассказал своей матери об угрозах, которые он только что выслушал. У Веры Чеберяк сидело в это время несколько человек – Иван Латышев, Борис Рудзинский и Петр Сингаевский. Их всех заботила мысль о причинах ареста и обыска. Когда Женя рассказал об угрозах Андрюши, Вера Чеберяк послала сына за Ющинским.

Так случайное сцепление фактов дало членам шайки готовый вывод: предатель был найден, и судьба Андрюши Ющинского была решена. Может быть он действительно сообщил кому-либо о притоне Веры Чеберяк, может быть он случайно проболтался, а может быть он никому ничего и не говорил.

Когда мальчики подошли к квартире и Андрюша вошел в комнату, дверь захлопнули, и Женя остался за дверьми. Озверевшими людьми Андрюша Ющинский был убит. Ночью труп был сброшен в пещеру, а на следующее утро – 13 марта – Рудзинский, Сингаевский и Латышев уехали в Москву, где и были арестованы 16 марта.

[…]

Теперь из архивных данных мы знаем, что эта картина убийства была в действительности установлена жандармской полицией и скрыта Прокуратурой от суда в целях инсценировки ритуального процесса.


А.С. Тагер. Царская Россия и дело Бейлиса. Второе издание. Советское законодательство, 1934, стр. 19 — 21.
См. по первому адресу выше.

Обратите внимание на логику, приписанную ворам и даже прокуратуре: 10 марта был обыск, а якобы угроза ребенка донести в полицию последовала 12 марта, что воры, разумеется, расценили как причину обыска. Не странно ли, что предполагаемая ворами причина идет после ее следствия? Значит, если он сегодня угрожал, то вчера мог донести? Так зачем же угрожал, если уже донес по неизвестной причине? Второй раз, что ли, донести хотел? Ясное дело, «предатель был найден». Заметьте также авторское предположение: «может быть он действительно сообщил кому-либо о притоне Веры Чеберяк». Понять ли так, что обыск 10 марта и правда был проведен по доносу мальчика от 12 марта? Да как же еще понять?

Мы воочию видим, что образы еврейской версии убийства Андрюши Ющинского не ориентированы во времени — не имеют во времени смысла, а значит, в пространстве тоже. Различия между причиной и следствием создатель версии попросту не видел, т.е. не мог уместить в голове понимание функции, присущее всякому нормальному человеку — даже не знакомому с математикой. Это называется шизофрения.

Любое мысленное построение, теоретическое или иное, может быть выполнено двумя методами — отображением и отношением. Отображение происходит во времени и дает значение, а отношение является лишь связью имеющихся образов, без получения значений, и время в данной операции значения не имеет, не определено. По сути любой бред представлен в данной логике — заменой отображений на отношения, выходом за пределы времени, в весьма своеобразную вечность. Функциональные процессы теряют в бреду смысл вместе с их областью определения — временем. Примитивное понятие о причине здесь, впрочем, остается субъективно, но с объективной точки зрения в бреду нет ни причин, ни следствий. Мир в подобном состоянии как бы замыкается на больного — исчезает естественная граница между внутренним миром и внешним, между действительностью и галлюцинацией, между прошлым и будущим… Разум перестает ощущать себя живущим, определенным во времени и пространстве: отныне здесь все причина, все следствие и все представляется личным. Поэтому любое событие находящийся в бреду человек может принять на свой счет, причем весьма болезненно. При резком переходе за порог нового мира обычно возникает либо бред преследования, либо бред величия, а иногда и оба вместе: человека якобы преследуют из-за его величия…

Товарищ Тагер не заметил бредового характера своего изложения не по болезни, вероятно, а по склонности к подобного рода логике: он представлял собой ярко выраженный шизоидный психопатический тип. Но чтобы понять данное психическое состояние, требуется сперва понять, что такое вообще психопатия:

Если отвлечься от того факта, что всякая жизнь сама по себе есть органический процесс, состоящий из фаз: 1) поступательного развития, 2) равновесия и 3) упадка, то во всех таких случаях можно говорить о состояниях в более или менее точном смысле этого слова, т.е. о явлениях стационарных, а не прогредиентных. Для обозначения подобного рода форм в клинической психиатрии употребляется термин «конституциональные психопатии». Соответственно этому психопатическими называются личности, с юности, с момента формирования представляющие ряд особенностей, которые отличают их от так называемых нормальных людей и мешают им безболезненно для себя и для других приспособляться к окружающей среде. Присущие им патологические свойства представляют собой постоянные, врожденные свойства личности, которые хотя и могут в течение жизни усиливаться или развиваться в определенном направлении, однако обычно не подвергаются сколько-нибудь резким изменениям. Надо добавить при этом, что речь идет о таких чертах и особенностях, которые более или менее определяют весь психический облик индивидуума, накладывая на весь его душевный уклад свой властный отпечаток, ибо существование в психике того или иного субъекта вообще каких-либо отдельных элементарных неправильностей и уклонений еще не дает основания причислять его к психопатам. Таким образом, психопатии – это формы, которые не имеют ни начала, ни конца; некоторые психиатры определяют психопатические личности, этих, по выражению Балля, постоянных обитателей области, пограничной между душевным здоровьем и душевными болезнями, как неудачные биологические вариации, как чрезмерно далеко зашедшие отклонения в сторону от определенного среднего уровня или нормального типа. [3 – Вопроса о взаимоотношении между «дегенерацией» и «прогенерацией» мы не касаемся.] Кроме того, для громадного большинства психопатий характерным является также признак недостаточности, дефектности, неполноценности в широком смысле слова, тогда как отклонения в сторону усиления положительных свойств личности хотя и ставят иногда субъекта тоже вне рамок нормального среднего человека, ни в коем случае не дают еще права причислять его к психопатам.

При определении психопатий можно также исходить из практического признака, выдвигаемого Шнейдером, по словам которого, психопатические личности – это такие ненормальные личности, от ненормальности которых страдают или они сами, или общество. [4 – Вся недостаточность, условность, относительность этих определений ясны сами собой.] Надо добавить, что это – индивидуумы, которые, находясь в обычной жизни, резко отличаются от обыкновенных, нормальных людей, они, между прочим, легко вступают в конфликт с правилами общежития, с законом, но оказавшись, добровольно или по приговору суда, в стенах специального заведения для душевнобольных, не менее резко отличаются и от обычного населения этих учреждений.


Ганнушкин П.Б. Клиника психопатий: их статика, динамика, систематика. Н. Новгород, 2000.

В современной мировой психиатрии наблюдается весьма «толерантное» течение, заменившее термин психопатия на «расстройство личности», который и употребляется теперь в международной классификации болезней, принят и у нас с неизвестными целями. Увы, здесь мы сталкиваемся с попыткой воплотить некую бредовую идею, которой индуцированы в империи добра и ее окрестностях даже некоторые психиатры: нормальные люди не меняют развитую в науке терминологию с неизвестными целями, создавая смысловой разрыв в терминологии между прошлыми публикациями по проблеме и будущими. Люди, которые это сделали, о науке не имели ни малейшего представления. Увы, научного смысла в этой замене нет, более того, данная замена противоречит даже здравому смыслу. Дело в том, что расстройство симптоматично, т.е. воспринимается как ряд симптомов, но психопатия есть величина конституциональная, как выразился П.Б. Ганнушкин, т.е. она представляет собой конституцию, или, иначе говоря, закон, по которому получаются значения, проявления психики, патологические или нет. Разница же между конституцией и симптомом та же самая, что между причиной и следствием (логическое следствие можно определить как значение функции). Иначе говоря, психопатия — это потенциальные болезненные черты у здорового человека, которые могут давать совершенно разные значения, от нормальных до совершенно патологических, вплоть до перерождения и даже распада личности. Психопатия не процесс, не развитие, но на данной почве за некоторым порогом может возникнуть процесс перерождения личности. Подобные черты есть у каждого человека, а дело лишь в силе их проявления. Собственно, речь можно вести лишь о количественных различиях в психике нормального человека и психопата, но в случае болезни того или иного различия возникают уже качественные. Термин психопатия без ущерба для смысла можно заменить на черты характера (психической конституции), например не истерическая психопатия, а истерические черты характера, но с точки зрения «толерантности» разница здесь невелика — что в лоб, что по лбу.

Посмотрим теперь внимательнее на психопатию шизоидного круга:

Очень важно помнить, что большинство шизоидов – люди, очень своеобразно, не по-обычному приспособляющиеся к действительности. О том, что происходит кругом них, о ситуации, в которой они находятся, шизоиды, обыкновенно, имеют чрезвычайно субъективное и неточное представление. Окружающий мир как будто отражается для них в кривом зеркале: все отдельные его части шизоид видит отчетливо, но отношения и пропорции между этими частями в его представлении почти всегда искажены [это, вероятно, указанная выше замена отображений на отношения]. Особенно трудно шизоиду проникнуть в душевный мир других людей, гораздо труднее, чем наоборот — быть понятым ими: это зависит между прочим от отсутствия у большинства шизоидов того, что Кречмер называет «аффективным резонансом» к чужим переживаниям.

[…]

Эмоциональной дисгармонии шизоидов нередко соответствует чрезвычайно неправильное течение у них интеллектуальных процессов. И здесь их больше всего характеризует отрешенность от действительности и власть, приобретаемая над их психикой словами и формулами. Отсюда – склонность к нежизненным, формальным построениям, исходящим не из фактов, а из схем, основанных на игре слов и произвольных сочетаниях понятий. Отсюда же у многих из них склонность к символике. Сквозь очки своих схем шизоид, обыкновенно, и смотрит на действительность. Последняя скорее доставляет ему иллюстрации для уже готовых выводов, чем материал для их построения. То, что не соответствует его представлениям о ней, он вообще обыкновенно игнорирует. Несогласие с очевидностью редко смущает шизоида, и он без всякого смущения называет черное белым, если только этого будут требовать его схемы.


Указ. соч.

Посмотрим теперь на товарища Тагера, поищем у него указанные психические свойства, приведенные, обращаю ваше внимание, умным клиницистом с огромным опытом.

Обратите внимание на отсутствие у Тагера «аффективного резонанса», полную бесчувственность: зверски убиенного мальчика он именует «презрительной кличкой», ничуть не стесняясь данного выражения, и даже полагает, что мальчика звали так все прочие. Но за что же прочим-то было презирать невинного ребенка?

Еще отметим у Тагера буквальный пример описанного П.Б. Ганнушкиным образа мыслей: мальчик, который не боится ходить по темным и пустым улицам, должен быть назван домовой. Что же, домовые отличаются особенной смелостью при хождении по темным улицам? Нет, домовой прячется тоже в темном уголке дома… Вдумайтесь, на улице вечером темно и в уголке у домового тоже, наверно, темно, вот вам и связь. Это типичный шизофренический образ мыслей, просто классика,— «формальное построение, исходящее из схем, основанных на игре слов и произвольных сочетаниях понятий». Болезнь, впрочем, отличается от психопатии несомненными чертами распада личности, скажем галлюцинациями, наличия которых у тов. Тагера не наблюдаем (а видны извращения обычно хорошо).

Вот еще пример странной логики из отрывка, приведенного выше: «Совершенно естественно, что мысль их пошла не только на отыскание отвлеченных причин: они больше искали того живого человека, который им, по их мнению, в действительности повредил».— Да неужели? Именно живого человека они искали? Не мертвого? Или, может быть, живой человек противопоставлен «мертвым» отвлеченным причинам? Это крепко напоминает известного героя у Булгакова, находящегося в таком же шизофреническом состоянии:

«В милицию. Члена МАССОЛИТа Ивана Николаевича Бездомного. Заявление. Вчера вечером я пришел с покойным М.А. Берлиозом на Патриаршие пруды…»

И сразу поэт запутался, главным образом из-за слова «покойным». С места выходила какая-то безлепица: как это так – пришел с покойным? Не ходят покойники! Действительно, чего доброго, за сумасшедшего примут!

Подумав так, Иван Николаевич начал исправлять написанное. Вышло следующее: «…с М.А. Берлиозом, впоследствии покойным…» И это не удовлетворило автора. Пришлось применить третью редакцию, а та оказалась еще хуже первых двух: «…Берлиозом, который попал под трамвай…»– а здесь еще прицепился этот никому не известный композитор-однофамилец, и пришлось вписывать: «…не композитором…»

Поэту Бездомному не так уж много осталось совершить над собой титанических усилий, чтобы додуматься до четвертой редакции, вполне удовлетворительной с точки зрения шизоида: «Вчера вечером я пришел с живым М.А. Берлиозом…», а пятая редакция была бы вовсе блестящей: «с еще живым».— Но нет, нормальный человек не стал бы указывать в заявлении, живой или мертвый был Берлиоз, когда пришел на Патриаршие пруды. Впрочем, в случаях индуцированного бреда многие нормальные могут употреблять подобные бессмысленные выражения.

Выше было сказано о потере ощущения времени, об образах Тагера, не ориентированных во времени, в чем можно было предполагать всего лишь индукцию бредовых идей, но на приведенном примере вы видим, что бессмысленность времени знакома была товарищу Тагеру не понаслышке. Впрочем, подобные вещи в слабой форме встречаются и у здоровых людей, например анахронизм — перенесение черт текущей действительности на прошлое, что встречается иной раз в исторических сочинениях. В более же тяжелых случаях совсем теряются причинно-следственные связи, логика человеческая: один пришел с покойным Берлиозом, у второго причина была двенадцатого марта, а следствие — десятого. Выражение Тагера «искали живого человека» связано, вероятно, с той же своеобразной утерей чувства времени, остановкой, фиксацией на событии, которую Тагер поборол в отличие от Бездомного: мальчик-то для Тагера мертвый, «ныне покойный», а ведь искали убийцы, как подразумевается, именно его — «еще живого человека», как сказать точнее формально. Иной раз шизофреники могут почти или даже вообще не чувствовать течения времени, не могут определить, быстро или медленно идет время; известна даже фиксация на определенной дате…

Отметьте также присутствующую в рассказе Тагера совершенно фантастическую подробность, которая ни к описанию убийства, ни к мотивации воров вообще никакого отношения не имеет: воры, дескать, собирались ограбить Софийский собор. Вдумайтесь, представьте только вооруженный налет на собор… Ну, голубчик, воры ведь не ваши большевики — столь сурового размаха у них никогда и не было.

Обратите также внимание, сколь точно описанная П.Б. Ганнушкиным логика исчерпывает представленную нам Тагером версию: действительность является не источником выводов, а всего лишь иллюстрацией убеждений. Посмотрите, например, на помещенную выше фотографию убитого мальчика и попытайтесь вообразить, каким образом столь точные раны на виске могли быть нанесены «озверевшими людьми». Да и с чего им было звереть, если убийство было задумано, судя по рассказу, вполне хладнокровно?

Любопытно также, что в рассказе Тагера опущен мотив мифической ссоры мальчиков: с чего это они стали столь странным образом угрожать друг другу? А ведь в сладкой басне, рассказанной на суде полицейским приставом Красовским, мотив присутствовал, хотя и глупый,— поссорились из-за прутика, один хотел отнять у другого прутик. Посмотрите, как легко шизоид исключает из своего рассказа мотивацию поступков: она ему не нужна, несущественно это для него.

Отметим также занятную черту не только шизоидов, но и более широкого круга лиц с психическими отклонениями, пишущих о правде-матке, например параноиков или параноидных шизофреников. Они весьма склонны подтасовывать цитаты, выдумывать под видом цитирования сведения, прямо противоречащие цитированному источнику, но совпадающие с их представлениями о действительности, причем ссылку они чаще всего дают, иной раз, впрочем, неполную. Например, читаем в приведенном выше отрывке у Тагера: «были арестованы и доставлены в сыскное отделение для опознания потерпевшими от целого ряда краж завсегдатаи и постоянные посетители притона» — для опознания потерпевшими. Но вот на указанных в ссылке 570-й и 571-й страницах первого тома стенографического отчета о процессе Бейлиса читаем допрос полицейского пристава Красовского присяжным поверенным гражданской истицы, матери убитого мальчика:

Замысловский. […] Затем, 9 марта, вы говорите, Шидловский тоже случайно задержал в бане на Львовской улице Лисунова, Рудзинского [ошибка – Мандзелевского], Михалкевича и Мосяка.

[…]

Замысловский. Значит, они были задержаны зря?

Свидетель. Были установлены их личности, и они были отпущены.

Замысловский. Значит, трое были задержаны зря?

Свидетель. Да, если хотите так назвать.

Замысловский. 9-го были задержаны, а 15-го отпущены?

Свидетель. Да.


Дело Бейлиса. Т. I, стр. 570, 571.

Четвертый, известный вор Лисунов, был просто выслан из Киева, он был задержан не зря. Но даже его не предъявляли «для опознания потерпевшими от целого ряда краж», как указано у Тагера. Никого не преследовали.

Столь же буйным вымыслом Тагера являются найденные при обыске «2 револьвера и сотни полторы патронов». Вот выдержка из дальнейшего допроса изворотливого Красовского с той же самой 571-й страницы первого тома, указанной у Тагера:

Свидетель. […] Вот почему и выяснилось, что эти «панычи» постоянно бывали у Чеберяковой, и это послужило основанием к обыску у нее на следующий день – 10 [марта].

Замысловский. Но там ничего не нашли?

Свидетель. Нет, там кое-что было обнаружено.

Замысловский. По этому обыску не было возбуждено преследование?

Свидетель. Не помню. В тот обыск, кажется, были найдены патроны в большом количестве, краденые вещи.

Замысловский. Вы всё не помните. Как только спрошу вас о чем-нибудь определенном, вы не помните, а остальное всё хорошо помните. Я категорически спрашиваю: по этому обыску было возбуждено преследование или не было?

Свидетель. Не помню. Кажется, не было.


Там же, стр. 571.

Говоря формально, вымыслы Тагера на почве действительности могут быть определены как бредовые идеи, но выраженные слабее обычных, сопровождающих явную болезнь, процесс шизофренический. Занятно, что это уже не сам индуцированный бред, а его развитие…

Конечно, могут возразить, мол это просто вранье. Что ж, предлагаю определение «просто вранья»: это явление социальное, например стремление сохранить существующие социальные отношения или добиться лучших, в семье или в коллективе. Просто вранье может быть даже идеологическим — основанным тоже на стремлении сохранить определенные социальные отношения. Иначе говоря, просто вранье имеет своей целью прямую и ощутимую выгоду, это функциональное действие, т.е. направленное на достижение определенной цели. Вранье такого рода мотивировано, прямо связано с жизнью, и это действительно просто. Предполагаемое же вранье Тагера отнюдь не выглядит столь простым и действенным — даже если понимать его как попытку объяснить пришедшим в 1933 году к власти немецким фашистам, что евреи в России, как обычно, только  и делали, что мучительно страдали. С медицинской точки зрения попытка представить себя больным, вызвав через жалость хорошее отношение к себе, считается не вполне нормальной. До некоторой степени симуляция свойственна душевнобольным (свойственна им и диссимуляция); бывает даже неосознанная симуляция, на уровне рефлекса, сама по себе составляющая болезнь. Вранье Тагера не функционально, укладывается в помянутую выше логику, относительность: болезненному состоянию человека, по определению, соответствует состояние жалости к нему со стороны; здесь нет вывода, получения значения, характерного для функции, «просто вранья», а есть лишь попытка установить связь, отношение между двумя состояниями. Вдумайтесь, разница между бытовым враньем и патологическим совершенно принципиальна и даже формальна.

Как видите, цитатам, которые приводятся человеком с психическими отклонениями, верить нельзя ни в коем случае. Говорить он может одно, а в источнике может содержаться совсем иное. Встречаются, разумеется, и прямо подделанные цитаты — подправленный или выдуманный чужой текст, отмеченный как буквальная выдержка. Цитируемый источник тоже может быть вымышлен, но это очень большой изыск — чаще переосмысливают известные источники, авторитетные. Действительность здесь лишь повод для самовыражения, весьма незначительная величина. Используя лишь некоторые черты действительности, удобные для них, подобные люди строят свой мир. Если же упрекнуть их в подлоге и клевете, то возможно даже праведное возмущение: субъективно их обманчивый мир логичен и нерушим.

В рамках известной логики весьма вероятным будет предположение, что товарищ Тагер, может быть, немного увлекся изложением фактов, да, это бывает из‑за пылкости воображения, но в целом же версия соответствует действительности. Нет, создали эту версию тоже люди с явными психическими отклонениями: перечисленных Тагером фактов не было — они выдуманы, причем почерпнуть тому доказательство можно в стенографическом отчете о процессе.

Посмотрим, например, на сказку о прутиках. Вот выдержка из допроса в судебном заседании опять Красовского, который и породил эту сказку не из непорочной любви к евреям, а за деньги:

Прокурор. А когда возникла эта легенда о прутиках, о том, что мальчик Ющинский и Женя срезывали прутики, прутик Ющинского оказался лучше, с ними был еще третий мальчик. Все они поссорились. Один угрожал, что донесет дядьке, другой угрожал, что донесет полиции. Когда возникла эта версия?

Свидетель. Сведения эти я узнал приблизительно в июле месяце от сторожа водоразборного крана.

Прокурор. А мальчик Сашка Ф… и г. Лепецкая?

Свидетель. Да.

Прокурор. Удалось вам разыскать мальчика, который был очевидцем этого разговора?

Свидетель. Его не разыскивали.


Дело Бейлиса. Т. I, с. 563.

Вот еще выдержка из допроса полицейского Полищука, подтверждающая безосновательность версии о прутиках:

Замысловский. Вы слышали, что Красовский нам рассказывал, например, версию о прутиках. Действительно ли был такой случай?

Свидетель. Третий мальчик, который является серьезным свидетелем этого случая, не разыскан. Я думаю, что этот случай создан с целью отвести власти в другую сторону.


Дело Бейлиса. Т. II, стр. 56.

Нет, все было несколько сложнее, вот из допроса г-жи Пимоненко: «Так что вы с ночным сторожем имели беседу, а ночной сторож передавал то, что слышал от водопроводчика, а водопроводчик передавал ему, что слышал от неизвестного мальчика, который рассказывал, что будто Андрюша шел с Женей, поссорились из‑за прутиков…», Указ. соч., стр. 91.— Лукьяновка, видимо, была просто погружена в слухи и сплетни. 

Вообще, по рассказанной Тагером сказке нет никаких фактов: не мог Тагер знать, о чем советовались посетители квартиры Чеберяковой и что решили, что именно Женя сказал или не сказал матери, куда она его послала и с какой целью… Все это совершенно очевидный бредовый вымысел.

Красовский тоже был крайне примитивный и невнимательный человек. Андрюше было тринадцать лет, а Жене — двенадцать или одиннадцать, а ведь в подростковом возрасте даже год — это еще значительная разница. Не мог младший приставать к старшему, а коли и мог, то забрал бы прутик, а не мамой угрожал: мальчики в таком возрасте уже не бегают жаловаться к чужой или своей маме по каждому пустяку — тем более мальчики с бедной окраины вроде Лукьяновки, самостоятельные с раннего возраста. К счастью для нас, Красовский сильно переборщил с «логическими выводами», как это у него называлось. Даже угрозы полицией на Лукьяновке быть не могло: там отнюдь не Монте-Карло и не Крещатик в Киеве, где полицию уважают за предупредительность и вежливость, да и доносительство среди подростков считается обычно недостойным. Трудно, конечно, было бы предположить, что Красовский до такой степени не знал Киева и людей, но это именно так: его откуда-то вызвали, в Киеве он не жил… Тупой унтер, держиморда, «я извиняюсь».

В шизофреническом сознании, впрочем, версия с прутиками была бы оценена как гениальная, не меньше, особенно если выдумал ее сам больной, а Красовский лишь повторял. В данной версии вполне закономерно действуют не люди, а существа без души, тени людей, демоны. Здесь все условно, нет ничего точного в психологическом смысле — ни возраста мальчиков, ни мотива ссоры: и серьезно угрожать друг другу из-за подобного пустяка, и уж тем более серьезно воспринять угрозы могли бы разве что люди с явными психическими отклонениями. Плохая приспособляемость к обычным человеческим отношениям, неумение решать даже мелкие житейские сложности и раздувание их в обиду космического размера характерны для психопатов и для некоторых душевнобольных. Даже психопату трудно решать порой даже самые мелкие бытовые неурядицы, а потому для него естественно привлекать себе постороннюю помощь в мечтах — полицию, маму родную, кого угодно. На деле же с привлечением помощи снова могут быть сложности…

Стало быть, что же остается у нас от проникновенной картины преступления, нарисованной Тагером? Мотива для убийства мальчика у воров не было, истории с прутиками не было — фактов нет. Остается «притон разврата». Вот выдержка из допроса помощника начальника Жандармского управления губернии, подполковника Иванова, который независимо от полиции собирал негласные сведения по делу:

Прокурор. Чеберяк давно была под наблюдением полиции, в смысле того, что у нее легкий дом для свиданий?

Свидетель. Кажется, дом, но она имела покровителей.

Прокурор. Что, она веселящаяся женщина? Были главным образом карты, и иногда устраивали пирушки?

Свидетель.  Да.                               

Прокурор. Только в этом отношении она была известна? Но все же она семейная была?

Свидетель. Да, у нее муж.

Прокурор. Что же, удалось установить, что это постоянный притон разврата?

Свидетель. Нет, нельзя сказать.

Прокурор. Когда мужа не было, она пользовалась? При этом она разъезжала по разным местам, по ресторанам?

Свидетель. Не знаю.


Дело Бейлиса. Т. II, стр. 107 — 108.

Заметьте, подполковник Иванов был уверен, что у Чеберяковой воровской притон, но вообще ничего определенного не знал о предмете разговора, сиречь о «притоне разврата». Может быть, и его влияние клеветы не миновало: евреи кричали в газетах о Чеберяковой, обвиняли, оскорбляли. Каких же покровителей могла иметь отнюдь не молодуха, мать троих детей, модистка, жена мелкого служащего на телеграфе, принимавшего телеграммы?

Не связывал подполковник Иванов с убийством мальчика и помянутых у Тагера темных личностей, Латышева, Рудзинского и Сингаевского:

Прокурор. Могли ли совершить другие преступники это убийство? Вы остановились на Рудзинском, Сингаевском и Латышеве только потому, что они были 12 марта в Киеве?

Свидетель. Я не останавливался на них, а только то, что они выехали в Москву.

Прокурор. Значит, вы остановились на них только потому, что они выехали в Москву, приблизительно в тот же день или на следующий день, как было совершено убийство. Эти сведения проверял Кириченко?

Свидетель. Эти сведения проверял Кириченко. Кириченко выяснил, что эти господа могли, если что было, принять участие. Они в это время были налицо.

Прокурор. Значит, оснований для подозрений не было? Только то, что уехали?

Свидетель. Нет.

Прокурор. А относительно других, Михалкевича, Мандзелевского и Лисунова, было выяснено, что они фактически не могли принимать участие?

Свидетель. Они были под стражей. Михалкевич, кажется, в это время уже умер.


Там же, стр. 107.

Не соответствуют действительности и «следы», приведшие от компании Лисунова к «притону разврата». Вот опять Красовский со своими волшебными сказками:

Замысловский. Затем, 10 марта был обыск у Чеберяковой. На каком основании?

Свидетель. Основания такие. Когда были доставлены Мосяк, Лисунов, Рудзинский [ошибка, Рудзинского не было] и Мандзелевский в сыскное отделение, то постовой городовой, стоящий на Верхне-Юрковской улице, увидав их, обратился к агенту сыскного отделения с вопросом: «За что вы наших панычей задержали?» Агент спросил, почему он их называет «нашими». «Как же, они к нашей чиновнице ходят». Он их действительно считал студентами, не считал за воров и называл «панычами». Вот почему и выяснилось, что эти «панычи» постоянно бывали у Чеберяковой…


Дело Бейлиса. Т. I, стр. 571.

Ничего подобного быть не могло. Возле дома Чеберяковой у кирпичного завода на Верхне-Юрковской улице Андрюшу Ющинского видели живым последний раз 12 марта 1911 года, но никакого городового там не было, не было поста. Городовой стал бы неоценимым свидетелем по делу об убийстве, но увы, этого свидетеля не было.

Обыск у Чеберяковой почему-то остался на суде загадкой. Сама она сообщила, мол обыск был проведен по доносу соседки ее, Малицкой, что похоже на правду, но ничего не объясняет. Ясно, конечно, что был донос, но с какой стати обычный донос вызвал действия без предварительной проверки? Дело ведь даже не в предупредительности и вежливости, словно в Монте-Карло,— нет, накрыть преступное сборище следует грамотно, в подходящий миг. А если немедленно кидаться по каждому доносу с обыском, то это не работа будет, а сумасшедший дом: никаких положительных итогов подобная сумасшедшая деятельность не даст. И это прекрасно должен был знать каждый — как в Сыскном отделении, так и в Охранном.

Мне встречались независимые ссылки на начальника Жандармского управления губернии полковника Шрёделя, не только у Тагера (он едва ли хорошо понимал, кто такой Шредель), мол Чеберякову подвергали преследованиям в порядке охраны, т.е. как государственную преступницу, политическую, а не уголовную, но здесь для выяснения истины содержится весьма значительное препятствие: мы не знаем источников Шределя и никогда не узнаем (жандармы своих источников информации не раскрывали). Вместе с тем выступавший на процессе Бейлиса помощник Шределя, помянутый выше подполковник Иванов, вообще ни единым словом, даже намеком не подтвердил фантастические данные Шределя о Чеберяковой. Чеберякову со всеми ее дворовыми склоками да мордобоями совершенно невозможно представить за покойным вечерним чтением Маркса или, боже упаси, Энгельса. Совершенно диким является предположение, что у нее на квартире могли собираться «политические», как немыслим там и «притон разврата». Это была обычная семья из бедного киевского района, небогатая, необразованная, хотя и с некоторыми притязаниями на культуру, и примечательность ее только в том, что она совсем не примечательна, обычна. Представьте нынешнюю обычную семью: муж на почте принимает телеграммы, жена шьет, трое маленьких детей… И тут вдруг появляется у них на квартире с обыском уголовный розыск или служба повыше? Совершенно же немыслимо, причем даже по доносу.

Да, у Чеберяковой между драками да скандалами возникало желание утвердиться напыщенной светской дамой, хотя бы в границах Лукьяновки. Да, она наверняка страстно желала «принимать» у себя «общество». Да, у нее могли бывать немногочисленные студенты вольнодумные, часть из которых, вполне возможно, даже знала, кто такой Энгельс, и, главное, могла объяснить, но вообразить здесь хоть что-нибудь серьезное… Что здесь вообще было искать? Что здесь могло быть? Разумеется, ничего незаконного не нашли. Кто бы и сомневался?

Приходится допустить, что своими склоками да светскими поползновениями Чеберякова не вписалась в лукьяновское общество, и донос на нее попросту подтвердился. Да, подозрительные личности у нее бывают, пирушки устраивают, а также, возможно, хранит подрывную литературу и оружие — с подобной-то воинственностью… Да и судилась она раз, вероятно у мирового (это пустяки, дело житейское).

Этот случайный обыск евреи использовали, чтобы создать в вымыслах своего воображения «притон разврата» на квартире Чеберяковой, а ее превратить в мать киевского разврата. А что мог сообщить суду подполковник Иванов? Кажется, да, дом для свиданий, пирушки, сиречь светские «приемы», весьма подозрительные для бедной Лукьяновки, да еще и подозрительные личности разного рода, явно ведь не местные сапожники, кабатчики да извозчики…

Чеберякова знакома была с Сингаевским, он был ее брат, начавший промышлять воровством, а также у нее несколько раз был Мандзелевский, знакомый с ней с января 1911 года, как он показал на суде, да и она не отрицала знакомства с ним. Мандзелевский прежде был осужден за кражу раза два-три (его слова на суде; видимо, точно он не запомнил, т.е. возможно и больше), но по крайней мере во время процесса он работал и вел нормальную жизнь. Что ж, от знакомства даже с Мандзелевским до «притона разврата» еще очень далеко. Знакомых-то у Мандзелевского наверняка было гораздо больше, чем сообщников. Знакомство — это не доказательство совместной преступной деятельности. Хотя для заинтересованного даже шизоида, сильно озабоченного поиском «настоящих убийц», знакомство Чеберяковой с Сингаевским и Мандзелевским означало бы явную шайку преступников, к которой, разумеется, должны были принадлежать все знакомые Сингаевского и Мандзелевского. Знакомства были раздуты до того, что на квартире Чеберяковой возник в вымыслах воспаленного воображения священноборцев весьма своеобразный Единый воровской и бандитский центр, а сама она превратилась в мать киевского разврата.

Поразительное дело, руководил лжесвидетелями защиты Бейлиса в ходе следствия и суда по крайней мере один человек с тяжелыми психическими отклонениями. Самое же руководство одной из свидетельниц легко подметил в ходе дознания подполковник Иванов:

До подачи Бразулем-Брушковским [очередной клеветник из «Киевской мысли»] заявления, Екатерина Дьяконова допрашивалась чинами полиции по делу Ющинского, но ничего существенного не показала. Это обстоятельство Дьяконова объяснила на следствии тем, что с ней обошлись тогда грубо и она не нашла возможным дать подробное показание. По удостоверению производившего розыски подполковника Иванова, он в течение полугода до подачи Бразулем-Брушковским упомянутого заявления пользовался услугами Екатерины Дьяконовой для собирания сведений по делу, но никаких серьезных показаний от нее не получил, тогда как при допросе по заявлению Бразуля-Брушковского она дала «одно другого сенсационнее сведения». При расспросах Екатерины Дьяконовой на дознании подполковник Иванов обратил внимание на то, что давая первоначально туманные и сбивчивые ответы на задаваемые вопросы, впоследствии она давала уже на те же вопросы ясные и определенные ответы, затрудняясь в то же время ответить таким же образом на новые вопросы. Вследствие такого поведения Дьяконовой у подполковника Иванова сложилось впечатление, что ясность ответов появлялась у нее извне, как результат того, что ее кто-то подучивал давать такие ответы.


Обвинительный акт // Дело Бейлиса. Т. I, стр. 26.

Право слово, непременно стоит ознакомиться с показаниями в судебном заседании свидетельницы Екатерины Дьяконовой:

Свидетельница. Да, она просила меня пойти к ней ночевать.

Прокурор. Это было 14-го. Вы лежите на постели и ногой, с которой вы сняли ботинок, вы попадаете на что-то плотное, так? На что вы попадаете?

Свидетельница. Не могу объяснить, не могу описать этого ощущения.

Прокурор. Ощущение было чего-то страшного, ужасного?

Свидетельница. Да, да.

Прокурор. Что же вы почувствовали? Руку? Ногу? Человеческое тело? В чем же ужас заключался? Что ж тут ужасного, если вы дотронулись до твердого предмета? Вы, может быть, слышали о том, что убийство было?

Свидетельница. Нет, я об этом не слышала.

Прокурор. Что же, ощущение у вас было такое, что вы ногой попадаете на труп? Что же, это и вселило в вам такой панический страх?

Свидетельница. Я испугалась и проснулась.

[…]

Прокурор. Когда приблизительно вызывал вас подполковник Иванов? Вы ведь так хорошо помните все дни, даже часы, что наверное помните, хотя бы приблизительно, когда  вас вызвал подполковник Иванов в первый раз?

Свидетельница. (Молчит).

Прокурор. Мой вопрос очень прост: было это летом, осенью? Когда вас впервые вызвал подполковник Иванов и вы имели с ним беседу? Было это в том же году, когда было совершено убийство, или на следующий год?

Свидетельница. Не помню.

[…]

Прокурор. Когда впервые появляется таинственный человек в маске?

Свидетельница. Это было перед Пасхой.

Прокурор. Тогда, когда знакомство с Красовским?

Свидетельница. Нет, Красовского еще не видела.

Прокурор. А когда была в том году Пасха?

Свидетельница. Не помню.

Прокурор. А когда познакомились с Красовским?

Свидетельница. В конце апреля.

[…]

Прокурор. Не помните приблизительно, с чего начались разговоры? Что же, маска остановилась?

Свидетельница. Остановилась и говорит, что он меня знает, что я бывала у Чеберяк, и стал со мною разговаривать, говорил, что сейчас была арестована Вера Чеберяк.

Прокурор. Сколько приблизительно вы беседовали с ней?

Свидетельница. Часа три. 

Прокурор. Часа три беседовали, о чем  же?

Свидетельница. Так себе.                              

[…]

Прокурор. Во второе свидание не помните ли, о чем говорил этот таинственный человек?

Свидетельница. Он мне говорил, что Чеберякова арестована, что они хотели дело предпринять, но я не знала — какое. Он сказал, чтобы я Чеберяковой о встречах не сообщала, и он говорил, что нужно дело сделать, то есть убить Красовского и полковника Иванова и Фененко [судебный следователь]. Просил никому его не выдавать.

[…]

Прокурор. Вы согласились на это дело, если он откроет вам тайну убийства Ющинского?

Свидетельница. Он говорит, вы сами прекрасно знаете, кто убил. Но я говорю, что я ничего не знаю. Он сказал, что убивали в квартире Чеберяковой.

Прокурор. Он сам вам рассказал об этом?

Свидетельница. Да.

Прокурор. Что же он рассказал? Он назвал фамилии?

Свидетельница. Да, он назвал Рудзинского, Латышева и Сингаевского.


Дело Бейлиса. Т. I, стр. 609, 610.

В общем, даже без наблюдения подполковника Иванова можно было отринуть предположение, что девица была крепко не в себе: она же помнила только то, что нужно было помнить по делу, а все остальное из девической памяти (двадцать один год) вполне естественно улетучилось. Да, ей нужно было помнить, в какое время дня и какого числа она якобы видела у Чеберяковой дома Андрюшу Ющинского, но зачем же девице сей помнить, помилуй бог, в каком году ее допрашивал подполковник Иванов? Столь удивительная для девицы сила памяти в событиях по делу тоже указывает на проработанность показаний, на их четкую направленность.

Надо заметить, что девица хотя и лживая, а приличного была поведения. Как она рассказала, они у Чеберяковой играли как-то раз «в почту», и ей кто-то написал «дерзость»… И ведь «дерзость» была столь велика, что она ушла не прощаясь. Кстати, живо вообразите себе воровской «притон разврата», где играют «в почту» и пишут девицам тайные «дерзости», заставляющие их даже краснеть. Боюсь, что человеку в своем уме вообразить подобное ужасающее зрелище не удастся.

Для шизоида ложные показания девицы Дьяконовой слишком чувственны и романтичны, ведь девица-то чуть ли не роман «Граф Монтекристо» сложила (человек в маске, помилуй бог), а значит — фальшивы. Тагер в своей книге эти показания опустил. Зато ложные показания торговки Малицкой, квартира которой располагалась на первом этаже под квартирой Чеберяковой, Тагер выписал с любовью. Слух у торговки оказался выше уровня современных электронных приборов прослушивания, и с единого только слуха своего Малицкая довольно подробно описала убийство в квартире Чеберяковой. Надо заметить, что суд выезжал для осмотра местности, и в доме Чеберяковой было проведено нечто вроде следственного эксперимента: одни слушали в квартире Малицкой, а другие шумели и кричали в квартире Чеберяковой… И хотя мнения о слышимости разошлись, защита, разумеется, слышала много лучше, следует помнить, что Малицкая ухитрялась слышать не только спокойную речь, но и шепот, который даже не всякая современная электроника берет. С Малицкой, кстати, случилась та же загадочная история, что и с Дьяконовой: на первом допросе она, хотя и скверно отзывалась о Чеберяковой, сообщила, что ей решительно ничего не известно, но несколько позже память у нее вдруг сильно прояснилась, а слух стал острее, чем у собаки:

Свидетельница. Это было так. В начале марта 1911 года, когда мой супруг уехал на долгое время из дому, я услыхала в квартире Чеберяковой детские шаги…

Председатель. Где вы их услыхали?

Свидетельница. Из одной комнаты шаги перешли в другую комнату. Из маленького коридорчика шли в большую комнату детские шаги. Потом слышала – дверь хлопнула, и детские шаги с криком и плачем направились к противоположной двери в маленькую угольную комнату. Из противоположного угла шли взрослые шаги людей к тому месту, откуда детские шаги с криком и плачем убежали. Я – туда, в комнату. Слышу звук, затем как бы ожидание, потом шепот, потом какой-то подавленный детский звук. Здесь я оторвалась, пошла в лавку. Купили, что нужно,– опять спешу обратно. Слышу шаги, но особенно ясно слышно шаги взрослого, но уже детские шаги не так слышны. Как бы танцующая пара, как будто бы делают па, то в одну сторону, то в другую. Потом слышу еще шаги, но больше ничего не слышала – слышала еще только шепот.

[…]

Слышу, что несут какую-то неудобную ношу. Слышу писк, взвизгивание Чеберяковой. Затем идут шаги в другую комнату, как будто бы уцепились за что-то, как будто бы несли что-то и положили на пол. Если положить на пол твердое, то будет слышно. Будто бы несли что-то на расстоянии. Я сейчас же поняла, что это и несли то, что кричало.

Замысловский. Больше не кричало?

Свидетельница. Нет, не кричало.

Замысловский. Вот вы сказали, что было длинное. Сколько же народу несло?

Свидетельница. Душ пять. Чеберячка была посередине.


Дело Бейлиса. Т. II, стр. 27 – 28.

Какая нечеловеческая чуткость слуха, не правда ли? Из пяти человек узнать шаги Чеберяковой и определить, что она шла посередине? На это даже электроника подслушивания в принципе не способна — видеокамера нужна.

Сказка Малицкой очень сильно напоминает историю с прутиками: здесь действуют тоже тени, демоны, а не люди — только шаги, которые сами пошли туда или сюда. Я вот думаю, почему автору постановки пришли в голову именно ходячие «шаги»? Ведь люди в подобных условиях должны были бегать, а не ходить, не так ли? У Малицкой же всего один раз употреблено слово убежали, должно быть случайно. Потому ли речь шла о шагах, что бега — это скачки, лошади, тотализатор, словом легкомыслие сплошное, а слово беги неупотребительно? Неужели просто четкого символа не нашлось?

Не стоило, наверно, и поминать, но в квартире Чеберяковой не нашли ни единой капли крови, в том числе на ковре, на который усиленно намекала девица Дьяконова, не выносившая дерзостей. Более того, как мы ниже увидим, мальчика убили в месте, где была глина — он чуть ли не весь был вывалян в глине с кровью, а в квартирах глины не бывает — даже у маньяков, разве только у очень изысканных, помешанных на «единстве с природой».

Все эти показания в защиту Бейлиса, клевету на невиновных, создавали за кулисами событий душевнобольные или индуцированные бредом психопаты под руководством душевнобольного, которые верили, что доказывают миру истину, строят ее. Для них все приведенные бредни были действительностью, и если с действительностью они не совпадали — что ж, тем хуже для действительности.

Еще одним заметным их шагом по наведению справедливости стала провокация: они попытались спровоцировать Сингаевского, чтобы тот признал наконец за собой очевидное — убийство мальчика. Для благородной сей цели был избран анархистский наемный убийца Караев, «бомбист», уважаемый среди воров, которого и подослали к Сингаевскому — познакомиться и учинить провокацию. Здесь же, в связи с Караевым, на процессе мелькнуло имя некоего присяжного поверенного — Виленского. Последний более был известен в своих кругах как Мара, и хотя звали его, как говорят, Марк, все же здесь более годится сокращение от Марафет (кокаин). Дело в том, что был поэт по имени Афанасий Фет, в связи с которым и можно произвести уменьшительное Мара Фет. Кстати, Марафет распределял деньги на защиту Бейлиса, как сообщил на суде подполковник Иванов: суммами до 50 рублей ведал помянутый выше Бразуль, а сумами большими — Виленский. Как это ни поразительно, Марафет сам рвался защищать Бейлиса «бесплатно», а значит — за свой счет.

На суде было частично оглашено изъятое в тюрьме письмо некоего революционера Феофилактова Караеву, Дело Бейлиса. Т. II, стр. 18 — 19, в котором поминался Марафет, подбивший Караева выручить Бейлиса за 5 000 рублей (зарплата Бейлиса за 10 лет). Письмо начинается со слабо выраженного утверждения принципа «тем хуже для действительности», мол вы, Караев, подлец и провокатор, но я обязательно сделаю из вас героя. Далее автор строит предположение, что Караев по сговору с Марафетом отправил его, автора письма, в тюрьму, чтобы удобнее творить свое новое дело за 5 тысяч. Можно допустить, что Караев под руководством Феофилактова выполнял какую-то работу, «мокрую», как они говорили на своем языке, а умный Марафет переманил его, вероятно, на «сухую»… Прямая выгода, согласитесь,— в крови не пачкаться, да и деньги «на сухую» хорошие, да и Марафет наверняка вел себя прилично, по-деловому: героя из Караева делать не собирался, а сразу предложил оплату. Любопытно, кстати, что новое дело Караева автор письма считал, кажется, тоже весьма благородным: «ритуал, нация, Бейлис». Выражение весьма странное, если учесть, что Караев явно не еврей, да и Феофилактов не похож.

Вот как была устроена провокация по Тагеру, в самом возвышенном изложении:

За недостатком места мы не можем во всех подробностях излагать эту интересную эпопею «частного расследования». Сущность его состоит в следующем: Махалин и Караев завели связь с той средой, в которой постоянно вращался Петр Сингаевский, единственный, кроме Веры Чеберяк, кто из убийц Ющинского был в то время на свободе. Затем они познакомились с самим Сингаевским и сообщили ему, что по их сведениям в жандармском управлении ведется дело об нем, Сингаевском, Рудзинском и других по обвинению в убийстве Ющинского, и что не сегодня – завтра он, Сингаевский, может быть арестован по этому делу. Из архивных документов мы теперь знаем, что это отнюдь не была выдумка, и что эти сведения совершенно соответствовали действительности. Махалин и Караев заинтересовали Сингаевского мыслью о том, что, подбросив какому-нибудь еврею исчезнувшие вещи Ющинского, можно окончательно снять подозрение с него, Сингаевского, и с Рудзинского. На обсуждение этой мысли мог пойти, конечно, только человек, действительно принимавший участие в убийстве Ющинского. И Сингаевский пошел на эту беседу. В дальнейших беседах Сингаевский рассказал Махалину и Караеву и подробности самого убийства. В частности на вопрос о том, зачем так жестоко искололи мальчика, он ответил характерной фразой: «так расписала министерская голова Рудзинского».


Тагер. Указ. соч., стр. 184.

Фраза действительно очень характерна для человека, который не умел читать, а написать мог только свою фамилию. Его бы данное выражение привело в замешательство: как же может расписать голова, если пишут люди рукой, а не головой? На суде прокурор спросил Сингаевского, говорил ли он, «это сделала министерская голова Рудзинского», на что получил ответ, вызвавший в зале даже смех: «На такой вопрос я не умею ответить», Дело Бейлиса. Т. II, стр. 74.— Вероятно, он не понял, что такое министерская голова и как она действовала отдельно от Рудзинского… Довольно любопытно, что и здесь создатели новой действительности ушли от мотивации, мол коварный Рудзинский слишком умен, чтобы его обсуждать. Опять демоны. Впрочем, задача неразрешима даже для умного человека: каким образом воры додумались нанести мальчику, например, образовавшие узор точечные раны в висок, если данный случай уникален в ряду ритуальных убийств? Тут ведь не министерская голова нужна, а какая-то другая…

Что ж, со стороны священноборцев весьма показательна попытка подтвердить свой вымысел провокацией, действием. Это типичное бредовое состояние, просто самое его средоточие, ведь человеку, находящемуся в бреду, бред представляется объективной действительностью. Здесь случай не самый тяжелый, т.к. некое подобие связи с действительностью сохраняется, но все же это ярко выраженное бредовое состояние. Группа же не может естественным образом находиться в едином бреду (это значило бы, что бред объективен), а значит, был у священноборцев руководитель, находившийся в бредовом состоянии, который индуцировал бредовыми идеями прочих члены группы. Почти наверняка это шизофреник, который довольно типичен в качестве руководителя секты или, положим, мистического общества.

Борьба священноделов с действительностью за торжество бредовых идей самым прискорбным образом отразилась на Чеберяковой. После одного неудачного оговора Красовский все же подвел ее под суд наветом, она была осуждена, правда приговор так и не вступил в законную силу, но позже новая действительность закономерно восторжествовала:

В 1919 году совершился суд над Верой Чеберяк. Он происходил уже не по старым порядкам ненавистного царизма, без всяких присяжных заседателей, и длился примерно 40 минут – в киевской Чрезвычайке. Арестованный в том же году в Киеве чекист отметил в своих показаниях белым, что «Веру Чеберяк допрашивали все евреи-чекисты, начиная с Сорина» [председателя ЧК Блувштейна]. При этом комендант ЧК Фаерман «над ней издевался, срывая с нее верхнее платье и ударяя дулом револьвера… Она отвечала: "вы можете со мною делать что угодно, но я что говорила… от своих слов и сейчас не откажусь… Говорила на процессе Бейлиса я сама… меня никто не учил и не подкупал…"». Ее тут же расстреляли.


А.И. Солженицын. Двести лет вместе.

В борьбе за новую действительность закономерно была замучена вся семья Чеберяковых, противоречащая идее: двоих ее детей евреи отравили еще во время следствия по делу об убийстве Андрюши Ющинского, ниже мы этого коснемся (доказывается), а по поводу оставшейся дочери и мужа сомнений вообще никаких нет — ЧС, члены семьи, их тоже наверняка убили в ЧК, оставить в живых никак не могли. О мифических сообщниках Чеберяковой ничего не известно, но в качестве переработки действительности были также замучены другие участники процесса Бейлиса, например прокурор О.Ю. Виппер и профессор Д.П. Косоротов. Вероятно, борцы за воплощенную идею убили всех, до кого только сумели добраться.

Навет на медицинских экспертов

Для обеспечения полноценной защиты Бейлиса шизоиду непременно требуется уничтожить весь враждебный мир, окружавший несчастного, заменив его новым, выдуманным назло действительности, и очень важную роль…— Читать дальше

Тоже интересно:

  1. Убийство царской семьи
  2. Протоколы сионских мудрецов
  3. Антисемитизм

Зову живых