На сайте размещены статьи по русской истории, публицистика, философия, статьи по психологии, а также по грамматике русского и древнерусского языков, в частности – Слова о полку Игореве.

Дм. Добров

Крещение Руси

Дм. Добров • 26 августа 2011 г.
  1. История
  2. Горе от ума
  3. Истоки русской истории
  4. Дела духовные
Христос

Принятие русскими христианства как государственной религии, крещение Руси, рассматривается обычно с маргинальных точек зрения — псевдоцерковной и мирской. С первой точки зрения повествуют обычно о глубоком духовном озарении Владимира, в 988 г. сделавшего христианство русской государственной религией, иногда о сопутствующих его озарению чудесах, а со второй — исключительно о бытовой стороне дела, не понимая даже политического смысла принятия христианства, не говоря уж о духовной стороне дела — становлении новой нравственности, абсолютной, поддерживаемой властями.

Первая попытка ввести христианство на Руси связана с инородным влиянием, поддержанным, безусловно, некими внутренними силами. Относится она к шестидесятым годам девятого века, как явствует из Окружного послания византийского патриарха Фотия от 867 г.:

Ибо не только этот народ переменил прежнее нечестие на веру во Христа, но и даже для многих многократно знаменитый и всех оставляющий позади в свирепости и кровопролитии, тот самый так называемый народ Рос – те, кто, поработив живших окрест них и оттого чрезмерно возгордившись, подняли руки на саму Ромейскую державу! [Римскую державу, Византию] Но ныне, однако, и они переменили языческую и безбожную веру, в которой пребывали прежде, на чистую и неподдельную религию христиан, сами себя с любовью поставив в положение подданных и гостеприимцев вместо недавнего против нас грабежа и великого дерзновения. И при этом столь воспламенило их страстное стремление и рвение к вере (вновь восклицает Павел: Благословен Бог во веки! (ср. 2 Кор 1:3; 11:31; Еф 1:3)), что приняли они у себя епископа и пастыря и с великим усердием и старанием встречают христианские обряды.


Киева в это время еще не было — по древнейшей летописи, его основал Олег в 882 году, а значит, митрополия пребывала в Новгороде. Епископом же стал, вероятно, тот самый Кирилл, которому воцерковленное безумие приписывает чуть ли не изобретение русского языка.

Приведенные сведения с фактической стороны сомнения не вызывают — русский епископ был наверняка, Фотий не стал бы врать намеренно. Вместе с тем видим в послании невольную ложь, заблуждение, о приятии русскими новой веры «с любовью» и добровольном вступлении в подданство Византии. Кабы было так, то не случилась бы смута в Новгороде, приведшая к долгой войне с Византией и союзной ей Хазарией. Епископа же Кирилла смутьяны, вернее всего, повесили на ближайшей осине.

Вторая попытка ввести христианство на Руси, тоже неудачная, связана с вдовой Игоря Рюриковича Ольгой. Как нетрудно догадаться из летописных сообщений, Ольга, посетив Константинополь, собиралась даже выйти замуж за византийского императора, но что-то не сложилось, и достигнутая в Константинополе договоренность о браке расторгнута была по инициативе Ольги:

Си же Ольга приде Киеву, и присла к ней царь гречьский, глаголя, яко много дарихъ тя, ты бо глаголаше ко мне, яко аще возъвращюся в Русь, многи дары прислю ти [тебе]: челядь, воскъ и скору, и вои в помощь. Отвещавши Ольга, и рече к сломъ [послам]: «Аще ты, рьцы, тако же постоишь у мене в Почайне [от слова чаять, ждать, гавань какая-нибудь], яко же азъ в Суду [гавани Константинополя], то тогда ти дамь» – Когда простоишь у меня на Почайне столько же, сколько я у тебя в Суду, тогда и получишь.


Повесть временных лет. СПб.: Наука, 1999, стр. 30.

До того в летописи идет сказка о крещении Ольги и о намерении византийского императора жениться на ней, отвергнутом Ольгой якобы потому, что император стал ее духовным отцом. Судя же по приведенному отрывку, предложение не было отвергнуто в Константинополе, так как иначе бы византийский император не прислал корабли за приданым.

В разных списках древнейшей летописи стоят разные имена греческого императора, за которого хотела выйти Ольга,— Константин Багрянородный или Иоанн Цимисхий. Судя по летописной дате поездки Ольги в Константинополь (955), которая, впрочем, может рассматриваться только как приблизительная, это был Константин. Подтверждается помолвка Константина и Ольги также тем обстоятельством, что Константин, как это ни поразительно, бывал на Почайне… Уникальная осведомленность его о Киевской Руси, отраженная в его книге «Об управлении империей», позволяет заключить, что он бывал в Киеве лично.

Вероятно, визит Ольги в Константинополь был ответным. Для Византии брак императора с Ольгой был крайне выгоден, просто несказанно: обеспечивалась, во-первых, военная помощь во внутренних делах, против смутьянов, а во-вторых, если Русь становилась дружественной, устранялась весьма серьезная внешняя угроза.

Любопытно, что намерения Ольги буквально соответствуют действиям Владимира, который женился на византийской царевне, сестре греческих императоров Василия и Константина, а также оказал грекам военную помощь. Византия при Ольге была раздираема смутами, и намерение Ольги в обмен на христианство, т.е. попов, книги и утварь, оказать ей военную помощь во внутренних делах выглядит вполне достоверно.

Поездка Ольги в Константинополь связана была, вероятно, с Хазарией. Попытка заключить тогда христианский союз с Византией против Хазарии вполне уместна, так как Хазарии в 955 году оставалось жить считанные годы: в 965 году она была уничтожена Святославом, а от Византии тогда же была отторгнута значительная часть Болгарии — 80 городов на Дунае, как сообщает наш древнейший летописец. Сорван же у нас был, вероятно, не столько брак Ольги, сколько вытекавший из него союз с Византией: кому-то не понравился союз, что и привело к весьма грубому расторжению договоренности о браке. Видимо, противники союза просто не предпринимали никаких действий раньше времени, рассчитывая, что византийцы сами откажутся от брака или что-нибудь не сложится, но когда византийский император уже прислал корабли за приданым… Точнее, к сожалению, ничего сказать нельзя за отсутствием сведений. Дальнейшая, впрочем, настроенность Святослава против христианства и Византии подтверждает, что антивизантийская партия на Руси была еще сильна. После же уничтожения Хазарии надобность в войне с Византией отпала, так как исчезла даже малейшая военная угроза со стороны Византии.

Греки могли платить хазарам за военные действия против Руси и вооружать их, строить укрепления, но сами не смогли бы воевать на Руси — в частности, из-за плохого по сравнению с русскими инженерного обеспечения армии. Например, наши корабли легко перемещались по суше даже на десятки километров — на колесах по подготовленным инженерными соединениями путям, что грекам было недоступно. Т.н. волок был, например, между Волгой и Доном, около ста километров. Перемещение кораблей по суше на столь далекие расстояния — это весьма серьезная инженерная задача, которая под силу только очень хорошей армии. Подобные действия описаны у нас в подробностях только один раз, при проникновении кораблей на колесах в гавань Константинополя, загораживаемую с моря цепью:

И повеле Олегъ воемъ своимъ колеса изделати и воставляти на колеса корабля. И бывшю покосну ветру, въспяша парусы с поля, и идяше къ граду. И ведевше греци и убояшася…


Там же, стр. 17.

Таким же способом корабли перемещались и по континенту. В частности, из Новгорода можно было попасть по рекам в Черное море, хотя непрерывного водного пути не было.

Безусловно, попытки принять христианство как государственную религию должны рассматриваться как политические, а не душеспасительные. Говорят они не о духовном озарении Владимира или Ольги, а о насущной необходимости для громадной империи, вобравшей десятки народов, иметь объединяющее начало — не родовые ценности, а международные, мировые. Политика, впрочем, не отрицает ни духовного озарения, ни душеспасительной сути христианства, однако же из душеспасительных побуждений навязывать свою веру людям способны только истинные мракобесы: «железной рукой загоним человечество к счастью».

Вероятно, принятие христианства дало некоторые политические итоги в объединении народов, заметить которые из нынешнего дня, впрочем, невозможно, но гораздо большей и, главное, естественной объединяющей силой стал русский язык, русская письменная культура. Книги христианские распространялись, конечно, на русском языке, и действительной объединяющей силой стал именно язык. Таким образом, политическая сторона дела сводится к распространению русского языка, носителем которого и стали христианские книги. Поскольку же в те годы очень активно происходил слом старого языка и рождение нового, то христианские книги очень скоро приобрели неприкасаемый облик, овеянный русской стариной.

Переводы христианских книг на русский язык существовали еще до первого епископа, Кирилла, который русский язык изучал именно по ним, как сказано в его Житии (он их хорошо знал, чем и облегчено было учение):

…и дошедъ Корсуня… Обрете же ту Евангелие и Псалтирь, русьскыми писмены писано, и человека обреть, глаголюща тою беседою, и беседова с нимъ и силу речи приимъ, своей беседе приклада различнаа писмена, гласнаа и съгласнаа; и къ Богу молитву творя, въскоре начять чести и сказати, и мнози ся ему дивляху.


Цит. по: Повесть временных лет, стр. 412.

Конечно, странно выглядят переводы книг без христиан, о которых мы не знаем, так как не помянуты они в наших источниках, но отсюда следует сделать не безумный вывод о какой-то загадочной славянской письменности, письменности не существовавшего великого народа славяне, выдуманного, а именно о наличии русскоязычных христиан. Последние же, как мы видим из приведенного отрывка Жития Кирилла, находились, в частности, в греческом Херсонесе в Крыму. Да, сильная русская партия греческого Херсонеса подтверждена нашими источниками, правда для более позднего времени:

В лето 6496 (988) иде Володимеръ с вои на Корсунь, град гречьский, и затворишася корсуняне въ граде. И ста Володимеръ об онъ полъ города в лимене [λιμένας, лиман, с той стороны города стал, в заливе, он пришел на кораблях], дали града стрелище едино [на расстоянии выстрела], и боряхуся крепко изъ града. Володимеръ же обьстоя градъ. Изнемогаху въ граде людье, и рече Володимеръ къ гражаномъ: «Аще ся не вдасте, имамъ стояти и за 3 лета». Они же не послушаша того. Володимеръ же изряди воа своа [воинов отрядил], и повеле приспу [присыпку] сыпати къ граду. Симъ же спущимъ корсуняне, подъкопавше стену градьскую, крадуще сыплемую перьсть [землю], и ношаху к собе въ градъ, сыплюще посреде града. Воини же присыпаху боле, а Володимеръ стояше. И се мужь корсунянинъ стрели, имянемъ Настасъ, написавъ сице [так] на стреле: «Кладязи, яже суть за тобою от въстока, ис того вода идеть по трубе, копавъ переими».


Там же, стр. 49 – 50.

Стало быть, этот Настас (Анастасий) сдал Владимиру город, сообщив, как перекрыть питьевую воду, но почему же изменил он не только императору и народу греческому, но и христианству? Выходит, была у него причина, не так ли? И особенно любопытно, что Настас был попом, так как Владимир, вырвав наконец у греков обещанных ранее попов и уведя заодно всех попов из Херсонеса, назначил Настаса главным попом на Руси, поручил ему построенную годом позже первую государственную русскую церковь — Успения Пресвятой Богородицы в Киеве, или Десятинную. Сюда же пошла унесенная из Херсонеса церковная утварь и даже мощи какого-то св. Климента и ученика его Фифа.

Мы не знаем, конечно, был ли Настас русским, но отчего же не предположить это, тем более что в Херсонесе, как мы знаем из Жития Кирилла, издавна говорили в том числе на русском языке? Безусловно, русских в Херсонесе было немало, так как даже за век до Владимира они имели священные книги на русском языке (служебными, наверно, были греческие).

Возникает, конечно, вопрос, откуда русские появились в Крыму до основания Киева и прочих городов русских в бассейне Днепра? Славянская теория на данный вопрос не отвечает — даже с учетом глупейшего причисления Киева и русских поселений на Днепре к славянским и отнесения их чуть ли не к первым временам после Потопа. Возникает противоречие, парадокс: в лице русских в Херсонесе мы сталкиваемся с нерусской культурной организацией людей, говорящих на том же самом языке, что и русские в митрополии, причем существовала эта организация людей, владевших русской письменностью, еще в доисторические для Руси времена… Вполне даже вероятно, что первая попытка установления христианства на Руси осуществлена была с опорой не только на хазар, но и на этих людей в Крыму, говоривших на том языке, который мы называем русским.

Разрешается парадокс общим происхождением русских в митрополии и русских в Крыму, которые, впрочем, едва ли называли себя русскими. Исток же тех и других наверняка был в Аварском каганате, см. ст. «Древняя Русь и славяне».

На Черном море, безусловно, жили люди, говорившие на том языке, который наши предки называли русским, но русскими они не были — не принадлежали к той этнической системе, которая сложилась на новгородском севере в начале девятого века по РХ или чуть ранее. Возможно, именно этих людей греки называли тавроскифами, т.е. скифами из Тавриды, Крыма, перенеся на них имя какого-то иного народа, которое потом, в свою очередь, было перенесено на русских. Русских, впрочем, чаще называли тоже вымышленным словом Рос, см., например, выше у Фотия. Почему же именно скифы — не ясно; вероятно, дело лишь в ассоциациях. Скифы некогда заселяли причерноморские степи, о них писал еще Геродот, но в конце первого тысячелетия по РХ их давно уже не было. Возможно, что скифов греки ассоциировали с германцами, в частности готами, а германцев — с русскими.

Помимо тавроскифов стоит отметить также нашу редакцию Жития Стефана Сурожского, в которой сказано, что в конце восьмого века по РХ некий Бравлин из Новгорода напал на Сурож в Крыму и разграбил его. Едва ли этот Бравлин был из нашего Новгорода — слишком уж далеко, какие дураки и ходят в такую даль, чтобы разграбить жалкий провинциальный городишко, но имя Бравлин образовано в том же языке, который наши предки назвали русским: Л в имени Бравлин такая же, как в имени Святославлич из Слова о полку Игореве, т.е. имя это значит Боровин. Словообразование здесь знакомое, но неверное: в нашем языке Боровин значило бы принадлежность к борове или, может быть, брови, именно женского рода, если уж окончание –ин, но в виду имеется явно принадлежность к боровам, к мужскому роду, класс которого образуется при помощи окончания –ов. Собственно, боров — это уже класс, формально во всяком случае, и повторное образование класса неверно, а слова борова не существует, т.е. имя Бравлин образовано не в нашем языке, хотя и весьма похожем, имеющем тот же исток. В связи с этим закономерно, что наши историки не смогли понять имя Бравлин, сочтя его германским. Вероятно, Бравлин и представлял помянутых псевдорусских на Черном море, именно же в Тавриде, Крыму и ближайших его окрестностях, или Таврической Скифии.

Противоречием в предположении о существовании псевдорусских является тот факт, что предполагаемые псевдорусские не оставили никакой письменной истории, хотя письменность у них была, если уж были священные книги на том языке, который наши предки назвали русским. Не ясно также, куда они подевались в конце концов — почему не замечены были нашими летописцами. Впрочем, наша древнейшая летопись сбивчиво повествует о каких-то полянах, которые якобы являлись предками русских, но поляне значит украинцы: полями-то называются края — например, тетради или шляпы. Может быть, некая часть этих псевдорусских вошла в состав Киевской Руси, откуда и появилась славянская теория… Больно уж быстро ассимилировались в русской среде украинские тюрки и германцы, которые, несомненно, были. Может быть, на быстрой ассимиляции сказалось присутствие среди них псевдорусских.

В связи с предположением о полянах как псевдорусских весьма любопытно, что наша древнейшая летопись, даже в изуродованном «христианами» виде, помещает полян именно на Черном море:

Поляномъ же жившемъ особе по горамъ симъ бе путь изъ варягъ въ греки и изъ грекъ по Днепру, и верхъ Днепра волокъ до Ловоти, и по Ловоти внити в Ылмерь озеро великое, из него же озера потечеть Волховъ и вътечеть в озеро великое Нево, и того озера внидеть устье в море Варяжьское. И по тому морю ити до Рима, а от Рима прити по тому же морю ко Царюгороду [Константинополю, ныне Стамбулу], а от Царягорода прити в Понтъ-море, в не же втече Днепръ-река


Там же, стр. 8 — 9.

Здесь описан путь вокруг Европы, кругосветное путешествие, исходная точка которого, варяги и поляне, находится на Черном море, на неких горах: Полянам же, жившим отдельно по горам, засим лежал путь от варягов ко грекам, а от греков по Днепру и в верховьях Днепра волоком… Слово засим здесь, возможно, лишнее, т.е. симъ значит в подлиннике им, полянам.

Под греками здесь едва ли имеется в виду Византия, т.е. полуостров Малая Азия: чтобы описанный путь был осмысленным, последовательным, эти греки должны бы находиться где-то в Крыму, в том же, например, Херсонесе, а варяги с полянами, в таком случае, разместятся на горном берегу Крыма или на черноморском побережье Кавказа. Поляне, конечно, притянуты сюда за уши, но первоначальный текст нам не известен, а значит, вполне возможно, что поляне составляли некое единство с варягами, т.е. тоже происходили из Аварского каганата.

Но вернемся к походу Владимира на Херсонес. На этот город Владимир напал не из низменных побуждений, а дабы привести Византийских правителей хотя бы в малый разум и заставить выполнять свои обязательства. Так, очень хорошо известно и сомнению не подлежит, что в это время русские войска оказывали византийцам помощь в усмирении смутьяна Варды Фоки, о чем сообщают, к сожалению, только иностранные источники, например:

И стало опасным дело его, и был им озабочен царь Василий по причине силы его войск и победы его над ним. И истощились его богатства и побудила его нужда послать к царю русов – а они его враги, – чтобы просить их помочь ему в настоящем его положении. И согласился он на это. И заключили они между собою договор о свойстве, и женился царь русов на сестре царя Василия, после того как он поставил ему условие, чтобы он крестился и весь народ его стран, а они народ великий. И не причисляли себя русы тогда ни к какому закону и не признавали никакой веры. И послал к нему царь Василий впоследствии митрополитов и епископов, и они окрестили царя и всех, кого обнимали его земли, и отправил к нему сестру свою, и она построила многие церкви в стране русов. И когда было решено между ними дело о браке, прибыли войска русов, также и соединились с войсками греков, которые были у царя Василия, и отправились все вместе на борьбу с Вардою Фокою морем и сушей, в Хрисополь.


Варда Фока провозгласил себя императором в 987 г., а побежден был при помощи русских войск и убит 13 апреля 989 г., т.е. во время взятия Владимиром Херсонеса (988) русские войска воевали с Вардой Фокой.

Никаких условий Владимиру не было, как следует из нашей летописи, да и быть не могло: византийские правители просто в принципе не могли ставить условия великой державе. Да и очередность действий была иной. Вот что случилось после описанного выше взятия Владимиром Херсонеса:

Вниде Володимеръ въ град и дружина его, и посла Володимеръ ко царема Василью и Костянтину, глаголя сице: «Се градъ ваю славный взях; слышю же се, яко сестру имата девою, да аще ее не вдаста за мя, створю граду вашему, якоже и сему сотворих».


Повесть временных лет, стр. 50.

Речь о царевне в жены Владимиру, как видим, зашла только после взятия Херсонеса, когда русские войска уже были в Византии, но главное, что вместе с царевной прибыли попы: далее помянуты сначала присланные с невестой «прозвутеры» (пресвитеры), а потом «царицыны попы». «Истинные православные христиане», испохабившие летопись, врут здесь об условии греческих соправителей Владимиру, мол он должен креститься, но условия, как явствует из того же рассказа, ставил Владимир. Попов греческие правители, безусловно, должны были прислать в оплату за военную помощь против Варды Фоки, но без напоминания прислать попов не отважились… Может быть, они надеялись, что Владимир просто забудет о попах и помощь военную Византия получит бесплатно? Нет, не забыл. За нарушение договора пришлось в нагрузку к попам отправить и царевну. Наиболее же оскорбительно для Византии было то, что царевна стала отнюдь не первой женой Владимира и даже не единственной. Угроза, впрочем, была велика и действительна: в Византии уже находились русские войска, воевавшие против Варды Фоки, да еще и Владимир подошел бы с новыми войсками — «присыпу сыпать» к стенам Константинополя (там высоковато было — город был укреплен очень хорошо, но Владимир, как мы знаем из приведенного выше отрывка летописи, никуда не спешил). Вообще, Византия могла бы прекратить свое существование еще тогда — если бы наши повели себя так, как пятьсот лет спустя турки или хотя бы как Олег, которому Константинополь покорился только под угрозой его взятия. Святослав уже начал уничтожение Византии, для начала отторгнув Болгарию, но сын его через двадцать лет вдруг стал христианином…

Насильственное изъятие попов, безусловно, было оскорбительно для Византии. Скажем, ту же Болгарию в христианское состояние приводили византийские войска, и потом она подчинялась Византии, что было исторически закономерно: сильные византийцы покорили слабых «варваров», обратив их в свою веру и поддерживая покорность кровавыми способами. Это чудовищно, помянутого выше «христианского» императора Василия, на сестре которого женился Владимир, прозвали Болгаробойцем, убийцей. С русскими же вышло наоборот: сильные «варвары» покорили слабую Византию, поставив ей унизительные условия, которые Византийские императоры-соправители, в частности кровавый Василий, вынуждены были исполнить. Даже выкуп за девственность византийской царевны, вено, был унизителен для византийцев, хотя и весьма велик: Владимир милостиво пожаловал грекам Херсонес — «Вдасть же за вено грекомъ Корсунь опять [обратно] царице деля [для, за царицу]», Повесть временных лет, стр. 52.

храм святого Владимира

Впоследствии, не ранее второй половины одиннадцатого века, на подсыпанной персти, унесенной жителями Херсонеса в город и образовавшей холм, был воздвигнут храм святого Владимира, что опять же говорит о присутствии в городе русских и даже русского христианства (у греков такого святого не было, тем более равноапостольного, да и быть не могло). Наш древнейший летописец, впрочем, приписывает строительство храма «на присыпе» самому Владимиру, но это немыслимо совершенно: Владимир церкви строил на Руси, а не в Византии, в городе, который он вернул византийцам немедленно после взятия его. Посвященный Владимиру храм «на присыпе» наверняка построили жители Херсонеса, причем уже после того, как Владимир был провозглашен равноапостольным святым (приблизительно в половине одиннадцатого века митрополитом Ларионом в его Слове о законе и благодати). Храм св. Владимира «на присыпе» в бывшем Херсонесе, ныне Севастополе, существует и в наши дни, см. фото, совместившее вид на собор и на памятник апостолу Андрею Первозванному, который, по преданиям, учил в Крыму. Что любопытно, св. Андрей выполняет римский жест, который для своего приветствия переняли нацисты.

Как ни странно, третья попытка ввести на Руси государственное христианство, попытка Владимира, тоже стала неудачной, так как Владимир имел несчастье разойтись во мнениях с самым умным его сыном — Новгородским князем Ярославом Мудрым, даже Премудрым в древнейшей летописи. Увы, Владимир имел глупость отважиться на войну с Ярославом, т.е. с этническими русскими областями, но это ему, к счастью, не удалось за болезнью его и дальнейшей смертью:

В лето 6522 (1014) Ярославу же сущю Новегороде и уроком дающю Кыеву две тысяче гривенъ от года до года, а тысячю Новегороде гридемъ раздаваху. И тако даяху вси посадници новъгородьстии, а Ярославъ сего не даяше к Кыеву отцю своему. И рече Володимеръ: «Требите путь и мостите мостъ», хотяше бо на Ярослава ити, на сына своего, но разболеся.


Там же, стр. 58.

И хотя Владимир не успел повоевать с Ярославом — умер в следующем году, за него восстал сын его Мстислав, возглавивший украинские народы, в частности — самых упорных и фанатичных на Украине германцев, жидов, как они себя называли. Государственность жидов была уничтожена еще Святославом, Хазария, и с тех пор подчинялись они русским князьям, в частности Мстиславу. Помимо Мстислава Ярославу пришлось воевать с окаянным Святополком, возглавившим печенегов, так что сражение за новое христианство было тяжким. Принятое же Владимиром христианство в лице построенных им церквей было безжалостно предано огню через два года после его смерти:

В лето 6525 (1017) Ярославъ иде в Киевъ, и погоре церкви.


Там же, стр. 63.

Погорели не только церкви, но и весь город, основанный Олегом в иудейской крепости Самбатион и развиваемый до Владимира включительно:

В лето 6545 (1037) заложи Ярославъ город великый, у него же града суть златая врата; заложи же и церковь святыя Софья, митрополью, и посемь церковь на золотыхъ воротехъ святыя Богородица Благовещенье, посемь святаго Георгия монастырь и святыя Ирины. И при семь нача вера хрестьяньска плодитися и раширяти, и черноризьцы почаша множитися, и монастыреве починаху быти.


Там же, стр. 66.
Ярослав Мудрый

Это Лаврентьевская летопись, а в Ипатьевской, тоже древнейшей, написано яснее: «заложи Ярославъ городъ великый Кыевъ». Обычно это трактуют так, что Ярослав якобы расширил город Владимира, но ведь русским языком написано —  «заложил город Киев», начал строить. Кроме того, крепость Самбатион, которую взял Олег, должна была находиться на левом берегу Днепра, хазарском, а исторический Киев находится на правом. Да-да, исторический Киев заложил не Олег, а Ярослав Мудрый. Прежний же Киев, расположенный на левом берегу Днепра, восточном, хазарском, был, вероятно, уничтожен Ярославом вместе с церквями.

Возникает, конечно, вопрос, с какой целью Ярослав сжег церкви и поставил потом новые? Не значит ли это, что сожженные церкви представляли в глазах Ярослава ересь? Что любопытно, Ярослав вошел в Киев после разгрома Святополка — и спалил церкви. Связаны ли эти события? А если связаны, то не значит ли это, как ни странно, что Святополк отстаивал интересы Владимира, который, напомню, тоже собирался воевать с Ярославом? Может быть, в основе этого конфликта лежало нечто более осязаемое, чем демоническая душа Святополка?

Что еще любопытно, печенеги вроде бы являлись врагами, но из той же летописи узнаем, что печенеги подчинялись Святополку, воюя с ним против Ярослава. Оно, конечно, понятно — демон, но не могли же печенеги подчиниться Святополку лишь по той причине, что он демон? Если же причина подчинения была менее поэтическая, то почему она не названа в летописи? А на каком языке Святополк общался с печенегами? На русском? Что ж, не исключено. Точно такое же положение, как Святополк, занимал по отношению к Ярославу Мстислав, возглавлявший касогов и хазар.

Еще любопытно, что конфликт разграничивается этнически: убитые Святополком Борис и Глеб княжили соответственно в Ростове и Муроме, а противостоявший Святополку Ярослав — в Новгороде. Таким образом, одна сторона конфликта представляла этнические русские города, коренные, а вторая — прочие, окраинные, в частности Туров, где княжил Святополк. Муром находится на широте Москвы, а Ростов и Новгород — севернее. Ну, и какое же естественное отношение они имеют к Киеву? При чем здесь «феодальная раздробленность» или даже демоническая душа Святополка? Нетрудно предположить, что после смерти Владимира Святополк просто отстаивал независимость украинских народов, тюрко-германских, а Ярослав — империю. Да, но какое же отношение к конфликту имели сожженные церкви? А ведь имели — иначе Ярослав не стал бы их жечь после изгнания из Киева Святополка.

Нетрудно догадаться, что присланные из Византии попы русского языка не знали и, соответственно, служили на греческом языке. Возможно, Святополку было все равно, на каком языке идет служба церковная, но для политической выгоды от принятия христианства, объединения громадной империи, вести службы следовало именно на русском языке, а не на греческом или любом ином. И разумеется, еллинские бесовники были изгнаны, церкви византийские сожжены, а служба отныне пошла исключительно на русском языке. Доказательством этому является то странное обстоятельство, что католики не принимали Ярослава за византийского схизматика: он отдал свою дочку замуж во Францию, за Генриха I, и брак состоялся. Случилось это незадолго до официального раскола (1054), но на деле раскол оформился уже во времена патриарха Фотия, а то и раньше, и потом только углублялся. Наши же особенного участия в священных распрях не принимали: им одинаково были далеки и близки как греки, так и латиняне. Династические браки с католиками заключались и после раскола — никого это особенно не тревожило ни у нас, ни даже у католиков. Были равные браки и с византийцами. Скажем, Владимир Мономах был сыном гречанки, дочери византийского императора Константина Мономаха, но женат был на англичанке, тоже, конечно, королевской дочке. Ничего подобного бы не было, если бы Ярослав в свое время не вытравил с корнем еллинское бесование или допустил бы победу латинского.

Сожженные церкви еллинские, безусловно, относятся к кровавому конфликту, возникшему на национальной почве. Дело было, конечно, не только в службе на еллинском языке и иконах никому не нужных греческих и римских святых, но все это имело значение, если уж Ярослав после победы над Святополком сжег церкви в Киеве. Свои же святые у нас появились, вероятно, тотчас же после победы Ярослава — Борис и Глеб, а чуть позже Владимир. Появились, разумеется, и свои демоны, прежде всего Святополк.

Второй важной целью искоренения еллинского бесования стала организованная Ярославом система власти — теократия, священноначалие, чего не было ни в Византии, ни у католиков. И у греков, и у латинян власть могла быть разделена на духовную и светскую, у нас — нет. Вот первое летописное сообщение, которое указывает на наличие у нас теократии:

В лето 6559 (1051) постави Ярославъ Лариона митрополитомь русина въ святей Софьи, собравъ епископы.


Там же, стр. 68.

Это значит, что Ярослав выступил также как глава Церкви, единый глава двух ветвей власти — духовной и светской. В Византии помимо императора был патриарх, а у католиков — папа; у нас же верховный глава Церкви просто не нужен был. Скажем, после падения Византии (1453) прошло более ста лет до введения у нас патриаршества (1589), должности верховного главы Церкви. И весьма примечательно, что это случилось всего через четыре года смерти последнего настоящего халифа — Ивана Грозного. Он, разумеется, сам руководил Церковью.

Закрепил теократическую систему власти поставленный Ярославом митрополит Ларион в его Слове о законе и благодати. Помимо обоснования слабости хазарского иудаизма, мешавшего, очевидно, выстраиваемой теократической системе, Ларион провозгласил существующую власть священной, в частности — Владимира равноапостольным святым. Это было очень важно — священный исток власти.

Построенная Ярославом теократическая система нравилась, вероятно, не всем: намек на ее критику можно уловить в Слове о полку Игореве, см. ст. «Главные художественные образы Слова о полку Игореве».

Суть нашей теократии состоит, по-видимому, в том, что поступки можно было совершать исключительно богоугодные, а богоугодный поступок или нет, решал священник. Чтобы совершить любой поступок, не только политический, нужно было благословиться у священника, а если благословения священного не было, то и поступок был невозможен — если, конечно, человек не хотел оказаться в блудилище бесовском. Князья благословлялись у епископов, правда и ставили епископов часто высшие князья. Несмотря на это, проблемы с благословением возникали:

[1246] Смысливши о себе великым разумомъ, Александръ князь абие [тотчас] иде къ епископу Кирилу, и поведа ему речь свою [дело]: отче, яко [мол] хочу ити к цесарю в Орду. Епископъ же Кирилъ благослови его со всем своимъ сбором.


Новгородская Первая летопись старшего и младшего изводов. Рязань: Александрия, Узорочье, 2001, стр. 304. // Русские летописи. Т. 10.

Речь идет об Александре Невском, Новгородском князе в то время, который поехал благословляться в Ростов, к епископу Кириллу, обязанному должностью его отцу. Это значит, что бывший тогда Новгородским архиепископом Спиридон отказался благословить Александра. И заставить Спиридона благословить никак нельзя было — в блудилище бесовском окажешься. Нет, проще уж было в Ростов съездить…

В тонкостях система государственной власти, к сожалению, нам не известна, но известные ее черты, например принятие некоторыми князьями монашества перед смертью, позволяют заключить, что система была теократическая. Да, разумеется, поступки со времен Ярослава совершались не только богоугодные, но это было вопреки правилам. Скажем, по правилам у нас едва ли был возможен крестовый поход, как во Франции, так как едва ли хоть один епископ благословил бы безумие (французов никто и не благословлял — сами пошли). Невозможна была по той же причине и внутренняя резня еретиков, как в той же Франции, да и еретики невозможны были по той же причине: кто же добровольно в блудилище бесовское сунется? Еретики появились лишь с ослаблением теократии, уже в четырнадцатом веке.

Теократия наша не отрицала демократии — просто соборы проводились в рамках церковной организации, а не светской, скажем боярской думы или городского веча. Можно даже сказать, что теократия наша опиралась на демократию через соборное принятие решений. Иной раз можно встретить сообщения, что тот или иной князь был принужден горожанами к исполнению принятого ими решения. Например, в истоке построения теократии так случилось с самим Ярославом Мудрым, который, стало быть, признавал этот закон и, вероятно, основывал на нем свою систему теократической власти:

[1018] Ярославу же прибегшю Новугороду, и хотяше бежати за море, и посадникъ Коснятинъ, сынъ Добрынь, с новгородьци расекоша лодье Ярославле, рекуще: «Хочемъ ся и еще бити съ Болеславомъ и съ Святополкомъ».


Повесть временных лет, стр. 63.

Теократия наша не препятствовала иностранцам занимать даже епископские должности, скажем грекам, однако ни греческий патриарх, ни какой собор греческий назначить этих людей на должность не мог. Церковь наша подчинялась только нашей светской власти, а точнее — разницы между властями практически не было, Церковь и государство составляли одно и то же. Это был, пожалуй, главный политический итог принятия христианства.

Вероятно, теократия возникла у нас не на пустом месте: прежде государство тоже было в той или иной степени теократично. Владимир, например, до своего увлечения христианством действовал совершенно так же, как Ярослав Мудрый, т.е. как главный жрец:

[980] И нача княжити Володимеръ въ Киеве единъ, и постави кумиры на холму вне двора теремного: Перуна деревяна, а главу его сребрену, а усъ златъ, и Хърса, Дажьбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь. И жряху имъ, наричюще я богы…


Там же, стр. 37.

К сожалению, здесь Хорс нагло приписан к ряду богов склонными ко лжи «истинными православными христианами»: такого языческого бога не было, см. ст. «Хорс», а появился он у «истинных православных христиан» только после неверного прочтения Слова о полку Игореве.

Теократия в идеале представляет собой, безусловно, высший тип государственного объединения людей — на основаниях нравственности. Ни безнравственные законы, ни безнравственные поступки в теократии невозможны как правило — если, конечно, не было узурпации власти и дальнейшего отказа от теократической системы, в частности от нравственных деяний, богоугодных. Теократия представляет собой принцип, обратный атеистическому, который прекрасно выразил один из героев Достоевского: если Бога нет, то все позволено. Принцип теократии выше назван: позволены только богоугодные поступки, нравственные, достойные благословения пастырского.

Стало быть, приемлемая форма государственного христианства у нас была установлена только с четвертой попытки: первая попытка была осуществлена неизвестными лицами в Новгороде, вторая — Ольгой, третья — Владимиром, и последняя — Ярославом Мудрым, который закономерно стал родоначальником почти всех русских князей. Введенная Ярославом теократия просуществовала вместе с царственными его потомками до Ивана Грозного, более пятисот лет, породив значительную религиозную культуру. Христианство, конечно, не ушло в небытие вместе с Иваном Грозным, однако постепенно оно перестало быть государственным, всенародным и ведущим в культуре, уступив место науке или даже тому, что мы полагаем наукой.

Тоже интересно:

  1. Истоки Руси
  2. Княгиня Ольга
  3. Третий Рим
  4. Иисус Христос
  5. Понтий Пилат

Зову живых